Селия Фридман 
Восход черного солнца

Холодный огонь – 1

OCR &amp; spellcheck by HarryFan, 23 May 2002Центрополиграф; Москва; 1997
Селия Фридман
Восход черного солнца

Автор хотел бы поблагодарить также следующих людей за их внутреннее видение, вдохновение и, пожалуй, это главное, жизненно важную духовную поддержку на всех этапах создания романа: Джин Бойл, Адама Бреслоу, Кристину Камерун, Тома Дейтца, Нэнси Фридман, Боба Грина, Джона Хаппа, Дэлоса Уилера, Карен Мартакос, Робина Митчела, Стива Раппорта, Вики Шарп, Майка Стивенса, Сару Стрикленд, Марка Сандерлина и Гленн Зиновия.
Эта книга посвящается в первую очередь Рику Умбаху, благодаря которому возник замысел написать роман, а также Кэлии Оуэнс, Линде Гилберт, Лори Кук, Дэвиду Макдональду, Джо и Регине Харлей, сделавшим все, чтобы замысел воплотился в жизнь. И Бетси Уоллхейм, чьи критические замечания, впрочем, как и всегда, были поистине «на вес золота».

ПРОЛОГ

Она не понимала, почему боится ехать домой.
Замок был уже совсем рядом, и вид знакомых стен должен был бы подействовать на нее успокаивающе. Ведь ей всегда нравился как выстроенный мужем несколько старомодный дом, так и его обитатели. Светлый, цвета слоновой кости дворец Владетеля Меренты представлял собой здание в духе фантазий Возрождения, однако призванные внушать невольное благоговение — как, например, в королевской резиденции — привычные элементы отвесной готической архитектуры были расставлены в нем так ловко, что среди хитросплетения каменных стрельчатых арок и шпилей укрывался по-настоящему уютный дом, в чем в очередной раз проявился безупречный вкус ее мужа.
Она осадила коня, заставила его застыть на месте и попыталась установить источник своей тревоги. И как и всегда, ничего не вышло. Как бы ей хотелось так же легко выделять и анализировать свои ощущения, как это делает ее муж! Он просто взглянул бы на замок и сказал: «Там, да? Это демонята вышли в ночь побаловаться. Их влияние ты и почувствовала». Или: «Потоки этой ночью нестабильны, понятно, почему ты нервничаешь». Или выдал бы любое другое объяснение, целиком зависящее от его особого видения, которое без труда расчленяет причины ее дискомфорта в маленькие, доступные пониманию события, с которыми можно быстро разобраться и забыть.
Солнце уже село. Возможно, все дело именно в этом. Белое яркое солнце, лучи которого дочиста отмывают землю от всевозможной нечисти, ушло. За ним в свою западную могилу последовала и Кора. Остались лишь несколько звезд. Но и их скоро поглотит тьма. Все, что пряталось от дневного света, оживало, воплощая худшие кошмары, которыми люди сами себя запугивают, населяя ими ночь. Она взглянула на небо и вздрогнула. Не было видно даже лун Эрны: две из них уже зашли, а самая маленькая еще не показалась. Скоро наступит такая тьма, которую мир земного типа едва ли может знать. «Истинная ночь», как сказал бы муж. Крайне редкое, почти небывалое стечение обстоятельств для мира, находящегося у самого сердца Галактики.
Ночь власти.
Она тронула коня с места и постаралась уйти в воспоминания о своей семье, борясь с тревогой, охватывавшей ее все сильнее и сильнее с первых же шагов, как она выехала из Бэлломи какой-то час назад. Ее дочь, пятилетняя Алике, уже освоила азы верховой езды и в восторге каталась без седла на маленьких лошадках замка всякий раз, как позволяли родители. Девятилетний Тори явно унаследовал от отца жгучее любопытство, и его в любой момент можно было обнаружить в самом невероятном месте за каким-нибудь малодозволенным делом. А чего стоит старший, Эрик, гордый обладатель одиннадцатилетнего жизненного опыта, уже практикующий свои чары на всей замковой прислуге! Только он перенял способности отца, которые еще послужат ему, когда он получит отцовские земли и титул: за время правления Владетель одними своими чарами отвадил от их вотчины множество врагов.
Что же касается ее мужа, самого Владетеля… Она любила его со страстью, граничащей с болью, и почитала не меньше, чем любой подданный. Это был идеалист, который с первой же встречи поразил ее воображение, увлек своими мечтами о Возрождении и склонил на свою сторону, пока король и Церковь обманными путями лишали его всех заслуг. Молодой гений, он обратил войны Ганнона в настоящий триумф, поскольку содействовал объединению всех населенных людьми земель. Он вывел псевдоконей из одной местной породы, почти неотличимых от настоящих коней Земли, направив их естественную эволюцию по такому пути, что всеобщему изумлению не было предела. А его псевдокошки охотились на местных грызунов с истинно кошачьим рвением, не обращая внимания на вредных насекомых, служивших излюбленной добычей для их предков. Всего через два поколения их шерсть и даже поведение на охоте стали полностью соответствовать кошачьим, как он и обещал.
Она искренне верила, что нет ничего, что ее муж не смог бы совершить, если это придет ему в голову… Возможно, это ее и пугало.
Когда она въехала во двор замка, тот был пуст, и это еще больше встревожило ее. Дети обычно встречали мать, когда она возвращалась домой в сумерках. Выбегая из дома, как маленькие разыгравшиеся котята, они засыпали ее вопросами, просьбами и подвергали тщательнейшему досмотру, не успевала она и рта открыть. Но сегодня их не было. Это смутило ее, и, передавая поводья груму, она с притворным безразличием поинтересовалась, где дети.
— С отцом, ваша светлость… — Грум придержал стремя, пока она спешивалась. — Думаю, в подземелье.
Подземелье. Она постаралась не показать, как ее обдало холодом от этих слов, и направилась сквозь вечерние тени к главному входу. Подземелье… «Там только библиотека, — говорила она себе, — коллекция земных редкостей и его кабинет. Ничего более. И если дети с ним… Это страшно, но не слишком. В конце концов, они унаследуют замок и все, что в нем есть. Почему бы им и не ознакомиться с его обустройством?»
Тем не менее холод пробрал ее до глубины костей, едва она вошла под прохладные каменные своды, и только осознание того, что этот холод гнездится внутри нее самой, в сердце ее страха, заставило ее сбросить плащ и теплую тунику в руки служанке.
— Вам записка, — сообщила та. — Его Превосходительство велел передать это вам, как только вы приедете.
Она взяла пакет слегка дрожащей рукой и поблагодарила. «Я не стану читать это здесь», — приказала она себе. В холле рядом вполне можно было уединиться. И только плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, она вынула из конверта сложенный лист бумаги и прочитала записку мужа.
«Пожалуйста, зайди ко мне, — писал Владетель, — как можно скорее. В мастерскую внизу». Кроме этих слов там были лишь оттиск его фамильного герба вверху да вязь инициалов подписи внизу, но она хорошо понимала, читая, как много скрыто между строк… И что ей не хватит интуиции, чтобы прочесть укрытое, а потому придется спускаться, так ничего и не узнав заранее.
Она мельком взглянула в огромное зеркало — главный предмет обстановки в этой комнате с низким потолком — и подумала, не стоит ли переодеться перед тем, как появиться перед мужем. Ее платье, выдержанное в стиле Возрождения, за день измялось и покрылось пылью, и его теплый кремовый оттенок внизу стал почти ржавым, потемнев от здешней красной глины. Хотя кое-где прикрытый плотной верхней туникой Владетельницы легкий шерстяной ворс платья оставался чистым. Она вынула несколько шпилек из прически, и волна червонно-золотых локонов упала на плечи и спину. Владетель любит ее волосы, этот наряд, он любит ее, говорила она себе, и никогда и никому не позволит ее обидеть. Она привела в порядок прическу, чуть взбив локоны, чтобы они выглядели пышнее, и влажной салфеткой отерла пыль с лица. Этого хватит. Этого должно хватить, если он хочет видеть ее как можно скорее.
Преисполненная дурными предчувствиями, она спустилась по винтовой лестнице, которая вела в подземелья.
Пустую библиотеку освещала одна-единственная свеча. «Зажжена давно, — подумала она, отметив длину свечи, — значит, он провел здесь почти весь день». Все стены библиотеки были заставлены стеллажами с книгами, излагавшими историю человечества со времен Первого Жертвоприношения до нынешних дней, — исписанные мелким, робким почерком первых поселенцев, напечатанные грубым шрифтом на первых печатных станках Эрны или старательно скопированные из древнего святого писания, с правописанием и стилем изложения, которые были в ходу на далекой материнской планете в давние полузабытые времена. Она также легко узнала кожаные переплеты двенадцатитомного трактата мужа по военному искусству и не столь солидно оформленные записи по овладению магией.
«Только не называй это магией, — сказал бы он, — это в корне неверно. Волшебство так же естественно для этого мира, как вода и воздух для планеты наших предков, но до тех пор, пока мы не избавимся до конца от унаследованных нами предрассудков, мы не в силах изучать, познавать и управлять им».
Следом за этими книгами шли церковные руководства. «Все из-за них, — внезапно разозлилась она, — все потому, что они его отвергли. Лицемерные ублюдки!» А ведь добрая половина их постулатов взята из его философии, это его гениальный ум дал их религиозным мечтам обоснование, превратив Церковь, основанную лишь на вере, в нечто, способное просуществовать — и господствовать — века, способное, в конце концов, усмирить Фэа и дать мир планете, которая редко знавала что-либо, кроме хаоса.
Но мечты клириков, как оказалось, существенно отличались от его устремлений, и недавно они едва не прокляли его. «И это после того, как они заставили его сражаться в их войнах! — подумала она со злостью. — Учредить их Церковь во всех землях и прочно утвердить их власть в царстве человеческого воображения…» Ее трясло от гнева. Это церковники его изменили. Медленно, но верно они взрастили в нем первые зерна тьмы, методично навешивая на него цепи титулов и званий. Рыцарь Королевства. Глава Ордена Золотого Пламени. Пророк Закона Церкви.
«И проклят как колдун, — горько думала она, — осужден на адские муки — или на что-то немногим лучшее — всего лишь потому, что хочет повелевать той Силой, которая одолевала нас все эти годы. Той Силой, которая стоила нам нашего наследия, которая расправилась с нашими предками-колонистами… Грех ли это, лицемерные самоуверенные ублюдки? Такой ли грех, что стоит разрыва с одним из лучших ваших проповедников?»
Она глубоко вздохнула и постаралась успокоиться. Сейчас она должна быть сильной вдвойне. Достаточно сильной, чтобы оградить его от страха преисподней и даже чего-то худшего, непреодолимого. Он мог бы годами проклинать новую церковную доктрину, а она никак не задевала бы его, но однажды тело подвело своего хозяина. Прошлой весной как-то ночью его нашли лежащим на земле. Невидимые стальные обручи стискивали его тело, а сердце из последних сил боролось за жизнь. Позже он смог с притворным спокойствием отметить, что причина поражения крылась в его наследии. Это пока неподвластно его мастерству, но он найдет выход.
Но Владетельница знала, что это ему не удалось. В двадцать девять лет он посмотрел Смерти в лицо, и это навсегда изменило его. Он мог совершить столь многое, но теперь Смерть осенила его своим крылом…
Она не успела коснуться двери, как та приоткрылась. Перед Владетельницей стоял ее муж, освещенный сзади лампой. На нем была темно-синяя шелковая туника с глубокими разрезами по бокам, открывающими стройные ноги в серых лосинах и мягких кожаных сапогах. Его лицо было красиво и спокойно, как и всегда. Изящные тонкие черты казались бы слишком женственными у любого другого. Унаследованная от матери красота делала этого мужчину почти нереально прекрасным, и любые душевные бури скрывались за безмятежным лицом ангела. Владетель мягко поцеловал ее, но она вдруг почувствовала его отчужденность. Когда он отступил, приглашая жену войти, Владетельница с внезапной ясностью разглядела в глубине его глаз то, чего она больше всего боялась. От чего не было спасения, к чему она даже не могла прикоснуться. Что было надежно укрыто заслонами, порожденными страхом, преодолеть которые обычная женщина не в силах.
— Дети, — прошептала она. Сама темнота в комнате, казалось, заставляла говорить тихо. — Где дети?
— Мы пойдем к ним, — пообещал он. Что-то мелькнуло в его глазах — любовь или боль — и погасло. Остался только холод отчуждения. Владетель взял лампу с угла письменного стола и позвал: — Идем.
Он открыл дверь в глубине комнаты, и Владетельница вошла вслед за ним в кабинет. Реликвии времен первопоселенцев мерцали за стеклами витрин в отраженном свете лампы как маленькие звезды… Образцы неизвестных материалов, служивших когда-то каким-то неведомым целям… Мягкий серебряный диск, который по привычке называли книгой, хотя как это можно было прочесть, оставалось тайной даже для ее мужа… Фрагменты футляров, размером с ладонь, в которых, говорят, умещалась целая библиотека… Металлическая сеточка размером с ноготь, работавшая как подобие человеческого мозга…
Тут приоткрылась дверь в дальней стене кабинета, и из проема ощутимо дохнуло холодом. Она поймала взгляд мужа и поразилась безжизненной холодности, мертвому спокойствию этих глаз. И женщина с ужасающей определенностью поняла, что он пересек некую безымянную, неуловимую грань и взирал на нее теперь из бездны столь темной и безнадежной, что человеческая суть полностью затерялась в ее глубинах.
— Идем, — прошептал он.
Владетельница ощутила окружающее ее Фэа, покорное воле мужа. Эта сила увлекала вперед, за ним, через дверь, которой она раньше никогда не замечала. Потоки воды некогда промыли в скале, на которой стоял замок, огромную пещеру, оставив лишь узкий мостик из сверкающего камня, дугой изгибавшийся над бездной. Владетель тихо проговорил что-то, и, когда они пошли по мосту через пропасть, волшебная сила сделала их поступь легкой и уверенной. Глубоко внизу, в темной бездне, плескалась вода, и время от времени капли срывались с потолка и летели вниз, в невидимое озеро.
«Откажись от этого, муж мой! Отвергни тьму и вернись к нам — твоей жене, детям, Церкви. Вернись к своим мечтам, подними меч веры и возвратись к свету дня!» — молила Владетельница. Но здесь, как и на поверхности земли, властвовала истинная ночь, и тени преисподней неохотно уступали дорогу маленькому светильнику в руке Владетеля, мгновенно смыкаясь за его спиной.
Выточенный водой мост упирался в широкий скальный выступ. Владетель немного отступил в сторону, пропуская жену вперед, в тесный проход под аркой. Женщина дрожала. Что бы ни отыскал он в этой бездне, оно было здесь. Оно поджидало ее. Это Знание, безусловно, было порождением волшебства.
И вот Владетель шагнул за ней, подняв лампу, и она увидела.
— Боже мой!.. Тори!.. Алике!..
Они лежали у дальней стены, за россыпью каменных плит, загромождавших почти всю маленькую пещеру. Оба, белые как снег, безжизненными глазами смотрели в небытие. Владетельница медленно шла к ним, не желая верить тому, что видит. «Пусть я проснусь, — взывала она безмолвно, — пусть это все окажется сном, пусть это никогда не случится…» Ее дети. Мертвы. Его  дети. Она посмотрела мужу прямо в глаза, такие холодные, что, казалось, никогда не были человеческими.
Она долго не могла вымолвить ни слова, но наконец прошептала:
— Зачем?
— Мне нужно время, — ответил он. Боль звучала в его голосе, глубоко скрытая боль и, возможно, страх. Но сомнения не было. И не было сожаления. Ничего, что чувствовал бы ее прежний муж на месте этого холодного незнакомца. — Время, Алмея. И нет другого способа обрести его.
— Ты любил их!
Он медленно кивнул и закрыл глаза. На миг — только на миг — призрак прежнего Владетеля предстал перед ней.
— Да, я любил их, — согласился он. — Как люблю и тебя. — Призрак исчез, едва Владетель вновь открыл глаза и посмотрел на нее. — Если бы это было не так, все, что я сделал, не имело бы смысла.
Ей хотелось кричать, но она не смогла выдавить из себя ни звука. «Это кошмар, — уверяла она саму себя, — это все просто кошмар, и нужно поскорее проснуться. Проснуться! Проснуться…»
Владетель мягко и сильно обнял ее за плечи, усадил на грубую плиту рядом с детьми. Затем медленно уложил ее навзничь на шершавый камень. Оцепеневшая Алмея чувствовала, что муж сжимает ее тело так, что она не может даже пошевелиться. В душе ее бурлил протест, стремившийся вылиться в обещания, увещевания, отчаянные просьбы, но голос отказывался служить. Несчастная женщина могла только в ужасе в абсолютной тишине смотреть, как ее муж снова закрыл глаза и как он борется с бушующим океаном Фэа, обуздывая его и заставляя служить себе… в приготовлении к главному действию на Эрне. Жертвоприношению.
Наконец Владетель открыл глаза, и, когда он посмотрел на жену, они влажно блестели. Алмея с удивлением поняла, что он плачет.
— Я люблю тебя, — произнес Владетель. — Больше всего на свете, включая саму жизнь. И я бы с радостью отдал ради тебя жизнь — в другое время. Но не сейчас, когда они открыли передо мной преисподнюю и толкают меня туда той самой силой, пользоваться которой научил их я. Слишком много молитв, Алмея! Слишком многие умы проклинают мое дело. А эта планета очень изменчива и чувствительна к таким вещам. Мне нужно время, — повторил он, как будто это все объясняло. Как будто это оправдывало убийство их детей.
— Он осторожно погладил жену по волосам, сдвинул упавшие на глаза пряди, и она увидела в его узкой руке длинный нож.
— Тебе уготовано такое безмятежное посмертие, какого я никогда не узнаю, — мягко пообещал Владетель. — Я извиняюсь за боль, которую тебе придется пережить, чтобы я смог отправить тебя туда. Это необходимая часть процесса. — Он убрал руку с ее лба, и перед глазами Алмеи сверкнуло лезвие. — Я приношу в жертву не твое тело, — зазвучал его холодный голос в окутывавшей их тьме, — но мою человеческую суть.
И вот нож скользнул вниз, и Алмея наконец обрела голос. В этом крике прозвучало все: его имя, призывы к его любви, мольбы — но было слишком поздно. Стало слишком поздно, как только опустилась истинная ночь.
И никто ничего не услышал.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГОРОД ТЕНЕЙ

1

Дэмьен Килканнон Райс производил впечатление человека, способного справиться с неприятностями, поэтому неприятности обычно обходили его стороной. Его мощный торс состоял, казалось, из одних мускулов, крепким рукам приходилось часто сражаться, даже слишком часто. Плечи без особого труда выдерживали тяжесть огромного меча в толстых кожаных ножнах, хотя покрытая пылью шерстяная рубашка и облепленные грязью высокие сапоги указывали на то, что путешествие было долгим и трудным и Дэмьен наверняка устал. Его кожа обгорала под солнцем, шелушилась и заживала, снова и снова обгорала с таким постоянством, что теперь имела вид грубовыделанной дубленой шкуры. Руки, легко придерживавшие крепкие кожаные поводья, покраснели от сухого и холодного ветра Разделяющих гор. В общем, с таким человеком следовало считаться… И поскольку грабители и убийцы окраин Джаггернаута предпочитали нападать на более беззубые жертвы, он целым и невредимым миновал переполненные всяким отребьем западные предместья, прежде чем попал в центр города.
Джаггернаут. Дэмьен упивался его пыльным воздухом, звуками его названия, самим его существованием. Наконец-то он добрался. После столь долгой дороги, что он почти позабыл о цели своего путешествия, позабыл, что вообще существует что-нибудь, кроме самой дороги. И вот город принял его в свои объятия; вначале показались деревянные домишки окраин, а потом и каменные здания, и узкие мощеные улицы собственно города, поднимающиеся широкими каменными террасами навстречу тусклым солнечным лучам. Этого было вполне достаточно, чтобы Дэмьен забыл, чего ему стоило добраться сюда и почему для такого важного предприятия выбрали именно его.
«Черт возьми! — равнодушно думал он. — Просто никто не был настолько глуп, чтобы рискнуть». Килканнон с ухмылкой представил себе, как кто-нибудь из старейшин Ганджи преодолевает путь из западных краев на восток — переваливает через опаснейшие хребты, сражается с ужасными чудовищами, населяющими те холодные вершины, отважно встречает дикое Фэа и все, что оно порождает, вплоть до собственных кошмарных сновидений, внезапно обретающих плоть, — но различные части этой картины, подобно граням грубо сработанного Исцеления, никак не желали сложиться в единое целое. Вообще-то они могли бы согласиться отправиться в путь, если бы до города удалось добраться морем. Но в этом тоже был свой риск, и Дэмьен предпочел встретиться с ужасами, с которыми можно сражаться, чем с неотвратимой разрушительной мощью цунами Эрны.
Он не спеша ехал по городским улицам, стремясь получше рассмотреть место, куда прибыл. Хотя на город уже опускалась ночь, улицы были многолюдны, как базар Ганджи в полдень. «Поистине странные обычаи, — размышлял Дэмьен, — для людей, живущих так близко от средоточия зла». Дома, в Ганджи, торговцы закрывали ставни на окнах своих лавок еще до наступления сумерек и творили охранные знаки при одной мысли о закате Коры. Ночи в это время года бывают темными, и только одна луна освещает землю бледными лучами. А вскоре и вовсе должна наступить истинная ночь, когда все создания тьмы и процветающие во тьме выйдут на охоту, чтобы заполучить кровь, или мужское семя, или грехи, или отчаяние, или что-нибудь другое, необходимое для их существования, и будут искать это очень и очень настойчиво. Только безнадежный глупец выйдет в такую ночь безоружным. «Вероятно, — думал Дэмьен, — у людей, живущих возле самого сердца этой тьмы, от постоянной угрозы притупилось чувство опасности».
Или подобное поведение диктуется чем-то вроде чувства безопасности толпы — в таком большом городе не имеет значения, сколько жертв соберет ночь, все равно достаточно шансов, что это будешь не ты?
Вдруг что-то привлекло внимание Дэмьена. Он резко остановился. Его трехпалый скакун встревоженно захрапел. Дэмьен тихо рассмеялся и похлопал коня по холке.
— Здесь безопасно, старый друг. — И предусмотрительно добавил: — Во всяком случае пока.
Спешившись, он повел пятнистого зверя через улицу, к месту, которое привлекло его внимание. Это был маленький магазинчик с навесом над витриной. Угасающий солнечный свет отражался от вывески огненными брызгами. Сияющие золотые буквы сообщали: «Колдовская Лавка. Постоянно проживающий Магистр Знаний. Обращаться в любое время».
Дэмьен покосился на быстро темнеющую улицу. Ночь вступала в полную силу, и один Бог знает, чем это обернется. Благоразумный человек нашел бы гостиницу, сложил бы там свои вещи, поставил бы коня в стойло, позаботился о своем багаже… Но когда это Дэмьен Килканнон поступал благоразумно, особенно когда им овладевало любопытство? Путник чуть задержался, чтобы снять с седла наиболее ценную поклажу — собственно говоря, одну-единственную сумку — и привязать коня к ограде, и решительно шагнул в дверь.
В иной мир. Угасающий дневной свет уступил место оранжевому и янтарному мерцанию ламп с цветными плафонами. Дерево теплых тонов дополняло ощущение гармонии. Дэмьен почувствовал, как его утомленные долгим путешествием мышцы расслабились, едва он ступил под крышу, но воздействие на посетителя было оказано столь искусно, что определить источник чар не представилось возможным.
Чего здесь только не было! Бесчисленные полки, открытые ларцы и стеллажи, которые тянулись вдоль стен магазина, буквально ломились под тяжестью удивительнейших вещей, среди которых не было двух одинаковых. Кое-что было знакомо Дэмьену, если не в частностях, то хотя бы внешне. Оружие, например: его наметанный глаз охватил все — от клинков до пистолетов, от простых мечей, какие он предпочитал сам, до заковыристых диковинок, для которых требуется порох в мерных дозах, хотя можно обойтись и без него. Любые хозяйственные мелочи, какие только можно вообразить. Книги, закладки и подставки для книг, перья и бумага. Но некоторые вещи были, без всякого сомнения, Сотворены: талисманы с выгравированными на них старинными Земными знаками, замысловатые обереги с переплетениями узелков, а также травы, пряности, ароматические масла и прочие снадобья, необходимые для усиления эффекта.
Магазин эксцентричных подарков или обыкновенная бакалея? Дэмьен прочел несколько этикеток и в изумлении покачал головой. Неужели все окружающие его предметы действительно Сотворены? Возможно ли это? Что за фантастическая галантерея!
А в центре комнаты, за стеклянным прилавком, заваленным десятками книг, отделявшим общий зал от закутка, который явно служил справочной библиотекой, стоял человек, внимательно просматривавший какие-то записи. Мужчина был довольно бледен, что на западе редкость, но Дэмьену это не показалось странным, несмотря на явный контраст с темным цветом глаз, волос и одежды. Вероятно, это имело не большее значение, чем то, что мужчина работал ночью. В городе, где жизнь бьет ключом с вечера до утра, это вполне нормально.
Заметив посетителя, мужчина приподнял очки в тонкой металлической оправе, затем снял их. Дэмьен заметил отблеск магических символов, тонко вырезанных в центре чистых стеклянных пластинок.
— Добро пожаловать, — любезно поздоровался хозяин. — Чем могу быть полезен?
Прилавок переполняло множество самых причудливых вещиц: сердечки из стеганой тафты, маленькие ситцевые мешочки с бантиками-розочками, обереги в виде массивных медальонов и чаши с гравировкой на сексуальные темы. Ко всему прилагались этикетки. И если то, что на них было написано, правда…
— Они все действительно Сотворены? — спросил Дэмьен.
Мужчина в черном почти механически кивнул, как будто такие вопросы он слышал каждый день.
— Удостоверено экспертом, леди Си. Каждый предмет в магазине Сотворен посредством Фэа для определенных целей. Результат гарантирован в большинстве случаев. Что именно вас интересует?
Дэмьен собрался уже ответить, как вдруг в дальней стене распахнулась дверь, до того совершенно незаметная за окружавшими ее горами книг или, может быть, спрятанная с помощью Творения? В комнату проскользнула женщина, ее глаза сияли торжеством.
— Нашла! — заявила она.
Ее компаньон театрально вздохнул и захлопнул толстенный том, который только что изучал.
— Хвала богам! Наконец-то.
— Если бы я не наложила на него это проклятое Затмение… — Увидев Дэмьена, женщина запнулась, на ее лице появилась улыбка. — Добрый вечер. Прошу прощения. Я не заметила, что мы не одни.
Невозможно было не ответить на эту очаровательную улыбку.
— Леди Си, я полагаю?
— Если угодно. Сиани Фарадэй.
Она подошла и протянула Дэмьену руку, которую он с удовольствием пожал.
Темные волосы и нежная смуглая кожа замечательно оттеняли большие выразительные глаза и губы, для которых самой естественной была широкая приятная улыбка. От уголков глаз веером расходились тонкие линии морщинок, выдававшие прожитые годы, но мягкость кожи и стройность фигуры говорили совсем о другом. Невозможно было определить ни ее истинный возраст, ни происхождение — она могла принадлежать к любому народу. Как бы то ни было, Дэмьен почувствовал, что эта женщина очень привлекает его.
«Будь честным, Дэмьен. Тебя всегда привлекало все волшебное, и вот перед тобой настоящий посвященный — так какая разница, как она выглядит?»
— Очень приятно, — галантно произнес он. — Дэмьен Килканнон Райс, прибывший из Ганджи-на-Утесах, к вашим услугам.
Она игриво прищурила глаза, как бы намекая, что ей известно, сколько громких титулов он не счел нужным упомянуть. Должно быть, леди Си сотворила над Дэмьеном заклятие Познания, едва увидев его. И то, что он даже не заметил, как это было сделано, много говорило об уровне ее мастерства.
«Это стоит обдумать. Как маг она не просто сильнее большинства, она погружена в магию как никто другой».
Еще Дэмьен вспомнил, где он находится, и подумал о том, каково с такой чуткостью жить в тени Великой Тьмы?
— Вы и есть Магистр Знаний?
Она кивнула:
— Да, это я.
— Это значит, что вы… архивариус?
— Это значит, что я отыскиваю, собираю, Познаю и распространяю самые разные сведения. Как говорили наши предки когда-то, до Великого Жертвоприношения, занимаюсь «организационной работой». За умеренное вознаграждение конечно же.
— Естественно.
— Это значит также, что я обязана сохранять нейтралитет — принимая во внимание, в каких целях используются полученные от меня данные! — Глаза хозяйки заведения озорно блеснули, и она добавила: — Нужно быть очень осмотрительной!
— Это, безусловно, необходимо.
— Еще бы. Мы научились этому на горьком опыте. В давние времена очень многие из так называемых Владык Знаний погибали от рук колдунов, мстивших им за нескромность. Мы научились не принимать ничьей стороны. А люди научились уважать нашу беспристрастность, чтобы пользоваться нашими советами. Не желаете ли что-либо узнать от меня? Или чем мы можем быть вам полезны?
Интересно, насколько глубоко ее Познание проникло в него? Пристально глядя на женщину, Дэмьен произнес:
— Мне нужна здешняя карта Фэа. Найдется у вас такая?
Глаза леди Сиани ярко блеснули, отражая янтарный свет лампы.
— Думаю, да, — последовал простой ответ. Непохоже было, чтобы она насмехалась. — Современную или историческую?
— Современную.
— Тогда я уверена, что у нас есть то, что вам нужно.
Леди Си шагнула назад, обследовала одну из забитых книгами полок и через пару минут вытащила оттуда жесткий пергаментный свиток. Затем она разложила карту на прилавке перед Дэмьеном и придавила углы несколькими вещицами без этикеток, лежавшими рядом, чтобы Дэмьен мог рассмотреть лист.
Он тихонько присвистнул. Потоки магии текли через город в полудюжине направлений, каждый был точно размечен в соответствии с содержанием и тенденциями противоречий. А к северу от города, за хорошо защищенными портами Кали и Сет, пересекая узкий извилистый пролив, разделявший два континента, спираль мощных потоков стягивала центр средоточия силы, обозначенный таким крупным пятном, что Дэмьен с трудом определил его точное местонахождение. Лес? Он удивился, отыскав название района среди бесчисленных пометок. Да, Лес. И пятно в центре его обозначало скопление самого дикого и необузданного Фэа, какое только известно на человеческих континентах. И наиболее опасного. И так близко!
— Вас устроит? — осведомилась женщина.
По тому, как она это произнесла, можно было понять — она знает, что на родине Дэмьена карты Фэа выглядят как обычные дорожные карты с несколькими узкими тропинками. Дэмьен никогда не видел, не мог даже себе представить ничего подобного этой карте.
— Сколько?
— Пятьдесят монет, можно в западном эквиваленте. Или обмен, — добавила леди Си. Дэмьен заинтересованно взглянул на нее. — Очень немногие прибывают сюда из ваших краев, и еще меньше таких, кто одолел Разделяющие горы. Ваши новости и опыт представляют для меня определенную ценность, с профессиональной точки зрения, конечно. Я могла бы обменять то, что вам нужно, на то, что вы знаете.
— За обедом? — вкрадчиво поинтересовался Дэмьен.
Она окинула его долгим взглядом, от залепленных грязью сапог до грубой шерстяной рубахи. Дэмьену показалось, будто он чувствует, как вокруг него возрастает мощность магических потоков, и он понял, что она не просто смотрит, но и Познает его.
— Но вы же, кажется, куда-то ехали? — спросила она, улыбаясь.
Дэмьен пожал плечами.
— У меня еще целая неделя. Они не знают, что я уже здесь, и не узнают, если я им не сообщу. Меня никто не ждет, — заверил он хозяйку.
Леди Сиани кивнула. Затем повернулась к мужчине в черном, который ответил на ее безмолвный вопрос.
— Иди, Си. — Он тоже улыбался. — Я управлюсь с магазином до полуночи. Только вернись до… — Запнувшись на полуслове, он напряженно взглянул на Дэмьена. — До того, как Они придут, ладно?
Женщина кивнула.
— Разумеется. — Из груды бумаг она вынула две вещи: оберег на ленточке и блокнот в матерчатом переплете и подала их мужчине, пояснив: — Когда придет Дез, отдай это ему. Он хотел большего, но… Я могу сделать только это, работая со звездами Коры. Если ему потребуется что-то еще, попытайся убедить его довериться земному волшебству. С этим я могу сделать более подробное Предсказание.
— Хорошо, сделаю все, как прикажешь.
— И еще. Шелла просила оградить ее сына заклятием от опасностей истинной ночи. Я должна сказать, что не смогу этого сделать. И никто не сможет. Лучше всего будет не выпускать его из дома… Она может вернуться и спросить.
— Я объясню ей, Си.
— Вот это, я думаю, подойдет. — Она сняла с вешалки широкий шелковый жакет и улыбнулась Дэмьену. — Вы приглашаете?
— Окажите такую любезность, — отозвался он.
— Тогда давайте пойдем в «Новое Солнце». Вам там понравится. — И Сиани обернулась к своему компаньону: — Я буду там, Зен, если понадоблюсь — позови.
Тот кивнул в ответ. Дэмьен предложил леди Си руку. Она посмотрела на него несколько удивленно — ее явно позабавил этот обычай, — но затем вложила свою маленькую изящную ручку в его ладонь.
— Вы можете оставить там и своего коня, — сообщила она Дэмьену. — Я думаю, местечко покажется вам… интересным.
«Интересным» — это было еще мягко сказано. Гостиница «Новое Солнце» была одной из ряда заведений, окружавших центральную площадь Джаггернаута, лучший кусок недвижимости, какой только можно себе пожелать. Передний зал ресторана выходил прямо на несколько акров аккуратного газона с несколькими деревьями, разделенного на геометрически правильные сегменты ухоженными дорожками. По многочисленным палаткам и эстрадам Дэмьен заключил, что на этой лужайке процветает до двух десятков мелких предпринимателей, вероятно, в течение всего теплого сезона. Это действительно был центр города, и не только географический. А на дальней стороне площади в лунном свете сиял…
Собор. Не затерявшийся среди других культовых зданий, как Большой Собор в Ганджи, но неотъемлемая часть суматошной городской жизни. Дэмьен выбрал столик так, чтобы деревья не закрывали вид на Собор, и громко ахнул от восхищения. Если слухи не лгут, этот храм должен быть старейшим на восточном континенте. Построенный еще во времена Возрождения, он был великолепным памятником неоготического стиля. Арки и опоры, воспаряющие к небесам, кремово-белые стены сверкали в лучах луны и свете фонарей. На фоне темного ночного неба Собор сиял волшебным светом, притягивая к себе верующих, как огонь мошек. По его широким ступеням поднимались десятки — нет, сотни молящихся. Вера паломников обуздывала дикое Фэа, струившееся у их ног, возвращая им спокойствие, безмятежность и надежду. Дэмьен изумленно взирал на это, охваченный благоговением, и думал: «Здесь, в этом диком месте, мечта жива и реальна. Центр порядка, делающий возможной цивилизацию. Если только этим можно управлять в достаточной степени…»
Легкое прикосновение к рукаву напомнило Дэмьену, где и с кем он находится, и он встряхнул головой.
«Потом».
Он заказал ужин на двоих. Местные лакомства, по рекомендации Сиани. Дэмьен решил не спрашивать, как они выглядели, когда были живы. Но, вопреки его предчувствиям, на вкус эти лакомства оказались превосходны, а густой, сладкий эль, которым славился Джаггернаут, доставил особенное удовольствие после месяцев, проведенных на сухарях и воде.
Они беседовали. Расплачиваясь за карту, Дэмьен рассказывал своей спутнице о том, что произошло с ним в дороге, поначалу сильно приукрашивая свои приключения, пока мягкая улыбка женщины не подсказала ему, что это, похоже, бесчестно. Тогда он сообщил ей настоящие новости, менее захватывающие. Пять кораблей потерпели крушение на рифах у Ганджи. При этом погиб дипломат из Топей. Летние бури налетают из пустынных земель так яростно, как будто пески вознамерились захватить весь континент. Цунами. Землетрясения. Политика. Сиани интересовало все, даже самое незначительное и заурядное для рассказчика. Сама же она не сообщила Дэмьену ничего нового, пока он не закончил свой рассказ.
К тому времени, как им принесли десерт, совсем стемнело. Солнце и Кора покинули небосвод; только луна клонилась к закату да несколько мерцающих звезд были еще видны над горизонтом.
— Итак, — промурлыкала леди Си, подкладывая ложечкой в густой пенистый напиток черный сахар, еще одну достопримечательность Джаггернаута, — теперь спрашивайте. Что бы вы хотели узнать прежде всего?
Дэмьену пришло в голову несколько полушутливых реплик, которыми он обменялся бы с любой другой женщиной, но он передумал и отбросил пустое. Когда открыто предлагают информацию — такую ценную возможность глупо тратить на мелкие шутки.
— Лес или ракхи, — предложил он Сиани после недолгого размышления, — по вашему выбору.
На мгновение лицо женщины помрачнело. Гнев? Страх? Дурное предчувствие? Но голос Сиани звучал по-прежнему ровно и мягко, когда она, откинувшись на спинку стула, спросила Дэмьена:
— Далеко идущие планы, не так ли?
— Там, откуда я прибыл, это только легенды. И темные легенды.
— Но вы хотите знать…
— А кто — нет?
— О Лесе? Когда даже мысли о нем открывают путь темному Фэа? Большинство людей постарались бы избежать такого риска.
Лес. То, что Сиани заговорила именно об этом месте, означало, что Лес ее тоже очень беспокоит. Дэмьен почувствовал это еще в начале беседы, еще при первом упоминании о Лесе, хотя и предоставил Сиани выбирать тему самой. Лес, называемый Запретным во всех старинных текстах. Что людям известно о нем, даже здесь? Это средоточие неуправляемого, дикого Фэа, которое в ранние, менее изощренные времена называлось просто злом. Теперь люди знают больше и понимают, что силы, струящиеся по поверхности этой планеты, не содержат в себе ни зла, ни добра — они всего лишь отзывчивы, они откликаются на надежды, страхи, на заклятия и охранительные чары, как и на все другие виды Чародейства, на фантазии, ночные кошмары и тайные желания. Силы эти могут быть полезны, если уметь ими управлять.
Отзываясь на темные человеческие желания, на подавляемые при свете дня недобрые стремления и страсти, Фэа может стать смертоносным. Свидетельство тому — Приземление и ужасная гибель первых колонистов. Свидетельство тому — чудовища, поверженные Дэмьеном в Разделяющих горах, как примеры самых темных созданий человеческого воображения, которые получили новую жизнь и крепкие тела и подстерегают неосторожных среди диких льдов.
Свидетельство тому — Лес.
— Фэа, сосредоточенное в Лесу, трудно подчинить себе из-за того, что его слишком много, — повела рассказ Сиани. — Реагирует оно почти мгновенно. Попросту говоря, достаточно всего лишь подумать о чем-либо, чтобы это произошло. На каждом, кто отважится войти под сень этого Леса, остается темный отпечаток, независимо от его намерений. Каждый, кто гибнет в этом Лесу, делает колдовство еще более могучим. Некогда Церковь попыталась превозмочь колдовство Леса своей верой, — как известно, это была последняя из Великих Войн. Но Лес ответил тем, что вернул им самые темные кошмары с религиозным оттенком. Такая сила предпочитает тайны, хранимые в бессознательном, нашим вполне сознательным устремлениям.
— Но как могут люди жить так близко от Леса? Как могут Джаггернаут, Кали, и Сет, и Джеханн — как эти города могут не только существовать, но и процветать здесь?!
— Посмотри внимательней на свою карту. Лес расположен в самом центре водоворота, где средоточие стихийного Фэа притягивает и понемногу засасывает в себя все недоброе. Почти все, что туда попадает, никогда более не выходит обратно. Иначе мы не смогли бы здесь жить.
— Ты сказала — почти  все…
Женщина кивнула, лицо ее помрачнело.
— В Лесу живет некто — человек или демон, — кто принуждает стихийное Фэа откликаться на темные приказы и заклинания. Легенды утверждают, что он сидит как паук в паутине в самом сердце водоворота Фэа, поджидая очередную жертву, и отнимает все ее силы. И лишь его избранники покидают Лес, чтобы постоянно искать для него новые жертвы.
— Ты говоришь об Охотнике, не так ли?
— Тебе о нем известно?
— Я достаточно часто слышал о нем, пока ехал на восток. И всегда без каких-либо объяснений.
— Это разумно, — заверила его Сиани. — Даже простое разъяснение смысла этого имени открывает колдовской канал. Людей ужасает такое соприкосновение. Это больше, чем просто Охотник. Это наш местный бука, таящийся в темных углах и чуланах, чьим именем пугают непослушных детей. На востоке Охотника боятся больше любой другой земной силы, кроме самого Зла. И пойми меня правильно — в нем действительно слились зло и могущество. Его посланцы охотятся за тенями в городах Востока, выбирая подходящую жертву, чтоб забрать с собой в Лес, — для Охотника, который питается силой пойманных несчастных. Часто его жертвы — молодые, красивые женщины. Говорят, он охотится на них, как на диких животных — где-то там, в центре земель, покорных любому его капризу. Очень немногие из них выжили — или им было позволено выжить для каких-то темных целей, ведомых одному Охотнику. Все они безумны, и смерть для них была бы благом. И обычно они кончают самоубийством вскоре после возвращения…
— Продолжай, — спокойно сказал Дэмьен.
— Это означает, что посланцы Охотника после захода солнца могут принимать человеческий облик. Вот почему сейчас на улицах так редко увидишь одинокую женщину — когда стемнеет, они ходят с охраной или же по нескольку сразу.
— Ты называешь это существо «он». По-твоему, это мужчина?
Сиани ответила не сразу.
— Да, я так считаю. Другие думают иначе.
— Чародей, посвященный?
— Он не может не быть им, не так ли?
— Которого подчинил себе Лес?
Женщина изучающе посмотрела на Дэмьена, как будто тщательно подбирая слова для ответа:
— Возможно, — наконец промолвила она. И, не сводя глаз с собеседника, добавила: — Но я так не думаю.
«Который подчинил себе Лес». Эта мысль потрясла Дэмьена. Вся мощь Церкви была когда-то брошена против безграничного зла в той войне, которая должна была положить конец вообще всем войнам… и безуспешно. Возможно ли, чтобы одному-единственному человеку удалось покорить себе такую мощь, когда тысячи других лишились жизни, пытаясь сделать это?
Вздохнув, он вернулся к действительности. Леди Си спросила счет и накинула на плечи жакет. Неужели они пробыли здесь так долго?
— Уже поздно, — улыбнулась она, извиняясь. — Мне пора возвращаться.
— Чтобы не встретиться с ними ? — Дэмьен постарался выговорить это непринужденно, но ему не удалось скрыть своей тревоги.
Им принесли счет, Дэмьен просмотрел цифры.
— В этом городе девяносто шесть языческих храмов, — тем временем предупредила его Сиани, — девятнадцать чародеев и около тысячи человек, считающих себя колдунами или чем-то вроде этого. Тебе не понравятся ни они, ни то, чем они занимаются. Поэтому не спрашивай.
— Не знаю, не знаю. Вот эта чародейка, к примеру, мне очень даже нравится.
Сиани поглядела на него. Слова Дэмьена явно смутили ее. Наконец она встряхнула головой:
— А ты куда приятнее, чем можно было ожидать.
Он усмехнулся:
— Стараюсь!
— Ты еще будешь в городе некоторое время?
— Если они меня вытерпят.
Женщина не спросила, о ком говорит Дэмьен. Это подтверждало, что она уже об этом знает. Ее Познание действительно было полным, что несколько неожиданно для такого места, как это.
Дэмьен вгляделся в окутанную ночью площадь и подумал о том, что может скрываться в такой темноте.
— Пойдем, — сказал он Сиани и бросил на столик несколько монет, — я провожу тебя до дома.
Если Собор даже издалека выглядел величественно, то вблизи он производил еще более сильное впечатление. Над меньшими арками парили более высокие, пространство между ними заполняла искусная резьба в самых разнообразных стилях. Огромное здание было сплошь покрыто несколькими слоями резных орнаментов, словно архитектор боялся чистого пространства. Но даже если обилие украшений казалось излишним по современным стандартам, это тоже было особенностью архитектуры Собора. Сила архитектуры Возрождения кроется в ее способности поражать зрителя величием.
Дэмьен остановился у подножия широкой лестницы перед входом в Собор и позволил себе открыться для всего, что предполагал найти в этом месте: слитой воедино веры тысяч людей, послушных одному закону; остатков великой мечты, пострадавшей, но не уничтоженной в ужасной войне, которая разделила Церковь и бросила человека на милость стихий этой чужой планеты; надежды, что однажды вера победит колдовство и вся Эрна наконец будет заселена, став безопасной для проживания.
Чувства переполняли Дэмьена, соединяясь с возбуждением от бегущего по жилам тепла из-за выпитого эля, радостью от успешного окончания путешествия, удовольствием от удачно складывающихся отношений с очаровательной женщиной.
— Если бы я не был таким грязным, — обратился он на прощанье к Сиани, — то попытался бы обольстить тебя.
— Если бы ты не был таким грязным, — с улыбкой ответила она, — это могло бы у тебя получиться.
«Великолепное начало», — подумал Дэмьен.
По ступеням Собора все еще спускались прихожане, разделяясь на два потока. Дэмьен не заметил одиноких женщин. Все они собирались в маленькие компании или же уходили в сопровождении мужчин. Даже сюда, на ступени храма Господня, пала тень Охотника.
Но вот последние верующие пожали руку своему священнику и вышли из храма, и огромные изукрашенные ворота стали медленно закрываться, оставляя ночь снаружи. Какое-то время Дэмьен в восхищении рассматривал причудливый узор, украшавший ворота, затем взошел по ступеням и постучал.
В воротах приоткрылась маленькая дверца, и оттуда выглянул человек в одежде священника с маленькой лампой. Дэмьен понимал, что на фоне сверкающих белых ступеней, после множества хорошо одетых прихожан он кажется привратнику, мягко говоря, неряшливым.
— Чего? — грубовато спросил привратник, и в тоне его голоса отчетливо прозвучало: «Закрыто на ночь!» Его подозрительный взгляд скользнул по мечу Дэмьена.
— Храм открыт?
Со вздохом раздражения привратник отступил, давая Дэмьену войти. Да, официально Собор оставался открытым, и любой мог войти, чтобы помолиться. Церковь придерживалась этой традиции и на востоке, и на западе. И если какой-нибудь грубый солдат хочет сделать это в такое время, привратник не имеет права прогнать его. Дэмьен знал это, задавая свой вопрос. Но когда он, пригнувшись, протиснулся через низкую дверцу и оказался в преддверье собственно Собора, привратник предостерегающе тронул его за плечо.
— Оставьте оружие, — холодно произнес он.
Дэмьен был больше удивлен, чем рассержен. Рукоять меча была хорошо видна над его плечом, и золотое навершие с гардой, имитирующей языки пламени, должно было внушить привратнику лучшие манеры. Неужели никто из их Ордена здесь не был так давно, что эти люди ничего не смыслят в их обычаях?
— Его Святейшество у себя? — поинтересовался Дэмьен.
Привратник посмотрел на него так, как будто Дэмьен произнес при нем Проклятие, и отряхнул свой рукав, словно одно присутствие невежи каким-то образом замарало его.
— Святой Отец занят, — резко ответил он. — Приходи утром, в обычное рабочее время, и ты сможешь испросить аудиенцию.
— Передай, что Дэмьен Килканнон Райс уже здесь, — перебил его Дэмьен. — Думаю, он захочет меня увидеть.
Привратник одарил его долгим, недобрым взглядом. Но в конце концов решил, что от этого неприятного гостя будет проще избавиться, исполнив его желание, чем пытаясь выставить вон. Подозвав послушника — улыбчивого юношу с чистыми глазами, — привратник грубо приказал ему:
— Пойди и сообщи Его Святейшеству, если он вообще впустит тебя, в чем я сильно сомневаюсь, что Дэмьен Килканнон Райс требует аудиенции, и немедленно.
Мальчик убежал, охваченный служебным рвением. Чтобы занять время, Дэмьен подошел к двери в само святилище и заглянул в щелку. Он увидел обитые бархатом скамьи, позолоченный алтарь и драгоценную мозаику, изображающую изгнание Пророком Единого Зла во тьму — одну из немногих картин, разрешенных Церковью.
«Хорошо, — подумал Дэмьен, — очень хорошо».
— Отец?
Юноша посыльный вернулся. Он уставился на Дэмьена широко раскрытыми глазами, полными благоговейного страха, когда привратник, явно шокированный, заюлил:
— Примите мои извинения, отец. Мы не знали, кто вы. Конечно же Его Святейшество примет вас.
Юноша повернулся, желая указать дорогу, но Дэмьен мягко отклонил его попытку:
— Не нужно. Я знаю, как пройти. Спасибо, сын мой.
Дэмьен чувствовал изумление мальчика, когда шел по мозаичному полу к тяжелой двери, которая наверняка вела к лестнице. Интересно, что ему наговорили? Дэмьен прислушивался, ожидая услышать шепот или какой-нибудь намек на движение позади, но только когда он достиг лестницы и двери уже закрывались у него за спиной, юноша украдкой поведал привратнику невероятную тайну.
В шепоте его было девять частей благоговейного изумления и лишь одна часть страха:
— Отец Райс — колдун…
Дэмьен тихо рассмеялся, поднимаясь по лестнице.

2

Образ Патриарха: совершенно белые волосы, орлиные черты лица, глаза холодные, пронзительно синие. Строго очерченные тонкие губы, мимолетный проблеск безукоризненных белых зубов. Смуглая кожа, иссушенная и истонченная возрастом. Резкие черты, говорящие о суровости и непреклонности. Его тело, как и лицо, с годами стало скорее жестким, чем слабым. Широкие сильные плечи, с которых каскадом ниспадали волны шелка цвета слоновой кости, скрывая фигуру старика в просторных складках. Сила в каждой черте, даже в манере держаться. Власть.
И что-то еще читалось на его лице, в глазах, в позе и… в голосе, густом баритоне, которому позавидовал бы любой певец. Гнев. Негодование. Отвращение.
Именно этого Дэмьен и ожидал.
— Вы с поручением? — холодно осведомился Патриарх.
Вдоль стен стояли шкафы с книгами, чередующиеся с маленькими окнами с витражными стеклами, которые превращали огни города в тысячи разноцветных искр. Вся обстановка в комнате буквально дышала роскошью: массивный письменный стол красного дерева, подушки малинового бархата на единственном кресле, тоже красного дерева, старинные драпировки и узорчатые ковры — все говорило о богатстве хозяина, осмотрительно и со вкусом используемом. Дэмьен огляделся, безуспешно пытаясь найти место, где можно присесть. Затем положил свой дорожный мешок на край полки и порылся в нем в поисках послания Ее Святейшества. На ближайших книгах осела пыль, поднятая им с мешка. Дэмьен почувствовал неодобрительный взгляд Патриарха даже раньше, чем взглянул ему в лицо.
— Ее Святейшество шлет наилучшие пожелания, — возвестил Дэмьен и достал пергаментный пакет.
Патриарх с минуту разглядывал послание, обратив особое внимание на то, что печать Церкви, подтверждающая его подлинность, расположена с краю, а сам конверт остался открытым. Патриарх поднял взгляд на Дэмьена. Холодные голубые глаза откровенно говорили: «Она доверяет тебе. Я — нет».
Наконец Патриарх развернул послание и углубился в чтение.
«Сила, — отметил Дэмьен, — он прямо-таки излучает силу».
Убедившись, что Патриарх полностью поглощен чтением документа, Дэмьен прошептал ключ к Познанию. Осторожно, очень осторожно — ведь если узнают, что он сейчас и здесь Творит волшебство, можно будет забыть обо всем, что он надеялся совершить. Но произнесенных слов никто не услышал. Фэа легко заструилось вокруг Дэмьена, сплетаясь в картину, которую ему предстояло разгадать. И… да, все обстояло именно так, как он и подозревал. Было бы удивительно, если бы Патриарх знал об этом. Человек старается объяснить свою собственную силу привычными понятиями. Вместо признания, что каждая его мысль вызывает мельчайшие колебания, распространяющиеся в потоках Фэа и изменяющие реальность по его воле. Что вполне естественно в здешних землях. Чародей с врожденными способностями, выбравший профессию, запрещающую ему осознать истинный источник своей власти…
Патриарх кивнул и изящной, ухоженной рукой вложил письмо в конверт.
— Она о вас высокого мнения, — произнес старик, бросив пакет на стол. Фраза, не выражавшая ни одобрения, ни порицания. Хотя Святая Мать написала совершенно ясно: «Это верный человек, он полностью предан нашему делу. Можете положиться на его честь, осторожность и осмотрительность». Патриарх пристально посмотрел на посланника и плотно сжал губы. — Хорошо. Я не обесчещу себя лицемерием, Дэмьен Килканнон Райс. Скажу только, что здесь тебя очень ждали — тебя и твою магию.
Патриарх медленно подошел к окну. Драгоценные кольца сверкнули на его руке, отражая огни города, когда он приоткрыл створку. Постояв немного, молча глядя на ночной город, как будто это помогало ему подобрать слова, старик разразился целой речью:
— С самых ранних лет служил я этой земле… Как только стал достаточно взрослым, чтобы понять, что это за планета и что она делает с людьми, я посвятил свое тело и душу нашему спасению. Это означает верность одному Богу в мире, где тысячи и тысячи божеств требуют поклонения, вознаграждая дешевыми и мелкими чудесами любые жертвы в их честь. Это означает связать себя с Церковью, которая до сих пор не может избавиться от памяти о своем величайшем поражении, когда храмы победителей вырастали, возносились и множились, как саранча. Я выбрал заведомо трудный путь, потому что я верил в это — верю в это, преподобный Райс! — и ни разу не усомнился в своей вере. Или в убежденности, что такая вера необходима, чтобы вернуть человеку его Земную судьбу! — Патриарх отвернулся к окну, подставляя лицо холодному ночному ветру, развевавшему его седые волосы. — Наиболее трудны в исполнении законы Церкви, относящиеся к области Фэа. Особенно в этом городе, где волшебство настолько дешево, что бедняки чаще могут купить видение обильной пищи, чем кусок хлеба… и потом умереть от голода, преподобный Райс. Их тела измучены голодом, но на бледных лицах сияют ужасающие своей неуместностью улыбки! Вот почему я верю в то, что делаю, — как верит моя Церковь уже почти тысячу лет. Мы не сможем покорить эту чудовищную мощь, раздробив ее между колдунами с их ничтожными заклинаниями и убогим чародейством. Чем больше мы будем использовать Фэа для утоления человеческой жадности, тем сильнее поднимется зловоние, порожденное нашей собственной невоздержанностью. Ганнон, живший в эпоху Возрождения, ясно видел это. По этой веской причине он и запретил колдовство — и я с ним согласен сердцем и душой. Если нужен пример того, что Фэа может сделать с человеком, когда завладеет им… вспомни Падшего Пророка. Или Первое Жертвоприношение. Подумай о чудовищах, сотворенных колдовством из людских кошмаров… Я поклялся истребить это, преподобный Райс. Любой ценой. Я поклялся, что Фэа будет покорено, как наставлял Пророк. И вот я получаю письмо от Святой Матери, в котором мне сообщают, что на западе начаты изыскания возможности управления мощью Фэа в интересах Церкви, для чего там собрали горстку разбирающихся в колдовстве людей. Колдовство! Даже облаченное в шелковые священные одежды, оно будет смердеть по-прежнему! Я спорил с ней, умолял ее!.. Как много бы я отдал, чтобы исцелить ее… Но твоя Святая Мать весьма своевольная женщина, и она все же решилась на это. И вот в моей Церкви раскол, преподобный Райс, мои мечты о спасении извращены… — Патриарх вновь повернулся лицом к Дэмьену, его холодные глаза сузились. — И ты — орудие этого извращения.
— Никто не принуждал вас принимать меня! — огрызнулся Дэмьен и тотчас раскаялся в своей несдержанности. Он ведь был готов к гораздо большему, чем это… Откуда такая вспыльчивость? Значит, его подтолкнуло на это Фэа, отвечая подспудному желанию Патриарха. Почему? Зачем ему это нужно?
«Чтобы я потерял самообладание, чтобы ему больше ничего не оставалось, как вышвырнуть меня вон?» Дэмьен был изрядно озадачен тем, что человек, не принимающий и не понимающий Фэа, может так успешно Действовать на него — даже не осознавая, что он делает. Как же прочно укоренилась в человеке нетерпимость из-за его нежелания принимать действительность такой, как она есть!
— Верно, — согласился Патриарх, — но как следствие этого я могу расколоть Церковь, породить ересь, коей не будет исцеления… или начать священную войну, пытаясь искоренить эту ересь. Такой результат гораздо более отвратительный. И я дал свое согласие. И попросил направить ко мне одного колдуна, чтобы я мог судить по делам его. Мог видеть, как он действует, и лично мог убедиться, что его волшебство не представляет угрозы для веры. И я буду очень удивлен, — закончил Патриарх ледяным тоном, — если ты сможешь убедить меня своими доказательствами.
Призвав на помощь все свое самообладание, Дэмьен холодно промолвил:
— Я буду стремиться к этому всей душой, Ваше Святейшество.
В голубых глазах, впившихся в столь нежелательного гостя, бушевало пламя.
— Дэмьен Килканнон Райс. Рыцарь учрежденного королем Ганноном Ордена Золотого Пламени. Член Союза Восхода Земли-Звезды. Преподобный Отец Церкви Объединения Веры людей Эрны. Что ты считаешь своей целью?
— Мечту, ради которой я готов умереть и готов убивать сам, защищая ее, — очень серьезно ответил Дэмьен.
Патриарх медленно кивнул:
— Хорошая цитата. Девиз твоего Ордена, впервые высказанный в куда более кровавые времена, чем нынешние, осмелюсь заметить. Но ты, преподобный Райс, — человек. Мечтатель. Во что веришь ты?
— Я верю, что вы ошибаетесь, — мягко ответил Дэмьен, — что наша традиционная система убеждений устарела. Что наши предки воспринимали картину мира, как переплетение черного и белого, хотя он скорее составлен из оттенков серого. И Церковь должна принять эту истину, чтобы остаться верной сущности жизни в этом мире. Исполнение нашей мечты, — завершил Дэмьен несколько громче, — зависит именно от этого.
Патриарх долго молчал, пристально глядя Дэмьену в глаза.
— Святая Мать сделала хороший выбор, — произнес он наконец. Шелковые одеяния Патриарха трепетали на ветру. Он протянул руку и закрыл окно. — Но скажи мне, когда ты творишь свое колдовство, когда держишь в руках сущность этого мира и заставляешь ее воплощать свои желания — можешь ли честно ответить мне, что твое владение силой как таковой не искушало тебя? Неужели ты никогда не колдовал ради собственного блага, твоего личного блага, независимо от нужд Церкви? Никогда не изменял лик природы по собственной прихоти? Или не мечтал об этом?
— Я такой же человек, как и вы, — кратко отозвался Дэмьен. — Каждому из нас знакомы искушения. Но в нашей воле превозмочь себя, чтобы служить идеалу, пренебрегая тем, что внушают эгоистические инстинкты. И в этом наше отличие.
— Да-да, конечно, — кивнул Патриарх, — слова Пророка. Вспомни, а ведь он предал нас. Да и себя самого. И так будет со всяким, кто попытается примирить колдовство и нашу веру. Помни об этом.
Старик подошел к тяжелому креслу красного дерева, сел, разгладил полы своей мантии. Вздохнул и продолжил разговор:
— Я позволю тебе набрать учеников, преподобный Райс, вопреки здравому смыслу и невзирая на собственные возражения. Дюжину самых способных послушников. Но я отберу тех, кто обладает наилучшей теологической подготовкой, а не колдовским дарованием. Ограничимся этой группой, пока я не удостоверюсь, что подобный эксперимент не представляет опасности для моих трудов. Или для моей Церкви. Надеюсь, моя позиция понятна?
Дэмьен поклонился, с трудом сдержав улыбку.
— Вполне понятна, Ваше Святейшество.
Патриарх дважды хлопнул в ладоши. Мгновение спустя дверь отворилась и в комнату вошла молодая девушка в одежде прислуги.
— Это Ками. Она поможет тебе устроиться. Ками, проводи преподобного Райса в приготовленные для него комнаты. Проследи, чтобы он ознакомился с нашим распорядком и получил все, что ему нужно на ночь. Завтракаем во флигеле, ровно в восемь. Это даст вам возможность встретиться с остальными членами нашего братства в… скажем так, менее напряженной обстановке. — Его губы дрогнули в легкой улыбке. — Не слишком рано?
— Меня это устраивает, Ваше Святейшество.
Патриарх кивнул Ками, Дэмьен поднял свой мешок и последовал за девушкой. Но когда он уже выходил из комнаты, до него донесся мягкий голос Патриарха, окликнувший его по имени. Дэмьен обернулся.
— Когда придет время умирать, — задал последний вопрос старик, — а ведь это когда-нибудь случится с тобой, как и с любым другим человеком, что ты станешь делать тогда? Склонишься перед Природой, следуя своей человеческой сущности? Поможешь нам заложить основы здания, с которым наши потомки покорят звезды? Или поддашься искушениям этой чуждой магии и продашь душу за какие-то несколько лет жизни, как попытался сделать Пророк? Обдумай это наедине с собой, преподобный Райс.
Разговор явно был окончен, но Дэмьен не спешил уходить.
— Фэа — не магия.
Патриарх небрежно отмахнулся, на руке блеснули многочисленные кольца.
— Упражнения в риторике! В чем, собственно, разница?
— Магией можно управлять, — напомнил Дэмьен. Потом помолчал, дав Патриарху время обдумать его слова, и добавил: — Не в этом ли состоит главная проблема Эрны? — На прощанье он поклонился — с легким намеком на вызов. — Я обдумаю ваши слова, Ваше Святейшество. Спокойной ночи.

3

Солнце село.
Нарилка стояла в узких дверях лавки, пристально вглядываясь в горизонт на западе. Ей было холодно — и не только от вечерней прохлады. Пока девушка копалась внизу, солнце уже село. Как могла она быть так неосторожна?
Звезды тоже почти угасли.
По темному небу лишь на востоке скользила полная луна. Но скоро и она скроется, и только звезды Кольца — тусклые, еле заметные — да тонкий серп второй луны на западе будут освещать Нарилке путь домой своим призрачным светом.
Ей было так страшно, что она уже хотела вернуться в лавку. «Я задержалась на работе дольше, чем положено. Проводите меня, пожалуйста, домой…» — скажет она. Но ее дом далеко, а Грэхем, наверное, занят, к тому же он постоянно старается показать ей, что все ее страхи — пустой каприз. Так что хозяин, скорее всего, не обратит внимания на ее просьбы. «Да у тебя столько оберегов, что на весь город хватит, — фыркнет он. — Женщина вполне способна самостоятельно добраться до дома. У тебя с головой все в порядке? У меня что, других дел нету, кроме как потакать твоим капризам?»
Нарилка глубоко вздохнула, собралась с духом и вышла на ночную улицу. Ледяные щупальца осеннего вечера тут же обвились вокруг ее шеи, — а может, это ей только показалось? — и девушка поплотнее закуталась в шаль, словно мягкая ткань могла уберечь ее от чего-то похуже холода.
А не преувеличивает ли она? Вдруг это все и в самом деле просто пустые страхи? Грэхем так часто это повторял, что теперь Нарилка и сама уже задавала себе этот вопрос. С чего она взяла, что ей опаснее гулять по ночам, чем любой другой женщине? Ведь каждой женщине надо быть очень осторожной, когда она идет по ночной улице. Но с большинством из них ничего не случается…
Проходя мимо ювелирной лавки, Нарилка на мгновение задержалась, чтобы взглянуть на свое отражение в витрине. В стекле отразились иссиня-черные волосы, слегка порозовевшая от холодного воздуха гладкая белая кожа, большие глаза, обрамленные бархатными ресницами. Девушка была прелестной, как цветок, и хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Она была красива той красотой, которой завидуют женщины и за которую гибнут мужчины. И эту красоту с удовольствием бы уничтожили — не человек, не смертный, но слуга Зла, само воплощение Тьмы.
Трясясь от страха, Нарилка поспешила дальше. Чем быстрее она будет идти, тем быстрее окажется дома. На центральных улицах еще хватало народу, чтобы Нарилка могла попытаться слиться с толпой. Но по мере того, как девушка удалялась от центра, люди встречались все реже, и скоро Нарилка осталась наедине с ночью. Она ускорила шаги. Наверное, родители уже волнуются — и не без причин. Девушка с тревогой оглядела пустынную улицу на западной окраине Джаггернаута с неровными рядами хибарок по сторонам. Ноги девушки, защищенные только туфлями на тонкой подошве, совсем оледенели, но грязь на дороге еще не подмерзла и при каждом шаге противно чавкала. Нарилка чувствовала себя живой мишенью.
Охотник. Так они его называли. Нарилке хотелось знать, что он такое. Мужчина? Об этом любили шептаться девушки в таверне, сидя в безопасном, хорошо освещенном зале и хихикая над кружкой подогретого пива. Они говорили, что когда-то Охотник был мужчиной, а теперь превратился в нечто иное. Но вожделение у него сохранилось. Иначе почему все его жертвы были молодыми привлекательными женщинами? Зачем бы ему было охотиться за красивыми женщинами, если бы его не терзала похоть?
«Перестань сейчас же!» — приказала себе Нарилка и тряхнула головой, прогоняя непрошеные мысли. Нет! Она благополучно доберется домой, и все будет хорошо. Ее родители повозмущаются, что Грэхем задержал ее допоздна, и напишут ему гневное письмо, на которое он, скорее всего, просто не обратит внимания. И это навсегда закончится. Останутся только воспоминания. Когда-нибудь она расскажет своим детям, как однажды оказалась на ночной улице, и они спросят, на что это похоже, а она им объяснит. Получится обычная история из тех, которые рассказывают вечером у очага. Верно ведь?
«Однако ты — именно то, что ему нужно, — нашептывал ей внутренний голос. — Он посылает своих прислужников в Джаггернаут как раз за такими, как ты».
— Черт вас побери! — воскликнула Нарилка, имея в виду родителей, свои страхи, саму ночь. А прежде всего — свою красоту, в которой и заключалось все дело. Боже мой, ну кому она была бы нужна, если бы родилась дурнушкой! Наверное, тогда она могла бы играть на улице допоздна, как другие дети, а когда выросла, то быстро привыкла бы к ночи, разумно объяснила бы себе свои детские страхи и избавилась бы от них навсегда. «Возвращайся домой вовремя, — безустанно поучали ее родители. — Не разговаривай с незнакомцами. Если вдруг появится демон, сразу применяй защитные заклинания». И только после всех этих наставлений ей позволяли выйти на улицу. О боги Эрны, ну разве же это свобода?
Нарилка смахнула со щеки полузамерзшую слезинку и остановилась, чтобы вытряхнуть попавший в туфельку камешек. И только снова надев туфельку, девушка осознала, что ее окружает напряженная тишина. На дороге, по которой она только что прошла, не раздавалось больше ничьих шагов. Не слышно было ни пения птиц, ни стрекотания цикад, ни детских возгласов. Словно все внезапно умерли и Нарилка осталась последним живым существом на Эрне, а эта часть дороги — единственным местом, где смогла сохраниться жизнь.
Раздавшийся за спиной Нарилки шорох заставил ее вздрогнуть. Он был очень тихий — скорее намек на звук, — но на фоне полного безмолвия даже этот шорох прозвучал словно громкий крик. Девушка быстро обернулась и увидела на дороге…
Мужчину.
— Простите, пожалуйста. — У незнакомца был приятный голос и великолепная осанка. Он поклонился, и его мягкие каштановые волосы блеснули в лунном свете. — Я не хотел вас испугать.
— А вы меня и не испугали, — солгала Нарилка. В туфли к ней снова попала засохшая грязь, но девушке не хотелось выпускать незнакомца из поля зрения даже на то время, которое требовалось, чтобы вытряхнуть туфельку. Нарилка попыталась вытряхнуть грязь, не снимая туфельку с ноги, и в результате едва не упала. Боги, ну почему она такая неловкая? Девушке не хотелось показывать свой испуг. Страх притягивает Охотника. — Просто вы подошли очень… тихо.
— Просто сейчас ночь… — Незнакомец медленно приблизился. В лунном свете его томно-грациозные движения прямо-таки завораживали. Высокий стройный мужчина с тонкими чертами лица и выразительными глазами. Украшений незнакомец не носил, лишь несколько старомодно подстриженные волосы были схвачены тонким золотым обручем. Светло-серые глаза, отливающие серебром, ярко сверкали, стоило ему повернуть голову к луне. Нарилка заметила в них скрытое любопытство. — Простите, пожалуйста, — повторил незнакомец, — но молодая женщина на улице ночью — это выглядит необычно. С вами все в порядке?
Нарилке пришло в голову, что она не слышит его шагов, — а как можно беззвучно идти по такой грязи? Но мужчина поймал и удержал ее взгляд, и через мгновение девушка уже не помнила, что же ее обеспокоило.
— В порядке, — смущенно ответила она. — То есть я тоже так думаю.
Нарилка почувствовала, что задыхается, словно она не шла, а всю дорогу бежала. Девушка попыталась сделать шаг назад, но тело отказалось ей повиноваться. Каким заклятием он ее опутал?
Незнакомец подошел к девушке почти вплотную, ухоженной рукой взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в лицо.
— Такая хрупкая, — пробормотал он, — такая красивая, и ходит одна ночью. Неблагоразумно. Может, вас проводить?
— Пожалуйста, — прошептала Нарилка.
Мужчина предложил ей руку. Немного поколебавшись, Нарилка приняла ее. Старинный жест, оставшийся от эпохи Возрождения. Дрожащей ладонью девушка прикоснулась к шерстяному рукаву и не почувствовала под ним тепла живого тела. От незнакомца веяло настоящим холодом. Он был холоден, как сама ночь. Нарилка же, несмотря на все свои старания, просто лучилась страхом.
«Великие боги, — молила она, — помогите мне добраться домой. Только помогите мне сегодня добраться домой — и я никогда больше не буду такой неосторожной!»
Девушке показалось, что незнакомец улыбается.
— Ты боишься, детка.
Нарилка не посмела возражать.
«Помогите мне пережить эту ночь. Ну пожалуйста!»
— И чего же ты боишься? Темноты? Или самой ночи?
Нарилка знала, что о таких вещах говорить не стоит, но промолчать не смогла — голос незнакомца требовал ответа.
— Созданий, что охотятся в ночи, — прошептала она.
— Да, ты права, — тихо засмеялся незнакомец. — Такие, как ты, — для них самая лакомая добыча. — Он коснулся рукава ее платья, вышитого охраняющими заклинаниями, стягивающей ее волосы ленты-оберега. — Но разве их не остановит твоя магическая защита?
«Заклинаний должно хватить, чтобы отпугнуть демонов», — подумала Нарилка. По крайней мере, так должно было быть, но внезапно девушка в этом усомнилась.
Незнакомец мягко взял Нарилку за подбородок и повернул ее лицо к своему. Прикосновение его нечеловечески холодных пальцев обжигало; по коже девушки словно пробежали огненные искры. Все вокруг теперь казалось ей нереальным, словно во сне. Все, кроме него.
— Правильно ли я тебя понял? — спросил незнакомец. — Ты никогда прежде не видела ночи?
— Это опасно, — еле выдавила из себя Нарилка.
— И очень красиво.
Глаза незнакомца, похожие на озера расплавленного серебра, притягивали ее. Девушка дрожала.
— Мои родители считают, что так лучше.
— Значит, ты никогда не была под открытым небом после захода солнца и Коры. Никогда! Я и не подозревал, что твой страх настолько глубок. Даже сейчас ты не смотришь вокруг. Ты не хочешь видеть…
— Видеть что? — спросила девушка.
— Ночь. Ее красоту. Ее силу. Так называемое темное Фэа, столь хрупкое, что даже лунный свет для него губителен, и в то же время столь сильное во тьме, что перед ним отступает даже смерть. Потоки Фэа, каждый со своей мелодией и оттенками цвета… Это целый мир, дитя! Он наполнен тьмой, что не может существовать, если небесный свет слишком силен.
— То, что погибает под солнцем.
Незнакомец улыбнулся, но глаза его были по-прежнему холодны.
— Да, это так.
— Я никогда не думала…
— Так смотри же, — прошептал незнакомец, — и ты увидишь…
Серый цвет его глаз потемнел до бездонно-черного. Вокруг Нарилки закружились звезды. Их танец был сложным и недоступным человеческому пониманию, но ритм этого танца эхом отдавался в душе девушки, в рисунке луж у нее под ногами, во взволнованном биении ее сердца. Этот танец охватил все — и небо, и землю. Девушка с изумлением поняла, что это знание, пришедшее с Земли. Древнее знание. Потоки Фэа заструились из темноты и обвивались вокруг Нарилки, как ленты пурпурного бархата. Девушка дрожала, ощущая в этих прикосновениях свободную силу. Земля вокруг жила своей жизнью, наполненной тысячей оттенков, которые придала ей ночь. Хрупкое Фэа, почти неразличимое при лунном свете, в полной тьме стало сильным и исполненным призрачной красоты. Нарилке захотелось подойти поближе к сплетению нежных, едва различимых нитей, но мужчина удержал ее.
«Это опасно для тебя», — беззвучно произнес он.
— Да, — выдохнула девушка. — Но, пожалуйста…
Музыка пронизывала холодный ночной воздух, и девушка закрыла глаза, чтобы полнее ощутить ее прелесть. Нарилка никогда не слышала подобной музыки, нежной, как само Фэа, и безграничной, как породившая ее ночь. Эти великолепные звуки воспринимались не слухом, как любая другая музыка, но проникали в девушку сквозь кожу, сквозь волосы, даже сквозь одежду. С каждым вздохом музыка вливалась в ее легкие и уходила, наполненная ее собственными серебристыми трелями, вливавшимися в общую гармонию…
«Так это и есть ночь? — изумилась Нарилка. — Настоящая ночь?»
Она скорее почувствовала, чем увидела слабую улыбку на лице мужчины.
«Да, такова ночь для тех, кто умеет видеть».
«Я хочу остаться».
Незнакомец тихо засмеялся.
«Ты не сможешь».
«Но почему?»
«Ты — дитя солнечного света! Ты получила в дар жизнь и все, что может дать солнце. В том мире тоже есть своя красота, хотя и более грубая. Действительно ли ты готова оставить все это? Готова навсегда оставить свет?»
Тьма отступила, и теперь перед ней сияли два осколка обсидиана, окруженные льдом. Глаза незнакомца. В них жило темное Фэа и музыка — чуть более мрачная и пугающе влекущая. Нарилка едва сдержала крик — ей так не хотелось, чтобы все это уходило!
— Успокойся, дитя. — Голос незнакомца прозвучал почти по-человечески. — Для тебя эта цена слишком высока. Но я знаю, что соблазн велик.
— Это ушло…
— Это останется с тобой навсегда. Смотри.
И хотя вернувшаяся обычная ночь по-прежнему казалась темной и тихой, Нарилка увидела едва заметные дрожащие пурпурные нити, а легкий ветерок донес до нее слабые отзвуки чудесной музыки.
— Как красиво…
— Ты избегала всего этого.
— Я боялась.
— Темноты? Или ее созданий? Для них не преграда закрытая дверь или свет лампы. Если они захотят увидеть тебя, то увидят, а если захотят тебя получить, то они тебя получат. Твои обереги отпугнут мелких демонов, но от более могущественных существ тебя не спасут ни свет, ни общество других людей. Так стоит ли лишать себя половины чудес этого мира?
— Нет, — выдохнула Нарилка, сознавая, что это истинная правда.
Незнакомец мягко сжал руку девушки, напоминая, что надо идти. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он имеет в виду, но и тогда этот жест показался ей каким-то странным, слишком человеческим для этой необыкновенной ночи. Ничего не говоря, Нарилка позволила незнакомцу отвести себя домой, и он беззвучно зашагал рядом. Чего еще ей было ожидать? Вокруг них плясали тени, принимавшие в лунном свете самые причудливые формы. Нарилка дрожала от наслаждения, глядя на их удивительный танец. Останется ли с ней это умение видеть, когда незнакомец уйдет, — в память об этой волшебной ночи?
Наконец они подошли к последнему повороту перед домом Нарилки и остановились, молча глядя на дома. На свету музыка постепенно угасала. Фэа не терпит мест, где безраздельно царит скучное здравомыслие.
Пока незнакомец смотрел на маленький домик родителей Нарилки, его тонкие ноздри хищно раздувались — он словно принюхивался к доносившимся оттуда запахам.
— Они боятся, — сообщил он девушке.
— Они ждали, что я вернусь до наступления темноты.
— У них есть причины бояться. — Голос незнакомца был тихим, но девушка уловила прозвучавшую в нем угрозу. — И тебе об этом известно.
Заглянув в серебряные глаза мужчины, Нарилка увидела в них такую силу и такой холод, что с дрожью отшатнулась.
«И все равно риск стоил того, — подумала она. — Увидеть ночь такой, какая она есть на самом деле — пусть только раз…»
Обжигающе холодные пальцы незнакомца вновь коснулись подбородка Нарилки и заставили ее повернуть лицо.
— Я не причиню тебе зла, — пообещал мужчина. На лице незнакомца появилась тень улыбки — словно его позабавила собственная доброжелательность. — Что же касается тебя самой и того, что ты хочешь узнать… Все в твоих руках. Но сейчас, я думаю, тебе лучше пойти домой.
Внезапно Нарилка почувствовала себя настолько неуверенно, что отпрянула. Она с изумлением наблюдала, как окружавшее ее Фэа растворяется в ночи. Мужчина негромко засмеялся. Нарилка ощутила в этом смехе мерцание тьмы и спустя мгновение поняла, что же ей видится в глазах незнакомца. Черное Фэа, полностью лишенное света. Тишина, поглощающая любую музыку. Неземной холод, жаждущий растворить в себе живое тепло.
Она в страхе отшатнулась, чуть не поскользнувшись на мокрой траве газона.
— Нари!
Обернувшись на оклик, Нарилка увидела бегущего навстречу отца — его силуэт отчетливо вырисовывался на фоне освещенных окон дома.
— Нарилка! Мы так волновались!
Девушка хотела броситься навстречу отцу, обнять его, успокоить, поблагодарить за помощь и защиту, но она не смогла вымолвить ни слова. Внезапное появление отца словно разрушило нечто очень личное, и теперь Нарилку переполняла такая боль, словно она потеряла любимого мужчину.
— Великие боги! Нари, с тобой все в порядке?
Отец крепко обнял ее. Нарилка продолжала безмолвствовать. Она отчаянно цеплялась за отца, не понимая, что лицо ее залито слезами, не замечая выбежавшей из дома матери.
— Нари, доченька, с тобой ничего не случилось? Мы так за тебя беспокоились, уже не знали, что и думать…
— Все хорошо, — ответила Нарилка и кое-как ухитрилась отстраниться от отца. — Хорошо. Это я виновата. Не сердитесь…
Девушка обернулась, чтобы еще раз взглянуть на своего провожатого, но ничуть не удивилась, не увидев его на прежнем месте. Более того, на мокрой траве были видны только ее следы. Но и это не удивило Нарилку.
— Все хорошо, — пробормотала девушка — но как мало правды было в этих простых словах! — и позволила родителям увести себя в дом. Они шли прямо через газон, под ничего не значащей защитой света. Нарилка тосковала об угасающей красоте ночных теней, отступающих все дальше и дальше. Но способность видеть осталась с ней, и теперь, стоило Нарилке пожелать, она могла вновь увидеть чудо ночи. То, что подарил ей незнакомец.
«Кем бы ты ни был — я благодарю тебя. И какова бы ни была цена — я ее принимаю».
Успокоившись, девушка вошла в дом.

4

Они добирались до побережья по реке, и быстрое течение вызывало в них чувство, которое люди назвали бы тошнотой. Один из них погиб в море. Вечерний отлив захватил его и унес так стремительно, что товарищи не сумели ему помочь. Горевали о нем недолго — все они знали, что идут на риск, и он подтвердил, что согласен на это, когда доверился предательски холодной воде. Скорбь — о нем или о ком-нибудь другом — вообще не была им свойственна. В их языке даже не было таких слов, как «скорбь» или «печаль». Из чувств они знали лишь голод и, возможно, страх. И еще некую преданность вожаку, собиравшую их вместе и заставлявшую преодолевать преграду за преградой на пути в земли людей — ради чужой цели.
Они нашли пещеры — бесформенные пустоты, выточенные в гранитных утесах ветрами, льдами и временем, и спрятались в них до наступления темноты. Под ними бился о скалы прибой, бурлили потоки; Каска, Домина и Прима оспаривали друг у друга господство над морем, а в небесах царили Солнце и Кора. Они спали мертвым сном, равнодушные к спорам бурлящих волн, прямо на трупах убитых ими прежних обитателей пещер. Их не интересовало мясо этих животных, но пару раз, просыпаясь, они принимались лизать засохшую кровь, словно пробуя ее на вкус. Скудные запасы пищи, которые могли предложить им пещерные жители, были уничтожены еще ночью, сразу после схватки, а мясо их все равно не насытило бы и не дало бы им никакого удовольствия. Но с другой стороны, человекоподобные были и питательны, и вкусны — даже больше, чем ракхи. Они это знали. Они уже пробовали эту пищу. Они долго голодали, и голод стал настолько сильным, что заставил их сражаться не хуже, чем заставила бы храбрость. За те ночи, когда они двигались вдоль побережья, такое случалось не раз.
Через три с половиной дня — восемь заходов луны — они увидели вдали огоньки — это шло небольшое торговое судно. Они зажгли заблаговременно приготовленные факелы и принялись отчаянно взывать о помощи. Внезапная вспышка зеленого света выхватила из мрака силуэт тяжело нагруженного суденышка. Потом полыхнул ответный огонь — оранжевый, теплый и многообещающий, и они увидели своим ночным зрением, как на воду спускается шлюпка, чтоб попытаться преодолеть смертельно опасную полосу прибоя и спасти их.
— Пища! — прошептал один.
— Еще нет, — предостерег другой.
— У нас есть цель, — напомнил им третий.
Они стояли плечом к плечу под холодным северным ветром и подбадривали своих спасителей отчаянными криками — именно так, как это делали бы настоящие люди. Но при этом они не забывали шепотом спорить о том, что ценнее — пища или повиновение.
— Когда мы доберемся до земель, населенных людьми, у нас будет довольно пищи, — изрек самый мудрый из них, и они наслаждались этой мыслью, пока моряки боролись с кипевшим у скал прибоем.

5

Маленькую лавку переполняла беспорядочно развешенная одежда. Дэмьену пришлось отойти в сторону, вдоль вешалки с перепутанными поясами, чтобы целиком рассмотреть себя в зеркале.
Он посмотрел на Сиани, которая с трудом сдерживала улыбку, потом на хозяина лавки, порхающего над грудами тканей, и, наконец, снова в зеркало.
— Надеюсь, ты шутишь?
— Это самый модный фасон.
Мужчина, чье отражение с трудом вместилось в зеркало, был погребен под сложным многослойным одеянием различных оттенков пурпурного цвета. Складчатый край верхней рубашки, натянутой поверх собственной рубашки Дэмьена, трехслойные приподнятые рукава и панталоны с оборками цвета сливы, или винограда, или лаванды — каждая деталь костюма неуловимо оттеняла другую. По мнению Дэмьена, это выглядело как груда лоскутов из мусорной корзины красильщика.
— Это действительно очень модно, — заверил его хозяин лавки. Он одергивал полы рубашки, пытаясь натянуть ее на широкую грудь покупателя, но безуспешно. Торс Дэмьена, и без того украшенный мощными буграми мышц, в последние дни еще раздался от обильной восточной пищи и восхитительного сладкого эля. В конце концов хозяин отказался от этой безнадежной затеи и отступил на шаг, намекнув, что подобный фасон не рассчитан на таких крупных мужчин.
— В этом сезоне особенно модна неуловимая игра оттенков. Но если вы предпочитаете что-нибудь более традиционное, — последнее слово хозяин лавки произнес с легким отвращением, как бы стараясь дать понять, что оно не входит в его обычный словарный запас, — я могу показать вам и что-нибудь одноцветное.
— Не думаю, что это поможет.
— Дэмьен, но ведь ты говорил, что хочешь быть одет, как священник из Джаггернаута, — усмехнулась Сиани.
— Как священник из Джаггернаута с хорошим вкусом.
— Да? Ты не уточнял.
Дэмьен попытался было рассердиться, но в глазах Сиани плясали такие веселые огоньки, что вся его напускная свирепость рассеялась как дым.
— Сейчас попробую угадать. Ты что, сговорилась с каким-нибудь языческим фанатиком, чтобы нарядить меня в этот идиотский костюм?
— А что, не надо было?
— И сколько же это стоило?
— Надеюсь, ты не забыл, что я профессиональный консультант? Оплата вперед, устные договоренности, надежный сервис. Ты получаешь именно то, за что платишь, отче.
— За это я тебе не платил.
— Да, это как раз стоит обсудить, — озорно сверкнули карие глаза.
— Но простите! — не сдержался потрясенный их перебранкой хозяин лавки. — Госпожа Сиани — известная и уважаемая дама. Она помогала подобрать одеяния многим важным особам в Джаггернауте…
Дэмьен уставился на Сиани с искренним изумлением:
— Ты так хорошо разбираешься в моде?
— Я же помогаю выбрать тебе одежду, разве не так?
— Но на самом деле… Я имею в виду — профессионально?
— Ты что, считаешь, что я на это не способна?
— Разумеется нет! То есть да, но… Почему? Почему кто-то готов платить гонорар Магистру Знаний только за то, чтобы получить совет, как ему лучше одеваться. Вряд ли для этого необходимо Фэа.
— А-а, ты же не здешний. — Сиани печально покачала головой. — Здесь абсолютно все пронизано Фэа. Мэр, готовящийся к перевыборам, желает знать эманации своего портного. Какой-нибудь энергичный деловой человек хочет скрыть определенный период своей жизни и нуждается в специалисте, который подсказал бы ему, как это лучше сделать. Или, скажем, в город прибывает некий достойный человек из отдаленных мест, который хочет, чтобы с одного взгляда на него становилось ясно, кто он такой. Я даю консультации по всем вопросам, Дэмьен, потому что все здесь так или иначе касается Фэа. Ну ладно. Берешь ты этот костюм или нет?
На этот раз Дэмьен посмотрел на свое отражение если не с воодушевлением, то по крайней мере с явным интересом.
— А что, он действительно мне подходит?
Сиани с притворной строгостью сложила руки на груди:
— А как, по-твоему, за что мне платят деньги? И кстати, как насчет оплаты?
— Приглашаю тебя на обед.
— Ах, какая щедрость!
— В самом дорогом ресторане.
— Ты и так собирался это сделать.
Дэмьен приподнял бровь:
— Я думал, ты не умеешь читать будущее.
— А я и не умею. Просто это очевидно.
— Тогда два обеда, о корыстолюбивая леди, — театрально вздохнул Дэмьен.
— Чтоб ты знал, это одно из моих прозвищ! — Сиани подошла вплотную к своему клиенту и изучающе его осмотрела.
Дэмьен попытался высмотреть хоть какой-нибудь намек на волшебство — шепот или незаметный жест, какой-нибудь символ, использующийся как ключ, — но не обнаружил ничего, кроме появившейся на лице Сиани сосредоточенности. Если бы он не видел раньше ее чародейства, то решил бы, что его дурачат.
Толкование: не будущее, но настоящее. Не судьба, но тенденции развития. Истинное предвидение невозможно, ведь не существует предопределенного будущего, — есть лишь калейдоскоп, сплетенный из возможностей развития различных линий. А в этом может разобраться каждый — хватило бы ума.
— Ты будешь выделяться из толпы, — заверила его Сиани.
Дэмьен тихо рассмеялся.
— Что касается незнакомых людей… Мужчины просто умрут от зависти, а женщины сочтут тебя… гм, интригующим.
— Это я как-нибудь переживу.
— Ну, а насчет тех, кто тебя знает… Если не ошибаюсь, таких в Джаггернауте немного? — Ее карие глаза лукаво сверкнули. — Я считаю, что ты выглядишь очаровательно. Ученики будут трепетать перед тобой даже сильнее, чем до сих пор, но это, пожалуй, не важно. Зато я знаю по крайней мере одну официантку, которой ты покажешься просто неотразимым.
— А об этом, пожалуйста, поподробнее.
— Она замужем! — прищурилась Сиани.
— Вот досада.
— Что же касается твоих настоятелей… — Сиани на мгновение заколебалась. — Или настоятеля? Сколько их у тебя?
Дэмьен поймал себя на том, что непроизвольно напрягся.
«Спокойно, Дэмьен. Тебе придется провести здесь не один месяц. Держи себя в руках».
— На самом деле один.
Сиани еще раз осмотрела его с головы до пят и с пят до головы.
— В этом наряде, — пришла она наконец к выводу, — ты будешь ужасно его раздражать.
Дэмьен с минуту смотрел ей в глаза, потом усмехнулся и повернулся к хозяину лавки, теребившему красный шелковый лоскуток.
— Я беру этот костюм.
Холодный осенний день постепенно переходил в тенистые сумерки. Темные силуэты дрожали в узких переулках, в арках дверных проемов, вокруг немногочисленных продрогших пешеходов. Было ли это простой игрой теней, обманом зрения или некая сила жадно тянулась к жизни и воплощала свои желания в наступающей темноте?
— Эй, — толкнула его Сиани. — Расслабься. Ты не на работе.
— Извини.
Дэмьен переложил сверток с покупками в правую руку, дав отдохнуть левой. Он остро ощущал близость молодой женщины и даже сквозь плотную шерстяную рубашку чувствовал тепло ее тела. Ладонь Дэмьена поглаживала руку Сиани.
— Тебе не кажется, что твой Патриарх этого не одобрит?
— Чего? Обновления гардероба?
— Того, что ты часто бываешь со мной.
— Тебя это беспокоит? — хмыкнул Дэмьен.
— Я думаю, ты можешь подтолкнуть его к этому.
— Патриарх нечувствителен к любым толчкам. Как и к большинству прочих человеческих чувств. Что же касается нас… Достаточно сказать, что боевые порядки уже построены и сейчас мы замерли позади наших армий и выжидаем. Он — со своими высокоморальными поучениями, а я — с убежденностью в своем праве на личную жизнь. Если же битва все-таки начнется, мы устроим грандиозное сражение.
— Ты говоришь так, словно заранее это предвидишь.
Дэмьен пожал плечами:
— Я предпочитаю открытую схватку, а не обмен выпадами, намеками и взаимными обвинениями. Я неважный дипломат, Си.
— Но хороший учитель?
— Стараюсь быть.
— Могу ли я спросить, как это происходит? Или… это секрет?
— Вряд ли. — Дэмьен поморщился и снова переложил пакеты из руки в руку. — У меня двенадцать учеников от одиннадцати до пятнадцати лет. В лучшем случае они обладают слабыми задатками. Двух младших я забраковал сразу — у них слишком тяжело протекает переходный возраст. И все равно я даром трачу время — ни одного из них не удалось научить хотя бы почувствовать Фэа… И я думаю, Его Святейшество об этом знает.
Дэмьен вспомнил собственные грехи молодости — кучку довольно скверных существ, которые он по глупости ухитрился сотворить. Учитель заставил его выследить всех этих тварей, одну за другой, и безжалостно истребить — и это не было самым приятным воспоминанием в его жизни.
— Трудно сказать, что внушает им больший страх — я или Фэа. Конечно, это не самое лучшее начало. Но все же кое-какие достоинства у них есть, а значит, есть и надежда. Вот, например, вчера…
Внезапно Дэмьен заметил, что его спутница насторожилась.
— Сиани, что случилось?
— Потоки меняются, — прошептала она и побледнела. — Разве ты не видишь?
Поскольку Дэмьен предпочитал оценивать ситуацию самостоятельно и поскольку только посвященные могут видеть потоки Фэа без предварительной концентрации, он быстро обратился к Видению и огляделся. Но если в неторопливо струящихся у их ног потоках Фэа и произошли какие-то изменения, они были весьма незначительны, и колдовского зрения Дэмьена не хватало, чтобы заметить отличия.
— Я ничего…
Сиани стиснула его руку внезапно похолодевшими пальцами:
— Мы должны предупредить…
Вечерние сумерки пронзил рев сирены тревоги. Отвратительный визгливый вопль, похожий на завывания баньши, пролетел по узким мощеным улочкам, отразился от стен домов, и все вокруг задрожало от пронзительного воя. Дэмьен прикрыл одно ухо ладонью и постарался дотянуться до другого, не растеряв при этом все свертки. Визг был настырным и очень болезненным.
«Тот, кто придумал эту штуку, обучался своему ремеслу в аду», — подумал Дэмьен.
Вой оборвался так же неожиданно, как и начался. Дэмьен осторожно опустил руки, готовый при малейшем намеке на повторение снова заткнуть уши. Но Сиани схватила его за руку:
— Идем!
В ушах звенело, и Дэмьен не расслышал ее слов, но жест и без того был достаточно красноречив.
— За мной!
Сиани потянула его вперед, и он позволил себя увлечь. Они бежали по внезапно заполнившимся улицам среди десятков людей самого разного возраста и профессий: рабочих, держащих в руках миски с едой, детей с ученическими тетрадками, женщин с грудными младенцами, а одна из женщин даже сжимала в руках только что сданные карты. Все они покинули дома и лавки и высыпали на узкие улочки Джаггернаута, словно пчелы из разбитого улья. Но могли быть и другие сравнения…
Дэмьен внезапно остановился и заставил задержаться и Сиани. Теперь и он своим колдовским зрением мог видеть потоки Фэа, струящиеся у их ног. С замирающим сердцем он следил за мерцающими ручейками. Они действительно изменились! Не по направлению или скорости, а по интенсивности … Дэмьен сильнее сжал руку женщины. Такого не могло быть, он не мог себе такого даже представить… Это выглядело так, будто Фэа по своей воле уходило отсюда, чтобы собраться где-то в другом месте для сокрушительного удара, внезапностью и мощью подобного цунами.
— Землетрясение! — Дэмьен застыл, потрясенный своей догадкой.
— Идем же! — Сиани настойчиво увлекала его за собой.
Они добежали до северного конца улицы, выходившей на большую базарную площадь, и там остановились, переводя дыхание. В маленьком сквере на краю площади собралось уже несколько сотен людей, и каждую минуту прибывали еще и еще. Лошади беспокойно прядали ушами, их вздрагивающие ноздри словно пытались уловить запах опасности. Как только Дэмьен и Сиани выбежали на простор площади, вывески нескольких лавок начали раскачиваться, сквозь раскрытые двери донесся звон бьющегося стекла. Лавочники торопливо выбегали из магазинов, сжимая в руках самые ценные безделушки — хрусталь, фарфор, изящные статуэтки, а вывески над ними раскачивались все сильнее, заставляя привязанных лошадей в ужасе рваться на свободу.
— Ты получила предупреждение! — прошептал Дэмьен.
Какое невероятное предположение! Он привык рассматривать историю Эрны как череду потерь и неудач, но это была настоящая победа над самой Природой! Их предки на Земле не могли предугадывать начало землетрясения — тот момент, когда могучие силы, дремавшие месяцы и годы, внезапно приходят в движение, сдвигая горы и поворачивая вспять реки, а люди не успевают даже понять, что происходит. Но здесь, на Эрне, у них уже есть сигнальные сирены. Сигнальные сирены! Хоть и не на всей Эрне, напомнил себе Дэмьен, а только на востоке. У него на родине, в Ганджи, нет ничего подобного.
Он хотел поделиться своими мыслями с Сиани, как вдруг неподалеку раздался леденящий душу вопль, ужаснувший больше, чем вой сирены. Лишь через несколько долгих мгновений Дэмьен понял, что это был человеческий крик, наполненный невыносимым страданием и болью. Инстинктивно он повернулся на крик, рука потянулась к оружию… но Сиани остановила его:
— Нет, Дэмьен. Ты ничем не сможешь помочь.
Страшный крик оборвался так же внезапно, как и начался. Дэмьен повидал немало жестокого и ужасного за свою жизнь, но никогда не слышал ничего подобного этому крику.
— Так убивает Фэа, — тихо проговорила Сиани. — И да помогут боги этому несчастному.
— Мы могли бы…
— Слишком поздно. Оставайся здесь. — Она крепче сжала руку Дэмьена, опасаясь, как бы он не пренебрег ее предупреждением. — Сирена прозвучала достаточно давно, и у этого бедняги было время, чтобы спастись. Вот почему мы так быстро бежали. Но всегда находятся безумцы, которые рискуют оставаться там, где бушует разбуженное Фэа земли…
Она помолчала.
— И они погибают? Как этот?
— Они сгорают, растворяются в Фэа — все без исключения. Ни одно человеческое существо не способно воспринять этот вид энергии. Даже посвященный. Если бы волна оказалась небольшой, у него еще был бы шанс совладать с частью освобожденного Фэа и увернуться от остального. Но и на это мог решиться только пьяный или безумный. — Сиани встряхнула головой.
— Я не понимаю. Только идиот станет рисковать жизнью, играя с землетрясением. Ни одному еще не удавалось выиграть в этой игре — ни одному. Почему они все же решаются на это? Чего они надеются достичь?
Что-то в голосе Дэмьена насторожило Сиани. Она подняла на него глаза и спросила:
— Ты ведь знал об этом еще на Западе, верно?
— В общих чертах. — У него засосало под ложечкой при одном воспоминании о том ужасающем вопле. — Я имел об этом представление. Но не такое… наглядное.
Он хотел добавить что-то еще, но Сиани сжала его ладонь и прошептала:
— Начинается. Смотри!
Она протянула руку, указывая на лавку по ту сторону площади. Дверную арку украшала бронзовая пластина с выгравированной замысловатой вязью охранительного заклинания. Сейчас слова заклятия окружало холодное голубое сияние, похожее на корону над затменным солнцем. Пока Дэмьен смотрел на вывеску, сияние стало ярче. Холодное бледно-голубое пламя словно выжигало слова заклятия в его глазах и мозгу.
— Заклятия от землетрясений, — пояснила Сиани, — предохраняют здания от разрушения. Они действенны при довольно значительном усилении интенсивности потоков Фэа. Но при очень сильном землетрясении заклятия бессильны. Это сияние — избыток энергии, излучаемый в видимом спектре.
Действительно, на всех домах, окружавших площадь, сияли заклятия. С благоговейным ужасом Дэмьен наблюдал, как серебристые светящиеся нити протягиваются через двери, окна, по стенам, опутывая все здание тонкой сетью, сияющей холодным бело-голубым пламенем. И даже когда от мощных подземных толчков задрожала кирпичная кладка, ни одно строение не рухнуло. Ни одно окно не разбилось. Где-то упала на пол мебель, задребезжала посуда. Но сами здания, покрытые тончайшей сияющей паутиной, благополучно выдерживали сейсмический шторм.
— Вы оградили заклятиями весь город? — выдохнул Дэмьен, совершенно ошеломленный этой мыслью.
— Большую часть, — поколебавшись, ответила Сиани. — Но не везде так надежно, как здесь. Способности чародеев различны… Кроме того, не все могут позволить себе магическую защиту — это довольно дорого.
Словно в подтверждение этих слов с южного конца площади донесся шум — рушились стены, билось стекло. Над руинами повисло облако пыли, пронизанное беспорядочными бело-голубыми вспышками.
Дэмьен видел, как вздрагивает кирпичная и каменная кладка от подземных толчков. Как будто сила землетрясения вознамерилась повергнуть в прах построенное людьми, а люди своим чародейством сражаются с ней, оставляя все неприкосновенным. В воздухе запахло озоном и чем-то резким — серой?
«Запах битвы, — подумал Дэмьен, — противостояния между Природой и человеческой волей. У наших предков не было ничего подобного. Ничего! Нам есть за что уважать их, но в этом мы их превзошли. Все науки Земли, вместе взятые, не смогли бы этого достичь».
«Невероятно…» Наверное, он произнес это вслух, потому что Сиани отозвалась:
— Ты одобряешь это?
Ее глаза были очень серьезны.
— Церковь должна не отвергать и запрещать, а использовать эту силу! — Откуда-то из-под земли раздался глубокий, рокочущий звук, который Дэмьен ощутил всем телом. — И я постараюсь, чтобы так оно и было, — пообещал он.
Сила толчков возросла, и охранительные заклятия засияли еще ярче, чтобы уравновесить толчки. Площадь залил серебристо-голубой свет, похожий на сияние Коры.
Крыши некоторых домов даже засветились от переполнявшей их энергии заклятий. От шпиля к шпилю полетели бело-голубые молнии, устремлявшиеся затем ввысь. Ночное небо разбилось на тысячи сияющих осколков.
Не защищенные заклятиями деревья в сквере все сильнее раскачивались от подземных толчков. Огромная ветвь отломилась и упала недалеко от Дэмьена и Сиани, задев нескольких горожан. Повинуясь внезапному порыву, Дэмьен обнял молодую женщину, защищая от опасности. Она, не говоря ни слова, прижалась к нему, коснувшись его бедер, и в нем заполыхал огонь, такой же неукротимый, как окружавшее их бело-голубое сияние Фэа.
Дэмьен провел рукой по округлости ее бедра и прошептал на ухо:
— Не опасно ли заниматься любовью во время землетрясения?
Сиани повернулась к нему лицом. Он ощутил прикосновение ее упругой груди, почувствовал, как ее тонкие пальцы нежно перебирают волосы у него на затылке… Почувствовал в ней тот же огонь, что пылал и в нем самом.
— Заниматься любовью всегда опасно!
Мягкое касание ее руки — и огонь, сжигавший их, превратился в бешеный лесной пожар…
«Оно уже близко», — думал Сензи.
Драгоценный бокал из коллекции хрусталя, которую Аллеша собирала, словно намеренно игнорируя землетрясения, упал со своей высокой подставки и разбился с жалобным звоном. Сензи не понимал, почему она не разрешила ему защитить эти дорогие вещицы заклятием вроде тех, что охраняют дома. Как, впрочем, и удивлялся, что ее «сложное отношение» к применению Фэа не превращается в «сложное отношение» к нему.
«Не думай об этом».
Сила. Сензи ощущал силу, окружавшую его. Он тонул в этой силе, выжигавшей яростным огнем воздух в легких, оставляющей его бездыханным, трепещущим от голода и головокружения. На мгновение Сензи увидел отвесную стену бушующей силы земли, волны жидкого огня, но заставил себя отказаться от этого видения, оставаясь таким же слепым к Фэа, как Аллеша. Только Сиани и равные ей по способностям не нуждались в заклятиях, чтобы видеть потоки Фэа. А заклятия в данных обстоятельствах означали верную гибель.
Или безумные перспективы!
Он почти решился на это. Несмотря на огромный риск, он едва не использовал этот шанс. Стиснув зубы, он почти до конца вытерпел пронизывающую до костей боль от воя сирены, продолжая Творить, как будто ничего не случилось. Ну когда же он осмелится на последний шаг! Когда поднявшиеся в Джаггернауте неукротимые волны Фэа хлынут и в него самого, обрушивая барьеры сознания, не позволявшие овладеть чародейским мастерством Сиани, ее особым видением. Барьеры, с которыми он оставался человеком. Обыкновенным человеком.
Каждый раз во время землетрясений находилась заблудшая душа, которая решалась на это. И каждый раз ее предсмертный крик сливался с ревом сирены. Сиани не могла понять, почему они идут на это. Сензи понимал. Очень хорошо понимал яростное желание, сжигавшее таких людей, мучительно пронизывавшее каждую клетку тела. Неодолимое стремление обрести то единственное, что недоступно таким, как Сензи. Единственное, чем Природа его обделила.
Из другой комнаты вновь раздался звон разбившегося вдребезги хрусталя.
Сензи заплакал.
Незадолго до захода солнца, когда толчки стали не такими мощными, из неприметного подземного укрытия вышел высокий стройный мужчина. По потокам Фэа еще пробегала дрожь — эхо сейсмических сдвигов, так что было не очень трудно определить их источник и вычислить разрушающую силу.
«Лес будет взбудоражен, — решил высокий незнакомец, — и очень скоро. Это землетрясение было слишком сильным, чтобы не повлиять на Фэа Леса. Да и земли ракхов…» Но об этом нельзя было судить с уверенностью. Уже несколько поколений из земель ракхов не доходило никаких вестей о землетрясениях и разрушениях, да и о других подобных вещах. Он мог только предполагать, что приграничные области тоже были захвачены этим возмущением стихий. Однако он уже не раз думал об этом и раньше, не имея ни малейшей возможности проверить свои теоретические выкладки. В мире, где законы природы непостоянны, где все так переменчиво, ни в чем нельзя быть уверенным.
Незнакомец наклонился и коснулся рукой в перчатке земли, наблюдая, как потоки земного Фэа огибают это препятствие, на ощупь определяя их состояние.
Течения менялись.
«Невероятно!»
Некоторое время он попросту смотрел на потоки, словно боясь ошибиться. Потом присел на корточки и посмотрел вдоль струй текущего Фэа, сравнивая их интенсивность в разных точках. Плотность потоков действительно была неодинаковой, хотя различие еще не бросалось в глаза.
Он еще немного понаблюдал за потоками, потом поправил себя: «Это невероятно, но это действительно происходит». Каждая частица Фэа, носившая отпечаток его личности, обязательно должна была возвратиться в Лес, затянутая водоворотом темных сил. Ему самому трудно было не возвращаться туда, не избирать подсознательно это направление всякий раз, когда он куда-нибудь собирался пойти. То, что отмеченное его темной сущностью Фэа уходило куда-то еще, означало появление нового, конкурирующего фактора, влияющего на Фэа. Сотворенное волшебством или живое — конечно, лучше бы последнее, — оно изменяло Фэа. Исполненное недоброжелательства и жгучего стремления покорить себе Фэа — оно находилось в Джаггернауте.
Оно должно быть очень целеустремленным, если смогло добраться сюда против течения. И ужасным, как ад, судя по его действию.
«Может быть, оно ужаснее, чем Охотник?»
Незнакомец мягко рассмеялся.
Если бы не эта проклятая сирена, Патриарх Джаггернаута даже не узнал бы о землетрясении. Только по поверхности чая в его чашке пробегала едва заметная рябь. Погруженный в раздумья Патриарх поднес к губам изящную фарфоровую чашечку и отпил немного. Сирена истошно ревела, и вопль какого-то проклятого безумца колдуна слился с ее визгом. Но эта подробность даже доставила Патриарху удовольствие. В этом мире нельзя было чувствовать себя свободно и безопасно, особенно с Фэа. И в такие минуты эту истину понимал каждый.
Патриарх подумал, что ему следовало бы предупредить своего гостя об опасности. Ведь в западных землях, откуда тот прибыл, землетрясения не бывали такими мощными и жестокими. Дэмьен Райс мог не знать об этом. Мог даже попытаться обуздать усиливающиеся потоки Фэа, попробовать подчинить их своей воле.
«Тогда он получит справедливое наказание, — размышлял Патриарх, — а я освобожусь от этого бремени. Вот только надолго ли? Они наверняка вскоре пришлют кого-то другого, и придется все начинать сначала».
Он осторожно поставил чашечку на поднос, так, чтобы она не соскользнула, и подошел к окну. Пол чуть-чуть вздрагивал под его ногами, воздух был наполнен низким вибрирующим свистом, но кроме этого ничто не говорило о землетрясении. И никогда еще буйство природы не пробивалось в Собор Джаггернаута. Вера тысяч людей год за годом укрепляла древнее сооружение с силой, недоступной никакому колдуну. Собор не защищали заклятия, даже на пике сейсмической активности на его шпилях и куполах не пылал демонический огонь. Но здание стояло, невзирая ни на что. И тысячи людей, собравшихся сейчас на площади у Собора, видели, что он стоит, нерушимый, — единственный островок здравого рассудка в этом сумасшедшем городе. И многих охватывало желание пройти через двери Собора и посвятить свою жизнь вере, способной на такое.
«Вся планета может стать такой, — думал Патриарх. — И когда-нибудь так и будет!»
Он верил в это. Он утверждал эту веру, и иногда его служение выглядело несколько фанатичным. Он всегда помнил, что мечта, которой он служит, может стать реальностью — пусть не в течение одной человеческой жизни, а пяти или даже десяти. Зло, сотворенное здесь людьми, было слишком велико, чтобы исправить его при жизни одного поколения… и оно продолжает расти. Даже сейчас бушующее Фэа земли, разбуженное землетрясением, могла призвать чья-нибудь злая воля, способная с ним управиться. Дети, которым снятся кошмары, полные чудовищ. Озлобленные взрослые, жаждущие мести, мстящие в своем воображении. Страх и злоба тысяч людей, ужасные образы, роящиеся в их фантазиях, — все это может воплотиться еще до наступления утра. При этой мысли Патриарху стало немного не по себе. Как объяснить им, что с каждой минутой количество этих монстров неудержимо растет, уменьшая шансы людей на выживание в этом мире? Любой человек может сотворить за свою жизнь тысячи таких чудовищ — и все эти создания будут охотиться на людей, потому что именно человеческое воображение породило их. Способен ли совладать с этим даже самый лучший чародей?
Патриарх устал. Он постарел. Теперь он понимал — с самых первых дней в Церкви в нем жила отчаянная надежда, что все начнет меняться уже при его жизни. Понемногу, но достаточно заметно, чтобы убедиться — его работа, служение, готовность без раздумий отдать свою жизнь, — все это было не зря. Скрестив руки на груди, Патриарх смотрел на пылающий город. Ему хотелось, чтобы действительно не было другого пути. Чтобы Фэа не могло продлевать жизнь и молодость. И не нужно было выбирать между верой и возможностью покорить себе Фэа, не стареть, увидеть своими глазами, какой станет Церковь будущих поколений людей. Смерть сама по себе не так страшна, как перспектива умереть в неведении.
«И Пророк не преодолел этого искушения», — мрачно вспомнил Патриарх.
А этот разбушевавшийся глупец, преподобный Райс… Как он злил Патриарха! До чего же все легко для него и ему подобных — всего-то и дел, что выхватить меч и наотмашь изрубить порождения человеческой неосмотрительности! «Вот моя вера, — скажут они, указывая на груду покрошенных монстров. — Вот мое служение Господу». Такая вера конечно же понятней той, которую исповедует Патриарх. Их веру постоянно поддерживает возбуждение битвы, отвага, упоение победой. Такую веру можно оценить в количестве новообращенных верующих, уничтоженных призраков и демонов. И когда придет время взглянуть на прожитую жизнь, такой человек скажет: «Я сделал мир прекраснее. Я не был учителем или поэтом, но я истребил немало порождений людских кошмаров».
«И я ему позавидую», — с горечью подумал Патриарх.

6

Едва «Владычица Матилла» вошла в гавань, как портовые власти послали на причал парочку крепких парней, чтобы удерживать Йильса Джерома столько времени, сколько понадобится судну, чтобы спокойно пришвартоваться. Эти ребята были наняты исключительно для того, чтобы следить за порядком, пресекать драки и убийства.
— Грязные недоумки! — рычал Джером с такой злобой, что зеваки вокруг боязливо отступили. — Чертовы ослы! Я покажу им, как нарушать мои контракты!
Пока эти двое держали Джерома за руки, небольшое торговое судно, вызвавшее такую вспышку гнева, заняло место у пирса. Портовые рабочие не медлили и пришвартовали его в считанные мгновения. По сходням спустился первый помощник капитана, молодой долговязый парень, и пошел вдоль пирса навстречу Джерому. Охранники поспешно отпустили Джерома, и вовремя: еще минута — и он начал бы изрыгать пламя.
— Чертовы ублюдки! — Лицо купца побагровело от гнева, кулаки сжались. — Где вас носило с моим грузом? Куда спрятался ваш подлый капитан, так подставивший меня с контрактом?
Первый помощник ответил, глядя себе под ноги:
— Погодите, сэр, я сейчас все объясню.
Джером издевательски фыркнул:
— Погодить? Сейчас я тебе погожу! Мне некогда болтать с лакеями. Где твой капитан, парень? Или этот проклятый штурман, «лучший лоцман королевства»? Пусть они выйдут сюда, и мы поговорим! — Поскольку молодой человек не отвечал, Джером добавил: — Он уверял меня, что это займет всего два месяца, что бы там ни стряслось: ад, белые воды или падение Новой Атлантиды. И что получилось, я вас спрашиваю? Вы появляетесь почти через четыре месяца, мои покупатели грозятся послать к чертям всю торговлю, и я спрашиваю — где вас черти носили все это время?!!
Молодой человек очень вежливо произнес:
— Это очень опасный маршрут, господин Джером, и вы это прекрасно знаете. Оррин, черт побери, хороший капитан, а Джэф был лучшим штурманом на Эрне. Мы вообще могли не вернуться, невзирая ни на какой контракт, и вы это знали, когда нанимали нас. — Его голос внезапно упал до шепота. — Но мы вернулись. Боги помогли нам.
— Разве я в этом виноват? Все это время не было ни штормов, ни ураганов, а это землетрясение на юге было таким незначительным, что едва всколыхнуло море, а значит… — Внезапно до него дошел смысл сказанного первым помощником. — Был?! Тысяча чертей, что ты хочешь этим сказать, парень? Вы потеряли штурмана? И ты думаешь, это оправдывает вашу задержку? Джэф Саккарат погиб в рейсе?
Первый помощник поднял голову и посмотрел Джерому в глаза. Под этим пристальным взглядом купец невольно отступил назад. Он был сильным и смелым мужчиной, не однажды выходил победителем из портовых потасовок, ему приходилось даже сражаться с суккубом, и он почти победил — по крайней мере, остался жив. Но ни разу он не испытывал настоящего страха. Теперь же один взгляд на бледное, изможденное лицо молодого человека с покрасневшими веками и густыми тенями вокруг глаз заставил его похолодеть от ужаса. Даже не само лицо — множество бедняков в порту выглядели и похуже, и Джером ни разу не испытал при виде их ни жалости, ни страха. Нет. Было что-то в глазах первого помощника незнакомое, чужое, от чего кровь застывала в жилах. А может быть… чего-то не хватало?
— Нет, он жив, — тихо ответил молодой человек. — Все они… Все мы живы, я полагаю.
— Ты не мог бы выразиться яснее? — переспросил купец, но голос его звучал уже не так властно и раздраженно. Он не понимал, что с ним происходит, не понимал, откуда у первого помощника такой  взгляд.
— Это опасный маршрут, — повторил молодой моряк безразличным тоном, как будто то, что он говорил, не имело для него никакого значения. — Вначале мы прошли Шельф, довольно безопасный, если не налетит ураган с востока. Потом Змеиные рифы, которые могут мгновенно разбить корабль в щепки, узкие проливы на востоке, тоже смертельно опасные… И белые воды у самого края известных путей. Вы заставили нас поторопиться с доставкой груза, господин Джером, поэтому приходилось сильно рисковать. Пройти этот маршрут можно только с хорошим штурманом, а Джэф был самым лучшим, не так ли? Он назубок знал все утесы, подводные скалы и предательские изгибы береговой линии, находил верную дорогу в самых тяжелых условиях. Он помнил время приливов и отливов везде, где мы проходили, силу морских течений, глубину проливов, помнил наизусть все стоянки и рифы. Все это он знал.
— Ну, так что же случилось? — настаивал Джером. — Почему, черт возьми, вы не вернулись вовремя?
Первый помощник тяжело вздохнул. Когда он вновь заговорил, его голос немного дрожал:
— Я… видите ли, он забыл  все это, сэр.
— Забыл?
— Да, сэр.
От негодования и гнева кровь Джерома вновь забурлила, как молодое вино.
— Забыл ? Ваш чертов штурман забыл маршрут?
Первый помощник коротко кивнул:
— Да, сэр, забыл. Однажды ночью всех разбудил ужасный вопль. Джэф стоял на полубаке и кричал как сумасшедший, что из его памяти стерли все карты и лоции. Трое матросов едва сумели скрутить его.
Купец пожал плечами:
— Похоже, он сильно перебрал в тот вечер.
Молодой моряк посмотрел на него с осуждением. Его ужасающие глаза призрака странно блестели, голос был холоден:
— Ни один из нас не пил во время восточного рейса. Это слишком опасно, и любого скорее убили бы, чем позволили откупорить бутылку со спиртным.
— Ладно, ладно… Значит, ваш святоша штурман не напивался. Он просто… позабыл свои лоции. Совсем забыл, да? А что случилось с его картами? Их тоже что-то изорвало в клочья? Или лучший штурман на восточном побережье совсем не вел никаких записей?
— Записи, конечно, остались. Он достал их и показал всем нам. Отличный пергамент, аккуратно исписанный его рукой. Зашифрованный особыми символами и секретными знаками.
— То есть вы не сумели это расшифровать? История становится все более нелепой. Он разучился читать, я правильно угадал?
Молодой человек нерешительно посмотрел по сторонам, потом кивнул и, вновь уставившись себе под ноги, прошептал:
— Да, сэр, так и случилось.
— А ваш капитан? И вся ваша паршивая команда? Что, у них у всех кто-то тоже забрал часть мозгов? Ты, на мой взгляд, выглядишь достаточно целым.
— Это происходит, пока ты спишь. Как будто кто-то забирает часть тебя. Навсегда. Безвозвратно. Капитан… Не думаю, что вам стоит говорить с ним, господин Джером. Забирайте ваш груз и уходите. Вам еще повезло, что вы вообще его получили. И, надеюсь, то, что нас поразило, не заразно. — Он посмотрел купцу прямо в глаза. — Вы понимаете, что я имею в виду?
Джером отвернулся, не в силах вынести этот мучительный взгляд.
— Вы же знаете, что у меня покупатели… Одним богам известно, захотят ли они подождать хотя бы до следующей ночи, если я могу предложить им только пустые обещания. Если они… — Он умолк и нахмурился, пристально вглядываясь в нечто странное на борту «Матиллы». — А это еще кто такие, черт побери?
С корабля сходили трое мужчин. Джером был уверен — эти трое не входили в команду. Он ведь лично нанимал моряков перед рейсом.
— Похоже, вы взяли на борт пассажиров? Это противоречит любому контракту, и ты прекрасно знаешь об этом, парень!
— Я… знаю об этом… — Первый помощник с трудом выдавливал из себя слова, его руки дрожали. — Я думаю… они потерпели кораблекрушение. Мы спасли их. Мне так кажется…
— Ты не слишком-то уверен в своих словах, а?
Лица незнакомцев были бледны, и двигались они с почти звериной грацией. Они носили грубые робы матросов, но одежда сидела на них мешковато и неловко, словно они не привыкли так одеваться. Или даже вообще — не привыкли одеваться…
Один из них повернулся к Джерому и пронзил его странным взглядом — жадным, голодным взглядом охотящейся кошки. И купец вдруг понял, что больше не собирается идти разбираться с нарушителями контракта. Понял, что ему вообще не хочется встречаться с этими жутковатыми незнакомцами.
— Моя память пострадала не так сильно, — прошептал молодой моряк. — Мы поплыли севернее, более безопасным путем. Это давало хоть какую-то надежду на возвращение, пусть не скорое. Мы просто не могли уложиться в график. Нам пришлось идти по более длинному маршруту, иначе мы бы погибли, вы понимаете?
Трое незнакомцев уже исчезли из виду — растворились в густых вечерних тенях, как привидения. Но Джерому казалось, что их взгляды все еще ощупывают его, и мороз пробежал у купца по коже. Такого с ним еще не случалось.
— Итак, — Джером повысил голос, стараясь таким образом преодолеть грызущее его беспокойство, — к счастью, ты почти все помнишь, верно?
Покрасневшие глаза на бледном лице юноши сверкнули.
— Да, мне не забыть этот рейс…
Внезапно на пристань ворвался вихрь цветов и криков.
— Басси!
Шуршали юбки шелкового платья, дробно стучали каблучки по доскам настила, запах женских духов струился в вечернем воздухе.
— Басси, дорогой! Ты вернулся!
Молоденькая девушка обнимала моряка, плача от счастья, покрывала поцелуями его обветренное, усталое лицо.
— Я так боялась за тебя, милый! Когда вы не прибыли в срок и никто не знал, что с вами случилось, хотя всем известно, что капитан Ранвэй очень опытен. Ты не можешь даже представить, какие ужасные вещи я воображала!
Йильс Джером никогда не забудет, что увидел в глазах первого помощника, которого обнимала невеста. Пройдут месяцы и годы, воспоминания об ужасах этой ночи потускнеют, но этого взгляда ему не забыть никогда. Чудовищного, кошмарного взгляда, в котором читался немой вопрос: «Кто эта женщина? Кто она? Помогите мне!»
— Да помогут нам боги… — прошептал Джером.

7

Патриарх вспоминал:
«Мама!»
В доме стояла неестественная тишина. Мальчик замешкался у входа.
«Мама?»
В ответ — ни звука. Мальчик выложил на стол в прихожей свои учебники.
«Мама?»
Внутри похолодело, он начинал злиться. Потому что что-то явно было не так. И он догадывался, что это могло быть.
«Мама!»
Проклятие! Неужели она вновь занималась этой гадостью?! Мальчик осмотрел дом, отыскивая признаки несчастья — валяющиеся где попало полупустые бутылки, конфетные обертки, упаковки от порошка церебуса, домашнее рукоделие, выброшенное, когда ей надоело им заниматься. К своему удивлению, ничего подобного он не обнаружил. Его раздражение немного улеглось, он подумал: «Похоже, она не напилась…»
«Мама!»
Тишину нарушали только странные клацающие звуки, доносившиеся из кухни. И он пошел туда, нервно поглаживая рукоятку ножа. В любую минуту его могли позвать друзья, ожидавшие на улице. Или даже войти за ним в дом, если устанут ждать. Нужно было поскорее найти мать и разобраться с ней, пока никто из друзей не увидел ее в таком состоянии. Последнее время она не просто напивалась — стала подмешивать в спиртное порошок церебуса. А это было в тысячу раз хуже.
«Эта смесь убьет вас, разрушит ваш мозг, — говорил ей доктор. — Вы этого хотите? В этом ли нуждается ваша семья?»
Кто-то из ребят нетерпеливо постучал в дверь. Мальчик заторопился. Поскорее бы найти ее, сказать, что пойдет с мальчиками на речку, и убежать. Она даже не сообразит, о чем речь. Главное, чтобы никто не увидел их во время разговора. Ребята и так удивляются, почему их не пригласили войти. Пусть, лишь бы не увидели его мать.
Положив ладонь на ручку двери, мальчик понял, что весь дрожит. А вдруг с ней действительно случилась беда? Если верить доктору, человеческий мозг не способен долго переносить эту дикую смесь алкоголя с галлюциногенами. Что делать, если с ней что-то случилось?
Мальчик поборол нерешительность и открыл дверь, с содроганием представляя, что там увидит.
«Пожалуйста, мама! Пусть все будет хорошо. Пусть ты даже будешь пьяной… но чтобы могла поговорить со мной. Пожалуйста…»
Он открыл дверь.
Увидел.
Страшно закричал.
Где-то вдалеке скрипнула, открываясь, тяжелая дубовая дверь. Скованный ужасом, он ничего не слышал, не в силах был даже пошевелиться. Ноги стали ватными, руки судорожно сжали дверь. В кухне… копошились дюжины отвратительных, злобных созданий с блестящими клешнями и острыми зубами, с которых на чистейший кафель капало что-то багровое. Существа сидели на плечах его матери, погружали сверкающие клешни в ее волосы и поедали что-то мягкое, желеобразное.
Мальчик заставил себя сделать шаг назад. Сердце бешено колотилось, голова кружилась.
Еще шаг. Еще.
«Это выест ваш мозг», — говорил доктор.
Он бросился бежать.

8

«Нельзя спать в истинную ночь, — учил Дэмьена наставник. — Собираешься ты воспользоваться ее властью или нет, все равно нужно проследить, как пройдет эта ночь. Ибо слишком многое в нашем мире зарождается во Тьме, слишком много зла может быть содеяно в эту бессветную ночь. Нужно быть бдительным, чтобы верно оценить своих врагов».
Дэмьен сидел на широком подоконнике самого северного окна в своей комнате и смотрел на город. Он еще боролся с остатками сна, прерванного резким звоном механического будильника. Было пять минут четвертого. Всего через каких-нибудь три минуты наступит истинная ночь, и Дэмьен хотел увидеть, как это произойдет. На востоке ночное небо окрасилось желто-зеленым сиянием заходящей Каски. Оно постепенно угасало, и вот стало совсем темно. Кора и с ней мириады звезд, что окружали центр Галактики, тоже покинули небосвод. Тьма над Эрной была такой густой и глубокой, что легко было забыть о существовании других звезд и планет, где живут и умирают, процветают и борются за выживание иные существа… забыть даже о Земле.
Дэмьен глубоко вздохнул и заклятием изменил свое зрение, чтобы видеть потоки Фэа. Внизу, на улицах города, вытягивались густо-багровые тени, нерешительно, будто пробуя силы. В ночное небо потянулись фиолетовые нити, такие темные, что были едва видны. Такие мощные, что больно было на них смотреть. Площади, скверы, улицы, обычно огражденные от Фэа солнечным светом, остались беззащитными во тьме истинной ночи. Глядя на это, Дэмьен молился, чтобы люди не выходили на улицы. Из всех проявлений Фэа это — самое опасное. Сейчас за какой-то миг оно может сотворить то, что иначе заняло бы часы и даже дни. И сила его возрастает стократ в истинную ночь. Благодарение Господу, Кора полгода держит в узде эти силы, а отраженный тремя лунами солнечный свет хранит людей в темнейшие из ночей. Кроме истинной ночи.
Он попытался по отдельным потокам определить, кто в этой тьме творит свои заклятия и с какой целью. Но легче было различить журчание одной струи в реве водопада. Не выдержав напряжения, Дэмьен позволил своему Видению угаснуть. У себя на родине он легко мог распознать всех колдунов в городе, а тех немногих, кто отваживался воздействовать на материю, он знал наперечет. Но здесь потоки Фэа были такими сложными и переменчивыми, что все его мастерство казалось детской забавой.
Полумесяц Домины выскользнул из-за восточного горизонта, и фиолетовое свечение истончилось и погасло под лунным светом, как рассеивается утренний туман от солнечных лучей. Смертельно опасное Фэа притаилось в трещинах и темных углах, но восходящая луна разогнала полную тьму, очистила площади и улицы. Дэмьен дождался, пока Домина вся покажется из-за горизонта, и вернулся в постель.
Без двадцати пяти четыре. Он заснул, едва голова коснулась подушки.
Через пятнадцать минут раздался взрыв.
— Что за черт?
Дэмьен, пошатываясь, вскочил, все еще полусонный. Его разбудил внезапный резкий хлопок, природу которого он никак не мог понять. Сперва он даже решил, что это часть его сна или плод воображения. Дэмьен встряхнул головой, прогоняя остатки сна. Из коридора донесся стук дверей и топот ног, обутых в комнатные сандалии. Нет. Это ему не приснилось.
Быстро натянув рубашку, он обулся. Немного подумав, прихватил меч. Неизвестно, что произошло, значит, надо быть готовым ко всему. Выскочив в коридор, он столкнулся с монахиней из Кэйла. Она выбежала из комнаты напротив.
— На юго-западе, — побелевшими губами прошептала женщина.
Дэмьен сообразил, что ее окна выходят как раз в этом направлении.
— Что это было?
— Не знаю, — покачала она головой. — Я не знаю.
Юго-запад. Дэмьен побежал вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Наружная дверь была закрыта. Дэмьен отметил, что через окна проникает слишком много света — гораздо больше, чем могла дать восходящая Домина. Свет мерцал и вспыхивал, будто исходил от огромного факела. Но неестественным было не только это. Свет Домины мог быть желтым, оранжевым, даже бело-желтым. Этот же свет был бело-голубым, как сияние Фэа.
В церковном дворе собрались десятка два людей. Запрокинув головы, они смотрели на небо. Дэмьен даже не задержался — ведь если источник света на юго-западе, отсюда мало что увидишь. Он обежал Собор, загораживавший обзор. И увидел…
Пламя, струей бьющее в небо. Неестественный бело-голубой свет, каким сияли охранительные заклятия во время землетрясения. Дэмьен попытался определить, где именно находится источник сияния… И что-то внутри сжалось, похолодело от ужаса. Его затрясло.
Сиани…
Он побежал. По Коммерческой улице, мимо испуганных женщин, суетливых торговцев, праздных зевак. Безжалостно расталкивая толпу, если те загораживали дорогу. Через Базарную площадь, Семь Углов, через рабочие районы — туда, где стояла Колдовская Лавка. Там, на необычно многолюдной улице…
Там все горело. Горело с бледно-голубым магическим светом. Так ярко, что Дэмьен отшатнулся. Он еле-еле преодолевал какой-то животный инстинкт, заставлявший бежать отсюда прочь. На это сияние невозможно было смотреть. Ярче тысячи солнц, оно выжгло бы глаза любому, кто осмелится на него взглянуть. Дэмьен сотворил защитное заклятие, оберегая зрение, и только тогда присмотрелся к источнику света. Уже лучше. Он подобрался поближе, мимо пожарников, которых кто-то вызвал на всякий случай. Мимо посвященных в особых балахонах, поглощенных созерцанием бело-голубого пламени, мимо… Слишком много людей сновало вокруг этого чудовищного факела. Дэмьен подошел как можно ближе. И когда почувствовал неестественный запах магического пламени, пришлось сотворить защитное заклинание и для легких.
Магазинчика больше не было. На его месте лежали груды щебня. Чудовищный взрыв разнес на куски еще и большую часть двух соседних домов, вместе с теми, кто спал внутри. И все эти развалины окутывало магическое бело-голубое сияние…
Дэмьен разглядел вывеску: «Колдовская Лавка. Открыто в любое время».
Никто не выживет после такого взрыва. Никто.
Сиани!
Он попытался определить, что произошло, но потоки были слишком спутаны. Дэмьен понял только, что какое-то темное колдовство сожгло заклятия Сиани одно за другим. Кончилось все цепной реакцией и взрывом.
Он смахнул слезы с ресниц, попытался дышать ровнее. Легкие обжег удушливый смрад, и Дэмьен возобновил защитное заклятие. Заметив, что посвященные сдерживают пламя, чтобы оно не повредило соседние дома, он хотел было присоединиться к ним и уже поднял руку, как вдруг кто-то тронул его за плечо:
— Они справятся с этим лучше, чем ты или я.
Он мгновенно обернулся, словно встречая опасность. И увидел, что к нему обращается не кто иной, как Сензи. В пижаме, с растрепанными со сна волосами. Медленно, болезненно до его сознания доходило значение того, что он видит. Сензи Рис, в пижаме, прибежал сюда, услышав взрыв… Потому что его не было здесь, когда это случилось. Значит, здесь была Сиани. Дэмьен проклинал судьбу за то, что так случилось. И ненавидел себя за желание, чтобы все было наоборот.
Сиани!
Он опустил голову и моргнул, снова сбрасывая с ресниц слезы. Сензи молчал, подтверждая его ужасную догадку. Если бы она была жива, подмастерье сказал бы об этом. Если бы у нее был хоть один шанс остаться в живых… Но она была в магазине в момент взрыва, а значит… И молчание Сензи это подтверждало.
Проклиная все на свете — рок, себя, Джаггернаут, истинную ночь, — Дэмьен повернулся и стал выбираться из толпы. А за его спиной полыхал погребальный костер Магистра Знаний Сиани.
Потеря. Как рана, через которую вытекла вся кровь. Неизлечимая, потому что жизненных соков не осталось. Высушенная горем.
Остаток ночи Дэмьен пытался обуздать свои чувства. Он и раньше терял друзей, даже — любимых. И каждая потеря оставляла свой горький след, островок боли и скорби. Это было понятно и объяснимо. Почему же сейчас все иначе? Может, это шок от того, что все случилось так внезапно, от ужасающего чувства бессилия, пережитого у костра, который унес жизнь молодой женщины? Или… что-то большее? Чувство, которого он не замечал за шутками и развлечениями вдвоем с Сиани? Чувство, оборванное жестоким пламенем, словно его и не было никогда. Словно какая-то часть души Дэмьена только-только начала раскрываться… и вновь захлопнулась, обожженная жаром этого ужасного огня.
Была ли это любовь? Стало бы это любовью, если бы не оборвалось так неожиданно и необратимо?
Дэмьен Райс молча плакал.
— Да ты хоть знаешь, сколько мне лет? — спросила она однажды. Сияющие глаза насмешливо блестели.
— Нет. Сколько?
— Почти семьдесят.
Дэмьен подумал тогда, что это очень здорово — в семьдесят лет выглядеть на тридцать. Удивительный возраст полной, насыщенной жизни.
Оказалось, это был возраст смерти.
Дверь скрипнула и медленно отворилась. Дэмьен приподнял голову, чтобы увидеть, кто вошел, и вновь опустил.
— Мне очень жаль, — тихо сказал Патриарх. — Я вам искренне сочувствую.
«В самом деле?» — захотелось съязвить Дэмьену. Но злости не было. Осталось только горе.
— Благодарю вас, — прошептал он.
— Могу ли я чем-нибудь помочь?
— Нет. — Дэмьен попытался покачать головой, но даже этот жест требовал чрезмерных усилий. — Не нужно ничего… Это случилось так внезапно…
— Терять близких всегда тяжело. Особенно по такой бессмысленной случайности.
— Это не был несчастный случай, — выдохнул Дэмьен.
Патриарх прошел в глубь комнаты и сел напротив. Когда он заговорил, его голос звучал необыкновенно мягко:
— Что вы хотите этим сказать?
— Что это было? Я не смог до конца понять. Она сама или лавка подверглись нападению, и защитные заклятия загорелись. Я не смог определить, что, как и почему ее атаковало. Я не знаю, что стал бы делать, даже если бы определил. И… я думаю… — Он закрыл глаза. — Я думаю, что полюбил ее.
— Я догадывался об этом, — мягко вставил Патриарх.
— Проклятие! Эта невыносимая беспомощность… — Он внезапно вскочил, перевернув стул. Отвернулся к стене, на которой висел его меч. — Я был здесь, когда она сгорала. И как я мог помочь ей? Я не сумел даже быть рядом с ней. — Дэмьен тряхнул головой. По щекам катились слезы. — Вы не представляете себе, что значит увидеть пламя, в котором она сгорела, чувствовать, что мог бы спасти ее… И сознавать, что все уже бесполезно. Беспомощно стоять, глядя, как погибает человек, который тебе дорог…
— Я понимаю вас лучше, чем вы думаете, — тихо ответил Святой Отец. Он встал и подошел к Дэмьену. Но, в отличие от Сензи, не стал брать его за плечи. — Леди Сиани была очень деятельной. Ее знали и уважали не только в Джаггернауте. Отдать ей последний долг придут представители многих общественных организаций Джаггернаута. — Патриарх замялся. Дэмьен понимал, каких усилий стоили ему последние слова. — Учитывая масштаб ее общественной деятельности, вполне возможно, что… что наша Церковь присоединится к ним.
Удивленный этим предложением, Дэмьен повернулся к Патриарху лицом. И подумал: «Если бы она была жива, они были бы ровесниками». Только как долго еще проживет Патриарх без искусственного продления молодости?
— Нет, — пробормотал Дэмьен и снова закрыл глаза. — Спасибо… Но в этом нет необходимости. Я вас понимаю… Я благодарю вас.
— Те, кто имеют дело с Фэа, всегда подвергаются определенному риску. Но от этого не легче. Не правда ли? Смерть есть смерть, и потеря есть потеря.
Патриарх, похоже, собирался добавить что-то еще, но ничего не сказал. Дэмьен был благодарен ему за это — принимая во внимание, что Патриарх мог думать по этому поводу.
— Дайте мне знать, если вам понадобится помощь, — заговорил наконец Патриарх. — Мы сделаем все, что можно. Я лично позабочусь об этом.

9

— Кончено! — прошелестел первый.
— Плохо…
— Плохо. Но все же дело сделано.
— Жаль, что мы не знали, что преграды взорвутся… — И жадно: — А то мы могли бы убить ее сами!
На некоторое время наступило молчание. Они переваривали эту приятную мысль.
— Она жила полной жизнью! — сказал наконец один.
— Насыщенной! — подтвердил второй.
— Сладкой…
— А теперь можно идти домой. Да?
Все обернулись к тому, кто, за неимением лучшего, сделался их предводителем.
— Домой, — согласился он. — Но не сейчас…

10

«Я не могу поверить в ее смерть», — думал Дэмьен. От Колдовской Лавки осталась только бесформенная груда почерневшего щебня. За последние сутки эту груду внимательно осмотрели множество специалистов. Наиболее вероятной причиной пожара они посчитали цепную реакцию защитных заклинаний при мощной магической атаке. Сиани погибла от собственных охранительных заклятий.
Дэмьен старался убедить себя, что такое вполне могло случиться. Когда творишь заклинания, легко забыть, как неустойчива физическая материя. Даже в руках посвященного.
Это цена за власть над Фэа.
Дэмьен моргнул, прогоняя непрошеные слезы, и сконцентрировал внимание на пепле. Уже дюжина посвященных безрезультатно пыталась что-либо здесь обнаружить, но он все равно должен был попытаться. Он не мог бездействовать — слишком болезненной была утрата.
Для внутреннего взора остывший пепел казался раскаленным добела. Он сохранил отпечаток силы. Это выглядело так, словно все Фэа Сотворенных в Колдовской Лавке вещей выплеснулось наружу и собралось в бесформенное раскаленное пятно хаотичной силы. Дэмьену захотелось узнать, как бушевавший здесь водоворот Фэа отразился на близлежащих потоках. Но теперь, когда Сиани не стало, составлять карты Фэа было некому.
«Сейчас же прекрати. Ты только бередишь свои раны».
И давно ли какой-то идиот попытался овладеть этим скоплением? Дэмьен поискал взглядом говорящий знак, но увидел лишь пометку, сделанную мелом на куске кирпича. Сиани была бы оскорблена. «Великие боги, — сказала бы она, — неужели нет на свете ничего настолько опасного, чтобы всякие кретины не смели в это лезть?»
Дэмьен снова попытался разгадать, что же здесь произошло. И снова его заклятие увязло в массе беспорядочно спутанных нитей Фэа. Это было похоже на попытку разглядеть огонек свечи на фоне сияющего солнца. От напряжения у Дэмьена заболела голова.
За спиной послышались шаги, и он обернулся посмотреть, кого сюда несет.
Это был Сензи.
И выглядел он ужасно. Бледный, изможденный. Дэмьен подумал, что Сензи, наверное, не спал с той самой ночи, когда случился пожар, и вряд ли с тех пор у него было время поесть. Или желание.
Подмастерье беспокойно оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли их кто. Но никого поблизости не было. Тогда Сензи пристально посмотрел на Дэмьена и тут же отвел глаза. Он явно чего-то боялся.
— Мне нужно поговорить с тобой, — едва слышно прошептал парень, — но не здесь. — И он бросил настороженный взгляд на прилегающую улицу.
— Где?
— У меня. Можешь пойти со мной? Это… — Он замялся, потом посмотрел Дэмьену в глаза. — Это касается Сиани.
Безумная надежда заставила священника пошатнуться.
— Она жива?!
Сензи сделался совсем несчастным. Дэмьен сообразил, что он боится говорить.
— Пойдем со мной, — только и сумел пробормотать юноша. — Я… Здесь мы не сможем поговорить.
Дэмьену захотелось схватить Сензи за шиворот и трясти, пока тот не ответит, но он обуздал свой порыв. Вместо этого он коротко кивнул и последовал за парнем.
Они прошли по узким мощеным улочкам торгового района и попали в небольшой жилой квартал, состоявший из десятков одинаковых кирпичных домиков с узкими лестницами и маленькими двориками. Сензи направился к строению на углу. Дэмьен присмотрелся повнимательнее. Домик был чисто выбеленным, с маленькой верандой и увитыми плющом стенами. На двери виднелась руна, защищающая от землетрясений, в нижнем углу каждого окна — маленькие аккуратные значки. Во всем чувствовалась женская рука… Тут Дэмьен вспомнил, что вместе с Сензи действительно жила какая-то женщина. Экономка? Подруга? Дэмьена немного смутило то, что он никак не мог припомнить, какие отношения связывают Сензи с этой женщиной.
Как только они подошли, дверь открылась. Дэмьен увидел возникший в дверном проеме силуэт женщины. Она во многом напоминала самого Сензи — такая же высокая, стройная, с бледной кожей и темными волосами. И еще она была испугана, как и Сензи. Очень испугана.
— Ты его нашел, — выдохнула женщина.
— Да, на развалинах лавки.
Они быстро вошли в дом, и женщина закрыла двери — на два замка и засов. Дэмьен заметил, что все окна тоже были тщательно закрыты, несмотря на теплую погоду.
— Там были страховые агенты?
— Нет. — Сензи выразительно тряхнул головой. — Ни одного.
— Ну что ж, будем уповать на богов.
Сензи представил их друг другу:
— Моя невеста, Аллеша Хайдинг. А это преподобный отец Дэмьен Райс.
Дэмьену показалось, будто женщина несколько смутилась.
— Я приготовлю вам что-нибудь выпить, — пробормотала Аллеша и вышла, прежде чем Дэмьен успел сказать, что это вовсе не обязательно.
— Она нервничает из-за Фэа, — пояснил Сензи. — Да и вся эта ситуация… — Он устало вздохнул. — Я думаю, больше всего она боится, как бы наши распорядители не узнали, что произошло на самом деле.
— Ну так что там насчет Сиани? — Чтобы произнести эти слова спокойно, Дэмьену понадобилась вся его выдержка.
Страх в глазах Сензи уступил место печали, опустошенности и усталости.
— Она жива, — прошептал Сензи, но в его голосе не было слышно радости. — Жива… но не более того.
— Где она?
Сензи замялся, но его взгляд невольно метнулся к двери в соседнюю комнату, и этого было довольно. Дэмьен шагнул вперед…
Но Сензи с неожиданной силой вцепился в руку Дэмьена и заставил его остановиться.
— Ей плохо. Ей очень плохо. Ты должен это понять, прежде чем увидишься с ней…
— Я — Целитель, юноша. Я…
— Это не болезнь.
Рука Сензи дрожала. Дэмьен хотел было отбросить эту руку, но что-то в словах молодого человека или даже скорее в интонациях удержало его.
— Что же это? — резко спросил он.
— Ей плохо, — повторил Сензи и замялся, подбирая слова или, возможно, набираясь мужества их произнести. — Она… теперь не та, какой была раньше.
— Ты хочешь сказать, что взрыв…
— Это был не взрыв. Это я подстроил, — Сензи отпустил Дэмьена и скрестил руки на груди, словно защищаясь, — чтобы скрыть то, что произошло на самом деле. Чтобы отвлечь ее от мыслей о том, что она мертва… что сила покинула ее.
Дэмьен услышал скрип открывающейся двери, тихие шаги и шорох льда в бокалах. Потом дверь закрылась и они снова остались одни.
— Расскажи, — тихо попросил Дэмьен.
Сензи глубоко вздохнул. Его трясло.
— Мы должны были встретиться в три часа утра. Сиани хотела провести какой-то эксперимент в истинную ночь, и ей нужна была моя помощь. Я пришел… — Сензи закрыл глаза, вспоминая. — Я нашел Сиани… Это было… На нее напали…
— Физически? — встрепенулся Дэмьен.
— Нет, — покачал головой Сензи. — Это не было похоже на физическое нападение. Не было никаких следов борьбы. Но они как-то добрались до Сиани. Она лежала на полу, скрючившись, и скулила, словно раненое животное. Я… попытался помочь ей, укутал, чтобы она согрелась. Не могу точно сказать, был ли у нее физический шок, но если судить по виду — да, был. Я не знал, что еще можно предпринять. Потом Сиани принялась выкрикивать бессвязные слова. Я попытался понять, что она хочет сказать, но почти ничего не вышло. Она, кажется, даже не понимала, что я нахожусь рядом. Я только понял, что это были три существа наподобие демонов, принявших человеческий облик. Сиани панически боялась их возвращения. Именно ее страх и испугал меня больше всего. Я… Ну вы ведь знаете Сиани. Это было совершенно на нее не похоже. Она говорила, что они возвращаются, чтобы забрать ее. И что она лучше умрет, чем пойдет с ними. Она умоляла убить ее, пока они не вернулись…
Дэмьен посмотрел в сторону двери, но промолчал.
— После этого я понял, что нужно делать. Это должно было выглядеть как перенапряжение защитных заклинаний, взорвавшее весь магазин к чертовой матери… чтобы никто не задавал лишних вопросов. Конечно, кроме страховых агентов, — с горечью добавил Сензи. — Я решил, что лучше пожертвовать всем, что было в магазине, — пускай горит… Ты же знаешь, эта сила способна на огромные разрушения. И если я сделал все правильно… кто бы там впоследствии ни появился, они должны были решить, что Сиани погибла. И ее оставят в покое… — Он взглянул на Дэмьена покрасневшими от недосыпа глазами. — Потому-то я тебе тогда ничего и не сказал. Прости.
— Продолжай, — тихо промолвил Дэмьен.
— Я принес ее сюда. К счастью, этого никто не видел — в истинную ночь все сидят по домам. Нам никто — и ничто не помешало. Мне удалось прихватить несколько книг, но остальные пришлось оставить. Понимаешь, они должны были увеличить разрушительную силу Фэа. — Сензи умолк, ожидая упреков, но Дэмьен безмолвствовал. — Я переоделся, вернулся к магазину и взорвал его. И ведь это помогло, правда? — Сензи прикрыл глаза и содрогнулся. — Все знания. Все артефакты. Если бы тогда я знал то, что знаю сейчас… Жертва оказалась большей, чем я предполагал. Потому что тогда я не знал, что случилось с Сиани.
— И что же с ней случилось?
Сензи посмотрел на дверь.
— Сиани там, — прошептал он. — Она жива. Но она ничего не помнит. Они забрали ее память. И власть над Фэа… — Сензи отвернулся, не в силах больше смотреть в лицо Дэмьену. Его плечи вздрагивали. — Она утратила свою силу! Она теперь ничем не отличается от нас, понимаешь? Ничем. От нас, от большинства людей. Они забрали ее силу, всю ее силу, и теперь она больше не может Видеть…
Дэмьен положил руку на плечо Сензи. Им обоим не помешало бы успокоиться. Мысли священника спутались.
— Она совсем ничего не помнит?
— Она помнит, кто она такая. Кем она была. И кем стала. Она потеряла все свои знания, понимаешь? Все те миллионы фактов, которые она накопила за свою жизнь, все то, что делало ее Магистром Знаний, — все это утрачено. Можешь ты это понять? Это не просто несчастный случай, повлекший за собой амнезию. Они забрали ее знания, ее Видение! И оставили достаточно памяти, чтобы она понимала, чего лишилась. Неудивительно, что ей хотелось умереть!
То, о чем говорил Сензи, напоминало погружение в себя. Расщепление памяти.
— И ее научная библиотека…
— Уничтожена! — со злостью выкрикнул Сензи, словно услышав упрек. — Я хотел сделать как лучше. Иногда приходится принимать решение чертовски быстро, и времени на размышления нет. Делаешь лучшее, что можешь придумать. Я сделал все, что смог. Я думал, что спугнул этих тварей, что они могут вот-вот вернуться и причинить Сиани еще больший вред… Она была так напугана! И я не сумел придумать другого способа защитить ее! — Сензи так стиснул кулаки, что у него побледнели костяшки пальцев. — И это сработало, ведь правда? Ты ничего не смог распознать. И посвященные не смогли. Никто так и не понял, что там произошло. Даже проклятые страховые агенты ни до чего не докопались. Ты думаешь, что я мог бы управиться с этим как-нибудь иначе, без пожара?
— Вряд ли, — тихо согласился Дэмьен. — Тебя не в чем обвинить.
Сензи глубоко вздохнул. Напряжение медленно покидало его.
— Они найдут в чем меня обвинить, если узнают, — пробормотал он. — А власти так просто голову оторвут.
— Они ничего не узнают.
Сензи поднял глаза на Дэмьена. Лицо молодого человека было мертвенно-бледным.
— Сиани должна довериться тебе. Потому я тебя и привел.
— Проведи меня к ней, — попросил Дэмьен.
Сензи кивнул.
Комната была маленькой и сплошь заставленной книгами. Прямо посреди нее стояла кровать. Лежавшая на одеяле женщина была так бледна и неподвижна, что на мгновение Дэмьен испугался, что она и вправду умерла. Он подошел и осторожно присел на краешек кровати, боясь потревожить ее. Дэмьен подумал, что Сиани спит, но когда он приблизился, то увидел, что глаза ее открыты — пустые, устремленные в никуда.
— Си, — тихо позвал Дэмьен.
Сиани медленно повернулась к нему, но взгляд ее был по-прежнему устремлен в пустоту. Дэмьен увидел, что лицо женщины залито слезами — даже подушка успела промокнуть. Он взял руку Сиани и сжал ее в ладонях. Рука была слабой и безвольной. В ней совсем не чувствовалось жизни.
«Она больше не посвященная. Великий Боже, какой удар! Как она с этим справится? Сможет ли она после такой невероятной потери начать все сначала?»
Дэмьен заботливо поправил волосы, упавшие ей на лоб. Сиани оставалась полностью безучастной. Дэмьен продолжал сжимать ее руку, словно мать, ребенок которой находится на грани смерти, и о чем-то говорил, словно что-то могло вывести Сиани из этого оцепенения. Словно что-то могло сделать ее прежней.
И еще ему приходилось бороться с собственной болью и яростью — ведь он ничем не мог помочь ей.
«Мы должны изменить этот проклятый мир, пока не стало слишком поздно. Мы должны сами изменить свою судьбу».
— Преподобный отец…
Кто-то легонько прикоснулся к лицу Дэмьена. Священник обернулся, взглянул на Сензи, потом снова повернулся к молодой женщине. Теперь глаза ее были прикрыты, а дыхание стало ровным и глубоким. Казалось, Сиани заснула. Дэмьен осторожно опустил ее руку, стараясь не потревожить спящую.
— Я Вызвал помощь, — прошептал Сензи. — Не знаю, способен ли он спасти Сиани… но он может знать что-нибудь такое, чего не знаем мы.
Дэмьен скрепя сердце кивнул.
«Что толку играть в Исцеление, если не можешь спасти самого дорогого человека?»
Сензи повел священника вверх по лестнице, в кабинет, занимавший чуть ли не половину второго этажа. И здесь все стены загораживали книжные полки, а напротив входа стоял стол, заваленный грудами манускриптов. Дэмьен взглянул на лежавший сверху справочник заклинаний и увидел символ, который уже попадался ему на глаза в лавке. Видимо, Сензи пытался разобраться, кто — или что сумело обойти заклятия Сиани.
Посреди комнаты стоял мужчина… или, точнее, нечто, выглядящее как мужчина. У него был вид энергичного, уверенного в себе человека, но одет он был совершенно неподходящим для подобного визита образом. С плеч его спадала длинная изумрудного цвета мантия, отороченная мехом. Создавалось впечатление, будто под мантией ничего нет, что она свободно облегает пустое пространство. Да и весь его облик задевал глаз какой-то неуместностью — от летних сандалий до слишком роскошных — и к тому же безвкусных — украшений.
Дэмьен прибег к Познанию, и от увиденного у него волосы встали дыбом. Он инстинктивно потянулся за мечом — и не нашел его.
Незнакомец поклонился.
— Преподобный отец — охотник за демонами?
Он поднес к губам латунный кубок, сделал глоток — Дэмьен мог поклясться, что мгновение назад никакого кубка у гостя не было, — и снисходительно кивнул.
— Превосходные рефлексы. Но поскольку я не тороплюсь умирать, то надеюсь, что вы их обуздаете.
— Это Кэррил, — негромко сказал Сензи. — Старый… друг Сиани.
Дэмьен сделал глубокий вдох, напомнил себе, где он находится, и заставил себя разжать кулаки. Несмотря на все усилия, сердце священника бешено колотилось. Он был напряжен, словно в преддверии схватки.
«Это всего лишь реакция на порождение Фэа. Он не понимает, что каждая такая встреча лишь еще сильнее подчеркивает уязвимость человека на этой планете.
Но как определить ту грань, где заканчивается восприятие этого мира и начинается владение им?»
— Как там она? — поинтересовался демон.
Пораженный священник ответил не сразу. Что за заклятие могло дать порождению Фэа такую независимость? Потом к нему наконец вернулся дар речи, и Дэмьен ответил:
— Только что заснула. И за это уже надо возблагодарить Господа. — Он тяжело вздохнул. — Хотел бы я знать, как ей можно помочь.
— Кэррил уже однажды лечил Сиани, — вставил Сензи.
— Я только успокоил ее, — поправил его демон. — Просто создал успокоившую ее иллюзию. Тогда этого хватило. В тот раз ей просто хотелось обо всем позабыть. Но на этот раз они ее искалечили по-настоящему — а я не Целитель.
— Но вам известно, что произошло? — резко спросил Дэмьен. — Кто это сделал?
Демон мгновение помедлил с ответом.
— Да, известно, — наконец отозвался он. — Я знаю, кто и почему это сделал… и почему на этот раз ей нельзя помочь. Мне очень жаль, но так оно и есть.
— Я не намерен с этим смириться.
Демон внимательно взглянул на Дэмьена.
— Вы сильный духом человек. — Казалось, он размышляет вслух. — Я начинаю понимать, что она в вас нашла.
Дэмьен помрачнел:
— Если вы что-то знаете, то я готов вас выслушать. Но если вы явились выяснять отношения…
Кэррил сделал еще глоток, потом разжал руку; бокал исчез, не долетев до пола.
— У священников такие отвратительные манеры. Вы не находите, Сензи? Они понятия не имеют, как надо вести себя с порождениями Фэа. Можно подумать, они считают, что мы развоплощаемся от грубости.
Дэмьен рассвирепел:
— При данных обстоятельствах…
— Довольно! Вы по-своему правы. В конце концов, я Вызван. — Было похоже, демон находил в этой ситуации что-то забавное. — Я поговорю с тобой, священник. И расскажу все, что знаю. А Сензи потом объяснит, во что мне это обойдется. Даже просто находясь рядом с тобой, я значительно слабею, потому что чувствую твою боль. А если рассмотреть этот вопрос поподробнее… — Демон преувеличенно содрогнулся. — На самом деле я знаю немного, — предупредил он, — но зато вам никто больше этого не расскажет. — Демон тяжело вздохнул. — Прежде всего должен сказать, что мы с Сиани — давние знакомые. Она была первой, кто исследовал мою родословную. И еще ее интересовали некоторые вопросы, касающиеся нашего существования. — Демон хихикнул. — Не волнуйтесь, преподобный отец. Я останавливаюсь на деталях лишь затем, чтобы показать, что действительно хорошо знаю Сиани. И когда она решила посетить земли ракхов — в одиночку, — я был одним из немногих, с кем она поделилась своими намерениями. Разумеется, я попытался ее отговорить. Никакому здравомыслящему существу туда соваться не стоит. Но Сиани заупрямилась. Она не желала считаться с тем, что никто из безумцев, отправившихся исследовать земли ракхов, не вернулся. Она жаждала знаний — надеюсь, вам не надо объяснять, насколько сильным было у нее это чувство? Она хотела знать, существуют ли ракхи на самом деле? Кто возвел преграду, которую мы называем Завесой — ракхи или некто им предшествовавший? А если эти существа уцелели, то какими они стали? Она хотела получить ответ на все эти вопросы. И был только один способ получить желаемое.
Я проводил ее до Южного перевала в Ниспосланных горах. Она была необычайно воодушевлена предстоящим путешествием, ее переполняла жажда новых впечатлений. Я смотрел ей вслед, пока она не достигла края Завесы и не скрылась за ней. Проследить ее дальнейший путь я не мог. Сиани выбрала место, где Фэа дремало, и не оборачиваясь прошла через преграду, многие века ограждающую земли ракхов.
Спустя шесть лет ее принесли ко мне. Какие-то люди выловили ее из Кали. Она наглоталась воды и продрогла до костей. И она продолжала дрожать даже после того, как согрелась. Она все время чего-то боялась. Ее приняли за сумасшедшую или одержимую, или еще чего похуже. Они помогли ей, как сумели, и оставили на волю богов. В данном случае, — демон небрежно поклонился, — на мою волю.
Дэмьена передернуло, но Сензи успокаивающе положил руку ему на плечо.
— Нравится ли вам это или нет, — продолжал демон, — но таково мое положение здесь. Если это вас задевает, обсудите этот вопрос с моими жрецами.
Мои владения — человеческие удовольствия во всех их проявлениях. Нет таких наслаждений, которые бы я порицал, поскольку я питаюсь сильными переживаниями. Единственное, чего я не выношу, — это безразличия. Это мое проклятие, мой враг, моя гибель. Я сделал для Сиани все, что мог, но очень мало узнал о том, что же с ней произошло. Несколько случайных слов, ускользающие образы — и ничего более. Проникнуть в ее воспоминания я не мог — это грозило бы мне смертью да и ей не принесло бы ничего хорошего.
Все, о чем я узнал, — что ракхи существуют и поныне и что это они создали Завесу, чтобы защититься от агрессии людей. Как и все существа этого мира, они воспринимают Фэа неосознанно, как нечто само собой разумеющееся. Их психика совершенно не похожа на человеческую. И все же в чем-то они подобны людям. Сотворенные ими демоны не упускают возможности при случае полакомиться людьми.
Сиани исследовала одно подземное жилище таких демонов. И это было ошибкой с ее стороны. Уверен, что вам не надо объяснять, какие силы таятся в тех местах, куда никогда не заглядывало солнце. Отсюда и произошел обычай раз в год освещать шахты и винные погреба дневным светом. Они поймали Сиани, схватили ее и насытились ею. Но их пища — не плоть и не кровь. Им нужна сущность… глубина… все взаимосвязи… и они получают это за счет узников, которых держат в своих подземельях — как держали Сиани. Они питаются воспоминаниями своих узников, пока те еще в здравом рассудке, и их бредом, когда те сходят с ума. Поначалу эти существа были чем-то лишь немногим больше, чем обыкновенные духи. Потом они научились поддерживать жизнь своих пленников и существовать за их счет. В случае гибели источника пищи они вынуждены искать новый. Постоянный голод гонит их на поиски плоти, наполненной жизнью, чтобы поддержать собственное существование. И я думаю, что это их еще и забавляет.
Эти твари изловили Сиани и упрятали в подземелье, никогда не знавшее солнечного света. Они обрекли ее на медленную и ужасную смерть, превратив ее в источник пищи. Но несмотря ни на что, ей удалось вырваться из этого застенка. Она убила своего тюремщика и вернула свои воспоминания, но у нее не было ни времени, ни сил, чтобы исцелить себя. Измученная, полуживая, немного не в себе, она сумела проделать обратный путь и вернуться в земли людей. Потом ее принесли в мой храм, и там она наконец-то обрела утешение.
Демон выждал несколько мгновений, дав слушателям время осознать его слова, потом спокойно закончил:
— Это все, что мне известно. Большего не знает никто. Я не мог ничем помочь Сиани — только помочь ей избавиться от этих воспоминаний, что, собственно, я и сделал. Возможно, я был не прав. Но она не смогла бы вновь обрести свою личность, если бы ее память оставалась в ловушке прошлого.
— В ваших словах эти существа выглядят такими… примитивными, — обронил Дэмьен.
Демон поколебался.
— Я думаю, что эти создания действительно довольно примитивны. Им знакомы лишь чувство голода, страх перед солнечным светом и, возможно, некоторые начатки жестокости. Но я полагаю, что некоторые из них сумели достичь большего. Возможно, это произошло в результате контакта с Сиани или с человечеством вообще, когда они проникли сюда сквозь Завесу. Несомненно, они обнаружили, что человечество наилучшим образом подходит для удовлетворения их инстинктивной жестокости. — В глазах демона сверкнули огоньки. — И в качестве противника.
— Мне уже случалось уничтожать демонов, — холодно произнес Дэмьен.
Кэррил чуть отодвинулся и изучающе посмотрел на священника.
— Вы же хотите помочь Сиани, не так ли? Но существует лишь одна возможность сделать это. Вам понадобится убить того, кто похитил ее память. Это очень необычное создание. Самое изощренное из них, — мрачно сообщил демон. — Возможно, он уже вернулся к себе домой, за Завесу. Чародейство людей не способно проникнуть туда — значит, вы не сможете заранее подготовиться к тому, что можете там встретить. Что же касается ракхов… когда-то люди попытались их истребить. Как по-вашему, какие чувства они будут к вам испытывать? Или вы думаете, что сумеете сдержать их при помощи колдовства — существ, которые взаимодействуют с Фэа так же легко и свободно, как вы дышите? Существ, которые не забыли, что люди пытались стереть их с лица земли?
Некоторое время Дэмьен молчал. Он вспоминал Сиани, какой она была раньше. И какой стала. Потом он посмотрел на Сензи и увидел в его глазах то, что и предполагал увидеть, — боль, перешедшую в решимость, равную его собственной.
— Да, это будет нелегко, — признал Дэмьен. — Ну так с чего начнем?

11

Замок Наслаждений возвышался за городской чертой, где строгие законы Джаггернаута, касающиеся публичной нравственности, уже не действовали. Ночь была теплой, и семь из восьми стен замка убрали, впуская свежий воздух и выпуская посетителей. На ступенях вольготно располагались парочки, троицы и даже убежденные одиночки, усердно вкушающие то, что им представлялось удовольствием. В воздухе смешались ароматы вина, курений, духов, резкий запах горящих факелов. Порывы ветра уносили их в сторону города. На границе освещенного пространства вокруг замка сновали еле различимые в полночной тьме фигуры. Зеваки из Джаггернаута. Демоны, выбравшиеся из ночной бездны на пир. Суккуб в соблазнительном женском теле выискивал лазейку в сети заклинаний, ограждающих Башню… Вампир, принявший облик мужчины, облизывал сухие губы, предвкушая, как какая-нибудь женщина примет его предложение… Здесь не возбранялись никакие виды удовольствий. Что же до безопасности людей, предающихся наслаждению… Бог наслаждений Кэррил заботится только о собственной безопасности.
У края освещенного факелами пространства стоял высокий, стройный, со вкусом одетый мужчина. Он никак не походил на горожанина, увлеченного созерцанием эротических сцен из темноты. Словно в подтверждение этого, он выступил в свет и пошел к замку. Женщины, заинтригованные необычайной красотой новичка, потянулись к нему, но он не обращал на них внимания. Одна, самая настойчивая, подошла слишком близко. Мужчина только взглянул ей в глаза, и она попятилась, вся дрожа.
Фонтан в центре зала, украшенный по бордюру откровенно эротичными барельефами, извергал ввысь струю пенистого красного вина, олицетворяя алтарь божества наслаждений.
Над ним склонился невысокий человек неопределенного возраста в измятой одежде. Он блаженно улыбался, будто только что покинул объятия какой-нибудь красотки.
Незнакомец подошел к нему.
— Правильно угадал, — весело отметил улыбчивый мужчина.
— Ты забыл, что я способен узнать демона?
— В смысле, угадал, что я здесь.
— Ты забыл, что я тебя немного знаю?
Коротышка хихикнул.
— Да, это так, — вздохнул он и окинул взглядом собравшихся в замке. — Когда-нибудь они превратят меня в настоящее божество — разве не так это происходит? Достаточно ужасное и внушительное, наверное. Интересно, замечу ли я, как это случится? Или это произойдет постепенно?
— Избавь меня от твоей языческой философии!
— Это твоя философия, друг мой, а не моя, — возразил демон, зачерпнул украшенной каменьями чашей вина из фонтана и жадно выпил, не обращая внимания на то, что вино течет ему за пазуху.
— Можно с тобой поговорить? — осведомился пришелец.
— Ну конечно!
— В укромном месте, наедине.
Демон пожал плечами:
— А чем тебе здесь не укромное место?
И внезапно вокруг них возникла небольшая комната, убранная с крикливой, безвкусной роскошью.
— Это, конечно, иллюзия, но если тебе так удобнее…
— Все эти утехи представляются мне… м-м… малоприятными.
— Ах да! Ты же у нас церковник, у тебя тонкие чувства! Я всю неделю об этом думаю. — Демон вновь захихикал. — Как тебе не стыдно, друг мой! Я-то думал, ты все это давно перерос!
Он развалился на кушетке, обитой бархатом, и указал на такой же стул напротив.
— Он тебя выдержит!
Пришелец сел.
— Тебе чего-нибудь хочется? Вина? Церебуса? Человеческой крови?
Лицо пришельца слегка смягчилось. Можно было даже сказать, что он почти улыбнулся.
— Я не пью, Кэррил, ты же знаешь.
— Знаю. А все-таки приятно предложить, чтобы услышать, как ты отказываешься.
Кэррил залпом осушил свой кубок, а когда тот опустел, просто заставил его исчезнуть.
— Ну, так зачем же Лес явился в Джаггернаут?
— За красотой, как обычно.
— Ну и как, нашел?
— Нашел. Очаровательный, но чересчур робкий цветок, выросший на грязной ферме.
Лицо демона омрачилось.
— Решил поохотиться?
— Как ни странно, нет. Ей повезло: она встретилась со мной в тот редкий момент, когда меня посетил приступ великодушия. Я ей обещал, что с ней ничего не случится.
— Что-то ты размяк! — ухмыльнулся демон.
— А я люблю разнообразие. Правда, это развлечение и впрямь было… хм… странноватым.
— Смотри, испортишь себе репутацию злодея!
— Это вряд ли! — хмыкнул пришелец.
— Ну, а зачем ты явился сюда? Ко мне? Не хочешь же ты сказать, что попросту соскучился!
Некоторое время пришелец безмятежно смотрел на хозяина. Кэррил сотворил себе новый кубок, выпил еще вина и поставил кубок рядом с собой. Молчание гостя могло означать что угодно.
— Что тебе известно о происшествии в Колдовской Лавке? — спросил он наконец.
Демон сразу помрачнел, встал и отвернулся. Кубок и кушетка исчезли. Чувственно-пурпурные цвета убранства комнаты сменились унылыми пыльно-голубыми тонами.
— А что именно ты хочешь знать?
— Сегодня вечером я побывал там. Видел то, что осталось от лавки. Я пустил в ход Познание — и Видение, и Прозрение, и еще кое-какие штуки, названия которых тебе ничего не скажут. И ничего не сработало. А ведь мои чары не из тех, которым может противостоять любой подмастерье, Кэррил! В той лавке, должно быть, случилось что-то очень важное, если над ней так потрудились.
— Это тебя не касается, — тихо произнес демон.
— Меня все касается.
— Только не это! — Демон снова обернулся к пришельцу — и лицо его было очень напряженным. — Можешь мне поверить.
— Я мог бы разрушить эти чары, поверь мне. Во всем Джаггернауте нет ни одного чародея, чьи чары устояли бы передо мной, если я решу уничтожить их. Но тогда они будут разрушены окончательно. А то, что они скрывают… — Он развел руками. Кэррил помрачнел, но не сказал ни слова. — Нужно ли напоминать, что я могу просто связать тебя заклятием и заставить отвечать? Это было бы очень неприятно нам обоим. Почему ты не хочешь говорить?
— Потому что это может повредить кое-кому.
Глаза незнакомца расширились от удивления. Когда он заговорил, его голос упал до шепота. Манящего шепота:
— Ты действительно думаешь, что я воспользовался бы твоими страданиями? За столько лет ты должен был бы узнать меня получше.
— У нас с тобой немножко разные вкусы и привычки.
— Ты питаешься Охотой…
— Я питаюсь охотниками. И если их удовольствия завтра станут иными, я лишь порадуюсь.
— Даже если…
— Да какое твое дело? — возмутился демон. — Почему это так тебя беспокоит?
— Совершено нападение на Магистра Знаний. Я уважаю беспристрастность подобных людей, и это нападение встревожило меня. Потоки в городе изменились, и далеко не случайно. И это меня не касается? Какой-то непосвященный вытворяет черт знает что с Фэа, ставит блоки, которые я не могу преодолеть…
— И Тьма проникает в Джаггернаут, но не из Леса… Так вот где собака зарыта! Охотник защищает свои угодья! А Магистр Знаний со всем своим искусством не сумела защититься от неизвестной опасности.
— Тоже верно. — Губы Охотника изогнулись в подобии улыбки.
Голубые тона обстановки сменились оранжевыми.
— Мне нужно твое слово, — решился демон.
— Недавно я уже дал его одной молоденькой девушке, — насмешливо ответил Охотник. Его глаза сверкнули. — Она не знала, чего стоит мое слово. Ты знаешь.
— Потому и прошу тебя…
— Не преследовать леди Сиани? Но у меня нет никаких…
— Твое слово!
— Иногда ты бываешь таким надоедливым, Кэррил! — Голос гостя звучал ровно, но глаза метали молнии. — Хорошо. Как пожелаешь. Я не причиню вреда Сиани Фарадэй, пока это имеет для тебя какое-то значение…
— Никогда.
— Хорошо, никогда. Ты доволен? — Он улыбался, но взгляд его оставался холодным. — Ты доверяешь мне? Немногие отваживаются на это.
— Мы очень давно знакомы, правда? Я знаю, откуда ты пришел, знаю, кто ты. И что гораздо важнее, я знаю, кем ты был раньше.
— А теперь ты сделаешь и меня столь же хорошо осведомленным.
— В это дело ввязался священник, — предупредил демон. — Рыцарь Пламени. Это тебя не смущает?
— Пусть это смущает его.
— Не думаю, что он способен оценить тебя по достоинству.
— Что ж, это будет даже… забавно.
Демон улыбнулся. Сотворил себе кресло, сел. Комната вновь украсилась пурпурным бархатом.
— Ты уверен, что не хочешь ничего выпить?
— Рассказывай.
И демон начал рассказывать…

12

— Это ракх.
Сензи бережно принял старинный рисунок и аккуратно вынул его из футляра. Бумага пожелтела от времени, краска выцвела. Развернул, стараясь не повредить ветхий листок.
Там было изображено внешне ничем не примечательное животное. Четвероногое, с хвостом, как любое млекопитающее Эрны. Сензи прочитал латинское название, написанное под рисунком. Сейчас уже трудно было догадаться, что означали эти термины, слова древнего земного языка. Дата — «2 П.Ж.». Молодой человек потрясение посмотрел на Дэмьена:
— Второй год после Жертвоприношения?
— Дата оригинала. А это копия, сделанная через две сотни лет, с сохранением всех обозначений. Если верить пояснениям, рисунок принадлежал одному из первых колонистов.
— С места высадки! — выдохнул Сензи, пораженный древностью изображения.
Дэмьен удобно устроился в мягком кожаном кресле. Над ним высились скрытые в полумраке своды хранилища редких документов Собора.
— Это самое раннее изображение. Единственное, оставшееся с тех времен. Очевидно, ракхи не обладали никакими достоинствами, заслуживающими особого внимания колонистов. К тому же у них хватало и других забот.
— Им нужно было выжить.
Дэмьен кивнул:
— Посмотри-ка.
Он разложил на столе несколько рисунков в хронологической последовательности. Сензи склонился над рядом картинок, рассматривая их. Чуть погодя его глаза сузились, он удивленно покачал головой. Еще раз просмотрел, более внимательно.
— Невероятно!
— Теперь понятно, почему поселенцы испугались.
— Еще бы… Если они не понимали Фэа…
— Это было еще до перемены Первого Впечатления. Люди еще не осознали, как сильно их присутствие меняет эту планету. — Он взял первый рисунок. Пробормотал: — Животное. И ничего более. Едва ли заслуживавшее внимания, пока Превайда Ракхи не провозгласила его самым противоречивым существом на Эрне. Это произошло спустя сорок один год после Жертвоприношения. Ровно столько и длился период невинности человека на этой планете.
Он бережно поднес тонкий листок к свету. Изображенное на нем животное могло принадлежать к любому из полудюжины известных видов или даже к какому-нибудь исчезнувшему. Это трудно было определить по одному старому рисунку.
— Ты думаешь, они начали меняться еще до выступления Ракхи?
— Вероятно, изменения начались незадолго до Жертвоприношения. Но когда Ракхи объявила этот вид эквивалентом человека на Эрне, сила человеческого воображения подстегнула их эволюцию.
Сензи вновь перелистал рисунки. Выполненные в различной манере, на разной бумаге. Сомнений не было — существо изменялось.
— Конечно, сейчас мы понимаем, что произошло. Теперь нам известно, что на Эрне эволюция — совсем не то же, что на Земле. Здесь, если деревья вырастают, следующее поколение жирафов уже рождается с более длинными шеями. Если озера высыхают, потомство их обитателей появляется на свет с рудиментарными легкими. Они способны влиять на свой генетический код. Нам это кажется вполне естественным. Некоторые посвященные достигли того же своим Искусством, приобретая весьма необычные для землян способности. Но мы понимаем это только сейчас, имея за плечами опыт веков. Так представь себе, что могли подумать наши предки, когда такое происходило у них на глазах!
— Когда же они догадались, в чем дело?
— Не скоро. Не раньше, чем сами ракхи. Они считали происходившие вокруг них изменения случайными. Кроме того, менялись ведь не только ракхи. И у них хватало других забот. Теперь представь себе ракха тех времен: вполне разумного, сообразительного. Противопоставленный палец дал им широкие возможности для развития ловкости рук. Они занимали ту же экологическую нишу, что и примитивные предки человека на Земле. Изменяясь, ракхи с каждым поколением все лучше приспосабливались к присутствию людей на Эрне, к появлению соперничающего вида. Медленно и осторожно. Эрна тщательно выверяла необходимость каждого изменения в генотипе, сохраняя баланс экосферы.
И вот появилась Превайда Ракхи. И убедила всех, что, если бы люди не появились на этой планете, ракхи заняли бы здесь доминирующее положение, став настоящими хозяевами Эрны. Стали бы здешним аналогом людей. Человеческое воображение, подстегиваемое любопытством, или инстинктивной реакцией на соперника, или животным страхом, представляло ракха как псевдочеловека. Нужно ли удивляться, что восприимчивое Фэа стало влиять на эволюцию ракхов в соответствии с этим образом?
Дэмьен выбрал из кипы листов еще один и положил его перед Сензи.
— Сто тридцать первый год после Жертвоприношения, — тихо произнес тот. — Внешний вид животного заметно изменился. Задние конечности стали более мощными, позвоночник изогнут так, что туловище уже можно было считать выпрямленным, хотя передние конечности все еще используются как опора при ходьбе. Наибольшее впечатление производило превращение хищной звериной морды в подобие человеческого лица.
Сензи ткнул пальцем в дату под рисунком:
— Вот когда они догадались, что происходит.
— У них появились только предположения. Нужно помнить, какой чуждой для человеческого мышления была подобная идея. Прошло пять поколений, прежде чем эти предположения переросли в уверенность. И еще несколько столетий люди пытались обратить эти изменения вспять, но безрезультатно. Эрна создала нам соперника в соответствии с нашим представлением о нем. Поколение за поколением, ракхи все более походили на людей.
— И начались крестовые походы.
— Поголовное уничтожение неугодного вида. И создание призраков, демонов — как отражение человеческой потребности убивать, ненависти и нетерпимости. Неудивительно, что в человеческом обществе воцарился настоящий хаос. И жесткие социальные принципы движения Возрождения стали единственной надеждой на установление разумного законного порядка.
— Так зародилась Церковь.
Дэмьен посмотрел на подмастерье, но ничего не сказал. Мгновение в комнате стояла какая-то неестественная тишина.
— Да, так зародилась Церковь.
Он развернул на столе большой лист пергамента. Карту.
— Земли ракхов.
Внимательно рассмотрев ее, Сензи пробормотал:
— Черт!
Дэмьен был с ним полностью согласен.
Земля, где ракхи нашли прибежище, была самой природой прекрасно защищена от вторжения воинственных чужаков. С запада ее ограждали неприступные ледяные пики Ниспосланных гор. Среди выточенных ураганами и цунами базальтовых утесов на востоке не смог бы пристать ни один корабль. С юга путь преграждали непроходимые болота. Проникнуть в эти земли можно было только с севера, пройдя между острыми пиками утесов у Змеиного пролива.
Дэмьен указал на устье реки Ахрон.
— Единственная дорога.
— А через горы?
Священник внимательно посмотрел на парня и подумал про себя, что Сензи, наверное, никогда не путешествовал.
— Зимой это просто невозможно, если мы хотим живыми добраться до земель ракхов. Я пересек Разделяющие в середине лета, и этого мне вполне хватило. Если даже мы не замерзнем насмерть, в этих горах обитает множество злобных кровожадных тварей, отбиваться от которых довольно трудно. Особенно если твое тело промерзло до костей. Конечно, если мы подождем до лета…
— Мы не можем ждать. Она  не может.
— Согласен. Итак, река. Чертовски трудное предприятие, однако, думаю, вполне осуществимое. Нам придется дорого заплатить за это. Я имею в виду — деньгами. — Он тоже склонился над картой: — Где Завеса?
— Трудно сказать. Вероятно, здесь. — Сензи провел пальцем через середину горного хребта, на восток вдоль побережья, по широкой дуге к югу и обратно через болота. — Шириной в полмили, кое-где — до шести миль. Кроме того, она ползает с места на место. Иногда доходит до самой Змеи — вот почему моряки как чумы боятся этих мест. У меня дома есть более подробная карта, — добавил он.
— Хорошо. Что там?
— Нам известно немного. Это стена какого-то живого Фэа, она появилась вскоре после того, как ракхи ушли за горный хребет. Сквозь нее не проникают потоки естественного Фэа, да и воздействовать через нее на Фэа невозможно. Все Сотворенное извне внутри Завесы выходит из-под контроля. На кораблях, попавших в область ее действия, разлаживаются приборы и даже береговая линия выглядит искаженной. Ведь в наших технологиях так много основано на использовании Фэа… Я не знаю, что это может означать.
— Какова природа Завесы? Земное Фэа? Течения? Солнечное?
Сензи отрицательно покачал головой:
— Неизвестно. Сиани предполагала, что эта сила скрыта в естественных способностях ракхов. Мы встречали нечто похожее у некоторых видов животных Эрны. И Завеса создана и поддерживается за счет их существования для защиты…
— От людей… — мрачно закончил Дэмьен.
Сензи ничего не ответил — в этом не было нужды.
— Что представляют из себя ракхи сейчас? Сиани говорила что-нибудь об этом?
— Нам известно, что они достигли довольно высокого уровня развития и что их достаточно много, чтобы поддерживать Завесу. Это все. Я могу пересказать тысячи слухов, но они не имеют никакой реальной основы. Мы не знаем, продолжилась ли их эволюция в соответствии с первой Инициацией и теперь они приобрели человекоподобную форму, или же путь их развития пошел по совершенно иному пути. Тот факт, что их демоны способны принимать облик людей, еще ни о чем не говорит — демоны очень изменчивы.
«Стал бы мир лучше без демонов?» Дэмьену это казалось спорным. Но сейчас не было времени для теологических споров. Кроме того, им с Сензи предстояло проделать вместе долгий и трудный путь, поэтому всяких споров, осложняющих отношения, следовало избегать любой ценой.
— Значит, нужно быть готовым ко всему, — подытожил он. — Мы отправляемся немедленно. Все необходимое придется везти с собой. Надо подумать о снаряжении — небольшие и легкие вещи понесем с собой, тяжелые и объемные… ну, как-нибудь упакуем. Неизвестно, что нам может понадобиться в путешествии, особенно когда мы не знаем, с кем нам повезет столкнуться в тех землях.
Голос Сензи предательски дрогнул, когда он спросил:
— Ты действительно считаешь, что нам это удастся?
Дэмьен посмотрел ему в глаза.
— Думаю, мы должны попытаться, — тихо ответил он. — А в остальном… Мы не узнаем этого, пока не попадем туда. Пока не увидим, кто противостоит нам. Обстоятельства не на нашей стороне. — Он пожал плечами. — Но мы не сможем ничего сделать, оставаясь здесь.
— Нам нужен посвященный, — поделился мыслью Сензи.
Дэмьен быстро огляделся, не услышал ли кто этих слов. Жестом напомнил Сензи, где они находятся.
— Не здесь, — прошептал и стал собирать рисунки. — Это место хорошо для исследований, но для остального… оно не вполне подходит.
— Понимаю.
— Мы обоснуемся у тебя, хорошо? Я сделаю копию с этой карты и пришлю туда. — Он обратил внимание Сензи на двух священников, находившихся в пределах слышимости, и продолжил: — Прежде чем сделать хоть шаг в сторону земель ракхов, мы должны выучить ее наизусть.
— И пусть боги хранят нас.
Это «боги» покоробило Дэмьена, и он раздраженно обронил:
— Молись своим богам долго и усердно, чтобы они услышали тебя. И начинай поскорее. Потому что как только Завеса встанет между нами и Джаггернаутом, ни одно здешнее божество тебе уже не поможет.
Она лежала совершенно неподвижно, устремив взгляд в пустоту. В тусклом свете единственной свечи ее бледное лицо и руки казались вырезанными из мрамора. Даже глаза как будто подернуло пленкой, словно ее лишили не только памяти, но и красок.
Завтрак, поставленный рядом, остался нетронутым. Дэмьен осторожно присел на край кровати.
— Си… — Его негромкий голос разрезал тишину не хуже выстрела. — Си, мы пойдем за ними. Ты понимаешь? — Он коснулся ее холодного, как лед, плеча и легонько сжал его. — Ты должна подумать о себе.
Женщина медленно повернула к нему лицо с высохшими дорожками слез. Сердце Дэмьена сжалось при виде ее опустошенных глаз.
— В чем дело? — прошептала Сиани.
Уловив момент отклика, священник поспешил осторожно, незаметно Связать ее заклятием, чтобы завладеть ее вниманием, удержать от падения в непроглядный мрак.
— Ты нужна нам.
Дэмьену показалось, что сейчас она снова отвернется, но Фэа удержало ее. Сухим, хриплым шепотом Сиани спросила:
— Зачем?
— Си… Я думал, ты догадаешься… — Он нежно погладил ее слабую, хрупкую руку. Как тонки стали нити, привязывающие к жизни эту удивительную женщину. — Тебе придется отправиться с нами.
Сиани встрепенулась. Такой оживленной он не видел ее со дня нападения. Дэмьен затаил дыхание, взволнованный проблеском надежды. Так много зависело от того, как Сиани отнесется к их плану…
— Мы не можем оставить тебя здесь одну. Ни я, ни Сензи не сможем защитить тебя заклятиями, ведь даже твои заклятия не устояли тогда… К тому же Сензи не уверен, что созданная им в лавке иллюзия не развеется, когда мы уйдем за Завесу. Могут узнать, что ты жива… а мы будем не в силах вернуться и даже узнать, что здесь происходит. — Тщательно подбирая слова, он добавил: — Да и без тебя, Си, мы не найдем тех, кто на тебя напал.
Он почувствовал, как напряглась женщина. В глазах ее вспыхнул страх. Дэмьен поспешно продолжил:
— Невозможно воздействовать на Фэа через Завесу. А искать твоих преследователей там, когда ты остаешься здесь, — все равно что искать иголку в стоге сена, даже не зная, что ищешь.
Он легонько пожал ее холодную руку, словно пытаясь передать частицу своего тепла.
— Ты не понимаешь, — прошептала Сиани, — ты не способен понять, — на ее ресницах задрожали слезы, — что означает жить с Фэа, как посвященный. Зен думает, что это похоже на постоянное Видение, но это гораздо больше… Фэа — везде, во всем. Оно так разнообразно, что я не в состоянии описать. Такое мимолетное, неуловимое, оно пронизывает все на этой планете, живое и неживое, настоящее и призрачное. Иногда, взглянув на небо, вдруг видишь, как свет преломляется в потоке Фэа, порождая сияющую радугу живых цветов… Такая прекрасная и хрупкая, она исчезает прежде, чем ты успеваешь ахнуть от восхищения. Мир так богат, так удивителен, что даже просто жить в нем — огромное счастье. Ты понимаешь? Прикасаясь к камню, я ощущала не его вес — я чувствовала, чем этот камень был и чем он может стать, как течет сквозь него Фэа и как солнечные лучи изменяют его, и что произойдет с ним в истинную ночь… Ты понимаешь меня, Дэмьен? Кусок камня живой  — все вокруг живое  для нас, даже воздух, которым мы дышим — и только теперь… Понимаешь? Вот что они забрали. Я смотрю вокруг и вижу одни лишь тела. Неживые. Будто вокруг меня одни статуи… Даже не трупы — мертвые тела тоже обладают своей мелодией. Здесь же — ничего . Ничего! Я дотрагиваюсь до кровати, — Сиани стиснула спинку кровати так, что ее пальцы побелели, — и все, что я чувствую… боги! В ней нет жизни — можешь ты понять? Они украли не меня, они украли весь мой мир!
— Си… — Дэмьен нежно погладил ее по волосам. — Си. Мы собираемся вернуть тебе все это. Понимаешь? Но нам нужна твоя помощь. Необходимо, чтобы ты пошла с нами. Иначе все бессмысленно. Си? — Он продолжал перебирать ее волосы — нежно, осторожно. Она лежала безмолвно и неподвижно. По щекам катились слезы. — Я помогу тебе, Си. Клянусь, — прошептал он.
Книги и рукописи, доставленные в кабинет Сензи, не помещались на столе, и когда Дэмьен вошел, то застал молодого человека сидящим на полу в окружении аккуратно расставленных стопок книг, карт, документов.
Он подождал, пока помощник Сиани не обернется к нему.
— Я готов убить их, — прошипел Дэмьен, — и эти сволочи будут умирать медленно и тяжело. Ты слышишь?
— И это речи миролюбивого священника…
— В моем Кодексе нет ни слова о мире. В Манифесте Церкви — тоже. Это все послевоенные дополнения. — Он пододвинул стул, уселся. — Нашел что-нибудь?
— Вопрос слишком обширный… — И Сензи обвел рукой то, что успел рассортировать. — Вот это мы возьмем с собой. А это нужно прочитать здесь. Эти карты слишком неудобны для транспортировки, поэтому надо сделать с них копии, желательно водостойкими чернилами. А здесь…
— Понятно. — Дэмьен щелкнул ногтем по кожаной обложке толстого тома с названием «Эволюционные тенденции эндемичных видов». — Как дела с личным составом?
— У меня сохранились ее записи. Подробные досье на всех посвященных этого края. Проклятие!
— Ты не доверяешь их способностям?
— Я не доверяю им . — Сензи вздохнул. — Нужно ли напоминать, что этот дар приходит случайно и до сих пор не понятно, как и почему это происходит? Посвященные Джаггернаута — в буквальном смысле случайные люди. Большинство из них нестабильны, эгоцентричны, ограничены… Один или два еще ничего, но… Не нравится мне все это, Дэмьен. Я не хотел бы видеть среди нас чужого, посвященный он или нет.
— Но это же была твоя идея.
— Я хотел найти кого-нибудь, равного Сиани. Только таких нет. Она — особенная. Никто из них не может принять чужие трудности как свои. Она могла. Рисковала жизнью, только чтобы узнать, что находится по ту сторону гор. Видишь, я ошибся. Пристрелил бы ты меня, что ли?
— Спокойно! — Дэмьен присел напротив Сензи. — Держи себя в руках, парень. Игра еще даже не началась. — Он развернул карту Змеиного пролива и стал внимательно изучать ее, не прекращая говорить: — Что ж, если мы не можем взять с собой посвященного — значит, не можем. У нас с тобой хватит и своих способностей в разных областях. Надеюсь, мы справимся. — Он положил карту на пол и решил переменить тему разговора: — А что ты скажешь о ракхах?
— Что именно тебя интересует?
— Как мы их обнаружим и когда?
Сензи недоуменно уставился на гостя:
— Ты сошел с ума? Мы любой ценой должны избежать встречи с ними. Их ненависть к людям…
— Об этом свидетельствуют документы тысячелетней давности. Не буду утверждать, что сейчас все изменилось к лучшему, может быть, как раз наоборот, но есть ли шанс избежать контакта? Мы же должны пересечь их земли, и я очень удивлюсь, если это останется незамеченным. По-моему, лучше познакомиться поближе с кем-нибудь из них, чтобы лучше контролировать ситуацию, а не переть напролом через страну, полную врагов, ничего о них толком не зная.
Сензи обдумал его слова:
— Согласен. Тогда, как только мы попадем за Завесу, я сотворю Призыв, на который откликнется дружественно настроенное по отношению к нам существо. Если только какой-нибудь ракх не окажется случайно вне Завесы…
Его прервал голос Сиани:
— Почему бы и нет?
Мужчины обернулись. Сиани стояла, завернутая в теплое шерстяное одеяло, но все равно дрожала, как будто холодный осенний ветер пронизывал ее насквозь, несмотря на то, что она была в комнате. Лицо ее было бледным, щеки ввалились, глаза покраснели, и все же она выглядела гораздо лучше, чем все эти дни.
«Жива! — подумал Дэмьен. — Наконец-то она выглядит живой».
— Откуда вам знать, где можно встретить ракха? — продолжала Сиани.
— Ракхи никогда не выходят за Завесу. Они…
Она повторила прерывистым шепотом:
— Откуда нам это знать?
Сензи порывался заговорить, но Дэмьен остановил его. На первый взгляд казалось, будто Сиани хочет понять, какие факты из ее украденной памяти дали им повод так думать о ракхах. Однако… Дэмьен увидел в ее глазах отблеск мысли, раздумий. Сиани лишилась памяти, но ее живой ум они отобрать не сумели.
— Мы не знаем, — пояснил он. — Мы только предполагаем.
— А… — Она печально кивнула. В этом жесте проскользнул намек на шутку, тень прежней Сиани.
Сензи спросил:
— Ты думаешь, они иногда путешествуют? И, таким образом, могут оказаться за защитной стеной?
— У меня нет сведений, подтверждающих или опровергающих это, — спокойно напомнила им Сиани.
Дэмьен заметил боль в ее глазах. Мучительно осознавать, что нужной информации нет больше. Она даже не знала, сколько знаний потеряно.
— Но это возможно?
Она поколебалась:
— Нам известна хоть какая-нибудь причина, побуждающая их делать это?
— Ни одной, — заверил Дэмьен. Он не сводил с нее глаз, чтобы успеть поддержать, когда эта внезапная вспышка активности угаснет. Такая светлая, такая хрупкая…
— Тебе нужно поесть, — предложил он. — Пойдем со мной вниз, я что-нибудь для тебя найду. Зен?
— Я еще поработаю. — Сензи перенес стопку карт на стол и стал их перебирать. — Попытаюсь сотворить Призыв, чтобы встретить это существо по пути, а не ждать его здесь. Если вообще кто-то из них находится вне Завесы. Само собой, нам надо узнать, что они из себя представляют и откуда они приходят, но… ты уверен?
— Да, — быстро ответил Дэмьен. — Встреча с ракхом вне Завесы не так уж и опасна. Сделай это.
— Мы можем ему не понравиться.
— Он может не понравиться нам, — сухо отрезал священник. — Такова жизнь.
И они с Сиани пошли вниз.
Когда Сензи появился на кухне, Аллеша мыла посуду. Он подождал, пока его заметят, но внешне девушка никак не отреагировала на его приход. Может быть, спина ее чуть напряглась, посуда стала вытираться тщательнее… Сензи показалось, что усердной домашней работой она пытается заглушить какую-то тревогу. Но он тут же решил, что это только показалось.
Наконец он тихо окликнул свою невесту:
— Лэш…
Она вздрогнула и очень осторожно поставила тарелку на стол, ничем более не давая понять, что услышала его.
— Лэш… Нам нужно поговорить. Уделишь мне минутку?
Девушка медленно повернулась. Что-то в ее небрежных манерах, совершенно лишенных театральности, напомнило их первые встречи. Как сильно он был влюблен тогда! Тем более огромной показалась Сензи пропасть, разделившая их. Ничто не могло вернуть те беззаботные, счастливые дни…
— Присядем, Лэш? — Он указал на изящные стулья вокруг стола. Да и вообще вся кухня была под стать хозяйке.
— Я постою, — тихо ответила она. Сензи не знал, с чего начать, не мог решиться сказать ей то, что она должна была узнать.
— Ты знаешь, как плохо Сиани. То есть… Дэмьен считает… Чтобы помочь ей, нужно поймать и уничтожить тех тварей. Это значит, нам придется отправиться в земли ракхов.
Как странно было слышать от него такие жестокие слова — «поймать», «уничтожить»… Слова из другой жизни, темной, опасной.
— Значит, ты уезжаешь… — прошептала Аллеша.
Он кивнул.
Девушка отвернулась.
— Лэш…
Ее плечи вздрагивали, как будто она старалась сдержать слезы. Или гнев? Сензи шагнул к ней, ему хотелось обнять Аллешу, успокоить. Но она отстранилась. Совсем немного, но это мимолетное движение отражало глубину разделившей их пропасти.
— Вот как, — выдохнула она, — так просто…
Его сердце бешено колотилось.
— Я не знал, как тебе сказать. Все это случилось так неожиданно… Лэш, прости меня. Я должен был прийти к тебе раньше…
— Не то. Все не то. — Она вновь обернулась к нему. Сензи только сейчас заметил, как покраснели ее глаза, и не за эти несколько минут. Она плакала. — Это не только Сиани. Или события последних дней. Я хочу, чтобы ты понял это, Зен. Это продолжается слишком долго, и я больше не в силах это терпеть. — Ее голос стал тихим, едва слышным. — Я думала, это пройдет, мы как-нибудь справимся… Зен, лучше не стало. Наверное, мы в чем-то ошиблись. Наверное, было время, когда все можно было изменить. Прости, Зен. У меня не получилось. У нас не получилось.
Аллеша протянула руку к мойке, где на блюдце лежало тонкое золотое колечко, и вытерла его так тщательно и аккуратно, словно оно было из тончайшего фарфора.
— Думаю, тебе лучше оставить это у себя. — Избегая его взгляда, она положила кольцо на стол. — Так будет правильнее. Мне оно не нужно.
Молодой человек потрясенно уставился на обручальное кольцо, не веря своим глазам.
— Я долго думала над этим, — поспешно заговорила Аллеша. — Ты должен знать. Я так давно решилась на это, что уже и не помню когда. Это ужасно, правда? — Она перевела дыхание. — Потому что однажды я поняла — никогда я не стану главным в твоей жизни. Никогда. Да, я пыталась убедить себя, что, если мы больше времени будем проводить вместе, если ты будешь уделять мне больше внимания, мы преодолеем эти сложности и придем к отношениям, которые меня устраивают. Которые мне необходимы . У нас ничего не получилось. И это началось задолго до последней трагедии. Все правильно, Сензи, ты не можешь иначе, теперь я понимаю это…
— Если ты из-за Сиани…
— Это не из-за Сиани! Как ты не понимаешь? И не из-за любой другой женщины. Боги! — Она горько рассмеялась. — Хотелось бы мне, чтобы это была другая женщина. Я знаю, как бороться с соперницей, если это всего лишь женщина… Но я не знаю, как бороться с этим ! — Ее глаза, обычно мягкие, сверкали от гнева. И боли. — Это — Фэа, Зен. Твое стремление получить то, чего тебе не дано. Ты думаешь, я не вижу, как тоска гложет тебя? Ты думаешь, я не чувствую этого постоянно, когда ты со мной? Все время, с тех пор как мы познакомились. Даже когда мы занимались любовью — как ты хотел, чтобы это было чем-то большим, как хотел воспринимать это на всех уровнях чувств, доступных лишь посвященным… Ты думаешь, я не замечала твоих страданий? — Она глубоко вздохнула. — Я не могу так жить больше. Прости. Я очень долго пыталась… и я не могу больше.
— Лэш… мы попробуем вместе…
— Когда ты вернешься? Через два или три года? И ты действительно думаешь, что я стану ждать — ради этого?
Сензи молчал. Его душили слова гнева, мольбы, недоумения и… вины. Потому что он предчувствовал приближение такой развязки, не признаваясь в этом самому себе. И презирал себя за неспособность предотвратить ее.
— Я люблю тебя, — коротко сказал он. Стараясь передать все, что чувствовал, в этих простых словах. — Я люблю тебя больше всего на свете, Лэш…
— Я тоже люблю тебя, — прошептала она в ответ. — И всегда любила. — По ее щеке скатилась слеза. — Только мне бы хотелось, чтобы были и другие основания для брака. А их нет. Разве ты не видишь?
Он хотел возразить. Остановить ее, сказать, что, как только вернется, они все начнут сначала — он переменится… Но слова застряли у него в горле. Потому что она была права, и он это знает. Никакие обещания ничего не изменят. Для него главным в жизни всегда было, есть и будет Фэа. И если ей не достаточно было, что он старался не выражать это слишком открыто, старался сдерживать эту невыносимую жажду власти над Фэа… он ничего больше не может сделать. Ничего.
— Мне жаль, — тихо проговорил Сензи, смотря прямо в бездну, разделившую их, и не зная, как пересечь ее. Как будто они внезапно стали совершенно чужими друг для друга. — Мне очень жаль.
— Надеюсь, ты обретешь то, чего так жаждешь, — пробормотала девушка. — Или наконец успокоишься. Если я смогу чем-нибудь помочь… Я помогу. Ты знаешь.
— Хорошо, — почти неслышно ответил он.
Аллеша подошла к нему и нежно поцеловала. Сензи обнял ее. Как будто это могло уменьшить их печаль… Они долго стояли обнявшись, и Сензи, подумав о Фэа, почувствовал, как его прежняя жизнь раскалывается на куски и медленно растворяется в прошлом.
В каком-то оцепенении он смотрел, как Аллеша кладет на стол кольцо. Вода с ее пальцев натекла в маленькую лужицу.
— Я присмотрю за домом, пока тебя не будет. Так что не беспокойся о своих книгах.
Она скользнула взглядом по ровному ряду вымытых тарелок, посмотрела Сензи в глаза. Голос ее дрожал, когда она прошептала:
— Мне жаль, Зен. Так жаль…
И выбежала из комнаты. Сензи рванулся за ней… но заставил себя остановиться. Что он собирался сказать? Где надеялся отыскать волшебные слова, которые изменили бы все к лучшему? Разве посмел бы он утверждать, что Аллеша не права, что он не обманул ее ожиданий, что, когда он вернется, все будет в порядке?
Он тяжело опустился на стул. Поддел пальцем колечко с его именем внутри… И заплакал.

13

— Ваше Святейшество!
Патриарх закрыл тяжелый том, лежавший перед ним, и указал на кресло напротив.
— Проходите, преподобный Райс, присаживайтесь.
Дэмьен попробовал заставить себя сесть, но не смог. Нервы были напряжены до предела, и ему казалось, если он попытается наклониться или расслабит мышцы, в нем что-то сломается.
— Святой Отец, я… я с просьбой.
«Скорее всего, это неверный шаг и все закончится ничем».
Патриарх внимательно оглядел всклокоченные волосы гостя, покрасневшие глаза, простую одежду, в которой Дэмьен явился на аудиенцию. И медленно кивнул.
— Слушаю вас.
— Мне нужно… видите ли, случилось нечто… — Он почувствовал, как дрожит голос, глубоко вздохнул, попытался овладеть собой. «Ты боишься не только того, что он откажет. Ты боишься Фэа, которое реализует его отказ». Наконец он заговорил, но Патриарх остановил его.
— Присядьте, преподобный Райс, — сказал тихо, но повелительно. Фэа сгущалось вокруг первосвященника, питая исходившую от него силу. — Это приказ.
Дэмьен заставил себя сесть. Снова начал говорить, и снова Патриарх прервал его. Он подал Дэмьену красный стеклянный бокал с вином. Дэмьен выпил — сладкое красное вино, недавно охлажденное. С усилием взял себя в руки, расслабился. Выпил еще. И через какое-то время его сердце стало биться почти нормально.
— А теперь, — распорядился Патриарх, когда он поставил бокал на стол, — рассказывайте.
И Дэмьен открылся. Но поведал не тщательно подготовленную смесь правды и полуправды, предназначавшуюся, чтобы склонить Патриарха к желаемому разрешению ситуации. Что-то подсказало Дэмьену, что правильнее будет поступить иначе. Может быть, Фэа, связывавшее их на едва различимых уровнях. Или человеческий инстинкт, говоривший, что сейчас Патриарх готов услышать правду.
Он рассказал все. Патриарх перебивал его раз или два, уточняя детали, но более никакой реакции на доклад не наблюдалось. На лице Патриарха не отражалось ни сочувствия, ни враждебности, ни даже осторожности. Ничего из тех чувств, которые ожидал увидеть Дэмьен.
— Теперь все дело в том, — подвел итог Дэмьен, сделав глубокий вдох, стараясь успокоиться, — что я должен просить позволения освободить меня от исполнения обязанностей в Ордене в связи с отъездом на восток. Мне нужно разрешение на отъезд, Ваше Святейшество. Я уверен, что иного выхода нет.
Некоторое время Патриарх пристально разглядывал посетителя. Казалось, его проницательные синие глаза проникают в душу священника. Наконец он спросил:
— А если я откажу?
У Дэмьена перехватило дыхание.
— Но это дело касается не меня одного! Если эти демоны способны покидать земли ракхов…
— Вы не ответили на мой вопрос.
Их глаза встретились. Взгляд Патриарха был холодным и тяжелым. Ответ мог быть только один, но он рвал душу Дэмьена на части.
— Я приносил вам присягу, Ваше Святейшество. Я клялся чтить видение Пророка превыше собственной жизни и служить тем образцам, которые он назвал необходимыми… включая иерархию своей Церкви. Если вы хотите спросить, понимаю ли я свой долг, — это и есть мой ответ. Но если вы хотите воспользоваться случаем и испытать меня… — Дэмьен поймал себя на том, что его пальцы с силой впились в подлокотники кресла, и заставил себя разжать руки и прислушаться к внутреннему голосу: «Это его право. В некотором смысле, это его обязанность». — Пожалуйста, не надо этого делать. Молю вас — как человек и как ваш слуга.
Патриарх долго молчал. Дэмьен смотрел ему в глаза, насколько хватило сил, но в конце концов отвернулся. Он чувствовал, что беспомощен, что не может использовать Фэа в своих целях. И вдвойне беспомощен оттого, что Патриарх это делал — уже одним своим присутствием.
— Прошу вас, — промолвил наконец Патриарх и встал. — Я хочу вам кое-что показать.
Он молча провел Дэмьена через западное крыло здания по длинным сводчатым коридорам. Единственным звуком, который их сопровождал, был шорох подола одеяния Патриарха, скользящего по мозаичному полу. Вскоре они остановились перед тяжелой, лишенной какой-либо отделки дверью. На стальном замке была вырезана строка из Книги Закона. С потолка свисала толстая плотная лента. Патриарх потянул за нее. Некоторое время они ждали. Потом послышались торопливые шаги и звяканье металла о металл. К ним подбежал священник. На шее у него болталась на золотой цепи связка ключей. Он почтительно поклонился Патриарху, ухитрившись одновременно извлечь из связки нужный ключ. Дэмьен повернулся к Патриарху и увидел, что тот держит в руке еще один ключ. Головка ключа была украшена золотой филигранью и инкрустирована гелиотропами, выложенными по контуру спирали.
Одновременно повернув свои ключи, священник и Патриарх открыли тяжелую дверь. Патриарх кивком головы приказал Дэмьену войти, потом взял висевшую у порога лампу и последовал за ним. Священник тут же захлопнул за ними дверь и запер ее.
— Сюда, — показал Патриарх.
Они долго спускались по лестнице — ниже подвалов, ниже фундамента — в самые глубины земли, до тех пор, пока не оказались так глубоко под поверхностью Эрны, что Фэа земли стало совсем тонким и слабым. Дэмьен осторожно воспользовался Видением, но едва сумел рассмотреть окружающие их каменные стены. Здесь не было ни следа темного Фэа. Это показалось странным — или даже зловещим. Что должно было находиться в подобном месте, так далеко от молитв, охраняющих собственность Церкви? Не было ли это неким Хранилищем? Или чем-то еще?
Наконец они подошли к следующей двери. В ней была только одна замочная скважина. На потемневшее от времени дерево был нанесен знак, при виде которого у Дэмьена промелькнула мысль: «Неужели все-таки опека?» Пол у них под ногами заскрипел, и Дэмьен уловил за стеной скрежет приводимого в движение механизма — видимо, это была своего рода сигнализация. Он представил себе вора, пойманного в этом месте, — картинка была не из приятных.
Патриарх прикоснулся к выгравированному знаку, почтительно поклонился, потом осторожно отпер замок и открыл дверь — для этого ему пришлось налечь на нее всем телом…
…и в проем хлынула мощнейшая волна силы. Эта была волна покоренного Фэа, настолько сильная, что ее почувствовал бы и тот, кто никогда в жизни не пользовался заклинаниями; ее невозможно было не увидеть — сам воздух заполнился светом, подобным сверканию расплавленного золота, прекрасной сияющей дымкой, блестящей, как звезды, окружающие Кору. В сравнении с этим сиянием свет лампы Патриарха сник и как-то увял.
— Реликвии Священной Войны, — негромко пояснил Патриарх. Он поставил лампу на столик у двери и шагнул внутрь, кивком пригласив Дэмьена следовать за собой. — Смотри. Если ты нуждаешься в этом, то узришь.
Дэмьен осторожно присмотрелся. Несмотря на почти полное отсутствие земного Фэа в этом подземелье, стоило Дэмьену применить заклинание, как перед его глазами вспыхнула ярчайшая картина. Внезапно он обнаружил, что едва может глядеть на окружающие его реликвии — настолько велика их сила. От такой мощи на глаза навернулись слезы. Мгновение спустя Дэмьен был вынужден прекратить свои попытки и позволить заклинанию угаснуть. Мир как бы нехотя вернулся в нормальное состояние.
— Разумеется, свет был их главным оружием. Оружием вторжения. В этих раритетах скрыты и другие силы… но свет — непременно. Они думали, что сумеют с помощью этого завоевать Лес. — Патриарх отошел к стене и прикоснулся к краю полуистлевшего гобелена. — Иногда я задумывался о том, что же послужило причиной нашего поражения, и в конце концов пришел к выводу, что, приняв навязанные врагом правила игры, мы унаследовали его слабость. Пройди вперед и осмотрись, — повелительно приказал он Дэмьену.
Зал был довольно велик. Его высокие сводчатые потолки больше напоминали Собор, который стоял где-то над их головами, чем приведшие их сюда грубые каменные туннели. Высеченные в стенах ниши были застеклены. Вероятно, там укрыли самые хрупкие реликвии, чтобы им не повредила подземная сырость. Большая часть реликвий сохранилась лишь в виде фрагментов — лоскут одежды, несколько золотых нитей, обломок ржавой железки — но от всего исходила равная сила, словно для Фэа, заключенного в эти предметы в дни их использования, было безразлично, в каком состоянии они пребывают. Развешанные по стенам щиты служили безмолвным свидетельством отчаянного пыла тех дней, когда священники были одновременно еще и чародеями, солдатами и зачастую мучениками. Лес победил. Творения человеческого разума в те заполненные насилием годы собрали гораздо большие силы, чем те, с которыми могли бы надеяться справиться священники-чародеи.
А в дальнем углу зала в сверкающем футляре хранился хрустальный флакон, наполненный золотистой жидкостью. От него исходило мягкое сияние. Патриарх подошел к этому флакону и жестом подозвал Дэмьена.
— Это солнечное Фэа, — пояснил Патриарх. — Оно исполнено достаточной силы, чтобы продолжать существовать даже в этом месте, куда никогда не проникали солнечные лучи. Ни один посвященный не сумеет сотворить такое — лишь молитвы тысяч людей могут дать подобную силу. Это — образ тех времен, когда подобное единство было еще возможно… — Голос Патриарха пресекся, но Дэмьен мысленно продолжил недосказанные слова:
«Когда наши мечты были так близки к исполнению. Когда еще не видна была ограниченность нашей Цели».
Тем временем Патриарх открыл футляр и снял флакон с его бархатной подставки.
— Они сумели напитать воду солнечным Фэа. Такая простая субстанция… Они решили, что поскольку вода присутствует во всех живых созданиях и, в конечном счете, объединяет их в физическом бытии, то она может стать совершенным оружием вторжения. — Патриарх повернул флакон, и его хрустальные грани заискрились тысячами лучей. — В нем заключена вся мощь солнечного света. Из чего бы ни складывалась сила солнечного Фэа, способная ослабить силу ночи, она содержится в этой жидкости. Если какое-либо существо избегает солнечного света, этот флакон причинит ему боль. Если существо не может переносить жара жизни, эта жидкость его испепелит. Все это… содержится в большей части материи Эрны. — Патриарх еще раз медленно повернул флакон, наслаждаясь игрой света. — Они хотели посеять это в Лесу, напитать этим Фэа саму землю, чтобы каждое живое творение, проникающее в почву корнями, поглощало солнечное Фэа вместе с питательными веществами. Постепенно оно заразило бы всю экосистему и могло бы нанести поражение даже великой Тьме.
Патриарх умолк.
— И что же произошло? — спросил Дэмьен.
Патриарх поджал губы, продолжая рассматривать флакон. Потом устало пожал плечами.
— Кто знает? Из этого похода не вернулся никто. В последовавшем сражении наши войска были истреблены. Развязанная нами война обернулась против нас самих. — Патриарх посмотрел на Дэмьена. В золотом свете флакона его глаза казались зелеными, как у кошки. — Одному лишь Богу ведомо, что случилось с остальными реликвиями. Это все, что сохранилось. — Он осторожно качнул флакон, и по залу запрыгали солнечные зайчики. Не отрывая взгляда от драгоценного сосуда, Патриарх тихо проговорил: — Ваш Орден был создан не затем, чтобы служить няньками при неоперившихся колдунах, преподобный Райс. Он существует, поскольку времена насилия иногда требуют насильственных действий… и поскольку иногда один-единственный человек может преуспеть там, где целая армия потерпит поражение.
Патриарх опустил крышку футляра и поставил флакон сверху. Потом он извлек из кармана своего одеяния лоскут тонкого белого шелка и окутывал драгоценный сосуд, пока свет не перестал пробиваться из-под ткани.
Патриарх протянул сверток Дэмьену. Священник застыл в нерешительности. В конце концов Патриарх взял Дэмьена за руку и вложил флакон в его ладонь. И прежде чем Дэмьен стиснул кулак, Патриарх отошел.
На лице Его Святейшества промелькнула тень улыбки.
— Думаю, это оружие не раз тебе понадобится, когда ты уйдешь. — Потом он посмотрел на зал, на истлевшие остатки своей веры, и печально улыбнулся. — Возможно, тебе повезет больше, чем его создателю, — прошептал он.

14

Утро было холодным и хмурым, на небе клубились тяжелые грозовые тучи. Все вещи уже упаковали и погрузили на лошадей. Сензи, взглянув на небо, произнес ключ к Познанию. Он должен был убедиться, что ничего не изменилось после вчерашнего Предсказания. Им по-прежнему угрожал сильный шторм. Но и Дэмьен, и Сиани считали, что промедление для них страшнее шторма.
— Мы должны попасть в Брианд до вечера и остановиться там на ночь. Иначе придется ехать в сумерках. — Дэмьен посмотрел на Сиани, ожидая ее совета. Но хотя в последнее время женщина чувствовала себя гораздо лучше, к таким ответственным решениям она была еще не готова.
«Так мы и сделаем. Ведь она, — напомнил себе Дэмьен, — позабыла о слишком многих вещах, которые могли бы повлиять на ее решение. Например, о тех созданиях, что населяют ночь».
Они изменили внешность Сиани с помощью грима, и теперь Дэмьен с удовольствием любовался результатом их трудов. Волосы женщины стали золотистыми, кожа приобрела оливковый оттенок. Немного краски на лицо — и Сиани преобразилась, насколько это вообще возможно. Мешковатая одежда и ботинки на каблуках хорошо скрывали ее рост и фигуру, и теперь никто — даже ее мучители — не узнал бы бывшего Магистра Знаний. Помимо всего прочего, Дэмьен добавил отводящее заклинание.
«За Завесой оно, конечно, потеряет силу, но сейчас надо использовать малейшую возможность маскировки».
Сензи проверил по списку, все ли они уложили. Самые необходимые вещи у каждого были при себе, остальное погрузили на трех лошадей. Список занимал четыре мелко исписанных листа. Дэмьен недоумевал, как при таком количестве багажа можно умудриться забыть что-то необходимое? Но на собственном опыте он знал, что лучше взять в такое путешествие слишком много, чем слишком мало. Они приобрели даже запасных лошадей, чтобы никакая случайность не помешала им в дороге. Отправляясь в неведомые земли, нужно быть готовым ко всему.
Наконец Сензи закончил осмотр припасов. Встретившись с ним взглядом, Дэмьен заметил в глазах молодого человека скрытую боль. Сегодня он с самого утра был необычно тих и угрюм. «Наверное, какие-то неурядицы с Аллешей», — подумал Дэмьен. Но он не настолько хорошо знал Сензи, чтобы помочь ему справиться с этим. Тем более что по себе знал, как трудно налаживать отношения с близкими при отъезде.
— Все здесь. Можем отправляться, — подытожил Сензи.
Дэмьен посмотрел на небо — на севере собиралась легкая дымка, на востоке клубились грозовые облака, западный горизонт был еще скрыт ночной темнотой.
— Хорошо. Выступаем немедленно.
«Чем скорее мы доберемся до цели, тем скорее подохнут эти ублюдки».
На склоне одного из пиков Ниспосланных гор замерла неподвижная фигура. Она стояла так с тех пор, как впервые почувствовала Призыв. С тех пор, как ее сон был прерван человеческой магией, не принятой среди ее сородичей.
Уже несколько часов она изучала потоки. Волнение, поднятое чужеродным Зовом, нарушало спокойное течение земного Фэа гор. Рано утром послание чужака вплелось в струи Фэа и, слегка измененное, достигло ее. По этим изменениям она многое узнала о чародее, сотворившем этот Призыв, и его намерениях. Она почувствовала также, что иные существа стремятся к сближению с ней и что ее появление изменит их взаимоотношения. Запутанная ситуация, реальная опасность. Но путешествовать с людьми… Она содрогнулась.
Тем не менее через несколько часов любопытство взяло верх над осторожностью. Очень странное чувство.
Она решила следовать вдоль их маршрута.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
НОЧНОЕ УБЕЖИЩЕ

15

Что может сравниться с восторгом полета! Свободно и легко скользить в воздухе, ныряя в облака, обгоняя птиц, вздрагивая от ветра, ласкающего тело. А далеко внизу, видимый сквозь случайные просветы в облачном ковре, Брианд. Дом. Только теперь он выглядел совершенно иным: чудесное место, наполненное музыкой и светом, переливающееся всеми цветами радуги. Такое хрупкое сооружение, что, казалось, первый же сильный дождь смоет его. Дома растворились в темно-серых потоках, деревья на грязных улицах просвечивали зеленым и коричневым, даже люди были размыты какими-то невообразимыми оттенками цветов — как будто акварельный рисунок опустили в воду. Мать и отец расплавились в розовом и зеленовато-коричневом потоке, который затягивало в воронку, — и вниз, вниз, вниз в скрытую стремнину, готовую выплеснуть все эти прекрасные оттенки… Он видел, как цвета Брианда сливаются с потоками полутонов Кали и Сета, с яркими цветными пятнами Джаггернаута, с холодными пепельно-серыми течениями дальних гор. Соединяются, переливаясь в бурном течении реки цветов. Какое чудесное зрелище! И он, беззаботно предаваясь наслаждению, поймал порыв ветра и взлетел вверх, прочь от переливающегося потока к…
Тьме. Впереди была тьма. Обжигающая чернота. Крошечное пятнышко мрака среди водоворота цветов, черная клякса на чудесном рисунке. Он содрогнулся и повернул направо, оглядываясь назад. Глазам было больно от черноты, она ослепляла подобно яркой вспышке. Лучше уж смотреть на безумие красок, мириады оттенков жизни, чем…
Тьма была позади. И снова перед ним.
Он испугался и потерял ритм. Ветер швырял его, как осенний лист, внезапно превратившись из свежего бриза в резкое стаккато порывов бури. Теперь он беспомощно барахтался в струях холодного воздуха. Клочок мрака впереди был уже не просто пятном среди серебристо-серых облаков — тьма разрасталась, небо быстро темнело. И в этой тьме скрывалось нечто ужасное, чьи мысли нестерпимо громко звенели в его ушах. Он попытался улететь обратно, но ветер толкал его в грудь, отбрасывая назад. Попытался замедлить полет, но тьма, как вакуум, притягивала его все ближе. Наконец, испробовав все мыслимые способы бегства, он попытался сосредоточиться на мире, который он оставил, — другом мире, бесцветном, в котором он умирал от скуки, — потому что, если он его вспомнит, то сразу вернется туда. Но в его крови было еще слишком много наркотика. Он не мог вернуться. Он летел и не знал иной реальности, кроме полета. И голодного мрака, окружавшего его.
Смертельно напуганный, он из последних сил боролся с ветром.
Темное пятно выросло и заслоняло теперь половину неба, как гигантская грозовая туча. Он обреченно бился в воздушных потоках, стараясь повернуть обратно. Но как только он поворачивал, тьма оказывалась впереди него. Голодная. Неумолимая. Поглотившая все краски неба. Он оказался в центре стремительного циклона, влекущего его к Неотвратимому. Огромный зев мрака, поглотивший все небо, готовый поглотить всю землю, стремящийся поглотить и его…
И когда он прикоснулся к этому, когда он понял, что это такое, он закричал. Охваченный ужасом, отчаянно надеясь, что его услышат. Забыв, что наркотик, подаривший ему полет, освободил его сознание от плоти и сделал невозможным настоящий крик. Он кричал и кричал… в полной тишине. Его тело неподвижно лежало под клетчатым пледом, похолодевшие пальцы судорожно сжимали ткань одежды. Никто не пришел ему на помощь.
Да и кто мог услышать предсмертный крик лишенной тела души?
Хорошо укрепленное даэ под названием Брианд служило надежным пристанищем для путников на главной дороге, соединяющей Джаггернаут с северными провинциями. За двойной оградой из грубо отесанных каменных глыб, которая скрывала почти все постройки даэ, виднелась островерхая крыша большой гостиницы. Дэмьену хватило одного взгляда, чтобы понять, что представляет из себя это даэ. Крышу покрывало сплетение терновых прутьев, отгоняющих нежить, узкие слуховые оконца перегораживали железные решетки, запечатанные охранительными заклинаниями.
«Как будто простые стены остановят настоящего демона, — насмешливо подумал Дэмьен. — Как будто железо отпугнет вампира».
— Мы остановимся здесь? — спросил Сензи.
Дэмьен посмотрел на Сиани, оценивая ее состояние. «На Фрэй», — поправил он себя. Из-за наслоений маскировки и косметики трудно было понять, насколько она устала. Еще труднее было разглядеть настоящую Сиани, вдохновленную надеждой.
Она вполне может ехать дальше, как и все они. Особенно когда их цель заставляла двигаться как можно скорее, чтобы успеть до зимы. Но перспектива остаться ночью без укрытия была не из приятных. Дэмьен справился бы с ночными опасностями — он достаточно часто делал это и раньше. Сензи тоже сумел бы о себе позаботиться. Но Сиани… Тем более сейчас, когда ночь стала слишком опасной для нее. И они с Сензи должны беречь ее душу так же бдительно, как и тело, ведь она сейчас такая уязвимая…
— Мы остановимся, — твердо ответил Дэмьен и увидел благодарность в ее глазах.
Главные ворота охранялись. После недолгого разговора со стражниками их впустили под защиту стен даэ. Дэмьен приметил защитные заклятия, нанесенные на створки ворот и сторожевую башенку. Он подозревал, что большая часть их бесполезна. На каждого чародея, творящего настоящие заклинания, приходится по меньшей мере дюжина искусных шарлатанов, торгующих подделками. И в Брианде, зная об этом, вынуждены были покупать в десять раз больше заклятий, чтобы быть уверенными в надежности защиты.
— Чародеи неплохо на них зарабатывают, — фыркнул он.
Сензи криво усмехнулся и показал на здание впереди:
— Как ты думаешь, она узнает это?
Проследив за его взглядом, Дэмьен увидел одно из заклинаний самой Сиани, украшавшее гостиницу. Совершенное, прекрасно исполненное, оно занимало почетное место над аркой входа.
«Это заклятие им очень дорого стоило, — подумал Дэмьен. — Работа Сиани стоит недешево». Он покосился на свою спутницу: полное безразличие, словно она впервые видит это заклятие. И Дэмьен почувствовал горечь — возможно, он только сейчас по-настоящему понял, что с ней сделали.
«Они умрут, Сиани. Я обещаю. Эти ублюдки умрут».
Дома внутри даэ были соединены дорожками, огражденными заклятиями. Двухэтажные здания связывали надежно защищенные крытые переходы. Даэ могло вместить при необходимости целый торговый караван. Здесь имелось достаточно продовольствия, чтобы прокормить постояльцев, и хорошо налаженное обслуживание, способное удовлетворить почти любые эстетические и гедонистические запросы. И несмотря на все это, Брианд был бесплодным местом, как и все даэ. Конечно, обслуживать путешественников довольно выгодно, но больше ничего не привлекало людей в эти удаленные поселения. Иногда даже хозяева даэ уходили с насиженных мест, если удача им изменяла. И Брианд был не более чем временным пристанищем даже для тех, кто построил здесь свои дома.
Заклятие Сиани охраняло парадную дверь гостиницы. Пока Дэмьен с женщиной снимали поклажу с лошадей, Сензи отправился на поиски носильщиков. Вскоре он появился в сопровождении двух долговязых подростков. Угловатые мальчишеские движения, неловкая походка говорили о том, что им некуда девать свою энергию. «Им нужно провести хорошую ночку в городе, — подумал Дэмьен. И с грустью добавил: — Им нужен город».
Несмотря на то, что на улице ярко светило солнце, в холле гостиницы было довольно темно. Его освещал один лишь потрескивающий светильник у потолка. Вдоль стен висело много фонарей, но их зажигали только к вечеру, когда в даэ собиралась большая часть путешественников, чтобы скоротать ночь в защищенном месте.
— Окон нет, — пробормотал Дэмьен.
— А чего ты ожидал?
— Я видел окна в верхнем этаже.
— Дальше от земли Фэа слабее, — объяснил Сензи. — Риск, конечно, остается, но если богатый гость желает смотреть в окно… — Он пожал плечами.
Дэмьен осмотрел толстые стены из грубо отесанного камня, тяжелые двери, обитые железом. Покачал головой:
— Неужели они действительно думают, что это остановит демонов?
— Если гости верят в это, — отозвался Сензи, — почему бы Фэа не откликнуться на их веру?
— Но насколько это реально?
Сензи не успел ответить. В комнату вошла немолодая женщина с толстой тетрадью в руках. Ее поседевшие волосы были собраны в тугой узел. Быстро пройдя через комнату, женщина осмотрела светильник и удовлетворенно кивнула. Она казалась чем-то опечаленной, но при гостях старалась держать себя в руках.
— Зовите меня Канади, — поклонившись, представилась она. Поправив упавший на лоб локон, женщина открыла тетрадь и стала записывать их имена.
— Сензи Рис, — перечислял Дэмьен, — Фрэй Ваннинг, преподобный Дэмьен Райс.
Женщина подняла взгляд на священника, словно стараясь найти в его лице… что? Взгляд был слишком мимолетным, чтобы Дэмьен успел понять его значение.
— Вам нужны комнаты на ночь, — заключила она. Ее голос немного дрожал. И еще Дэмьен заметил, что щеки женщины влажно блестели в свете лампы. От слез?
— Да, пожалуйста. Желательно смежные.
Женщина оценивающе осмотрела новых постояльцев. Сиани выглядела, на ее взгляд, вполне пристойно. Сензи удостоился недовольной гримасы и короткого кивка.
— Сорок за ночь с каждого. В оплату входит обед. У нас обедают в семь. Другая еда — в любое время, но за отдельную плату. Обращайтесь на кухню, если здесь никого не найдете. — Она показала на тяжелую дверь в дальнем углу комнаты. — Вас только трое?
Дэмьен кивнул.
— Хорошо. Счастливое число. Тэм отнесет ваши вещи и поможет устроиться.
Она достала из кармана колокольчик. На пол выпала связка ключей.
— Какие-нибудь вопросы? — Она резко встряхнула колокольчик и наклонилась, чтобы подобрать свои ключи. На связке болтались еще и амулеты, брелоки со звездными символами, просто, но тщательно выполненное изображение Земли… Она положила все это обратно в карман. Вскоре прибежал маленький шустрый мальчик, и хозяйка гостиницы указала ему на багаж:
— Помоги отнести вещи в восточное крыло и покажи им гостиницу.
Мальчик начал собирать мешки, ворча, что от тяжести этих книжек его руки отвиснут до земли. Но несмотря на жалобы, он не позволил никому из постояльцев помочь ему нести вещи.
— Хороший мальчик, — заметила женщина. В ее голосе Дэмьену послышалась тень печали, такой глубокой, что, казалось, вокруг стало еще темнее. Быть может, ей случалось терять детей? Или скорее она боялась потерять ребенка? Дэмьену трудно было выразить словами свои ощущения.
— Если вам что-нибудь понадобится, зовите Тэма. Он сделает все, что нужно.
Иногда почитатели единого Бога носили символ веры — диск с изображением Земли. Временами потребность в материальном символе становилась непреодолимой, а понимание целей Церкви было слишком ограниченным… и такой выход оказался самым подходящим. Церкви пришлось с этим согласиться.
Дэмьен произнес слова Познания и замер, поняв причину волнения хозяйки гостиницы. Мгновение он колебался — ведь первейший его долг требовал находиться вместе с друзьями… Но сейчас они не очень в нем нуждались. Заклятия Сиани должно хватить для защиты этого укрепленного дома. Возможно, и одно-два других заклятия окажутся не поддельными. А пока… Дэмьен так страдал от бездействия… Ему хотелось быть нужным, сделать  хоть что-нибудь.
— Поднимайтесь в комнаты, — велел он спутникам, — я скоро приду.
Госпожа Канади повернулась и направилась к выходу. Но заметив, что Дэмьен следует за ней, остановилась и раздраженно обронила:
— Я же говорила, что Тэм о вас позаботится. Сейчас я занята.
— Я священник, — осторожно начал Дэмьен, — и Целитель. Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?
Она уже собралась сказать в ответ что-то резкое, но вдруг защитные барьеры рухнули и одной волной выплеснулись боль, отчаяние и усталость. Женщина неуверенно запротестовала:
— Что вы можете сделать? Молитвами этому не поможешь…
— Иногда мы используем не только молитвы.
Пораженная догадкой, она посмотрела Дэмьену в глаза с удивлением и страхом. В ее душе боролись надежда на помощь и привычное для обитателей даэ недоверие к чужакам. Пальцы женщины впились в тетрадь, словно она хотела на ощупь прочесть титул Дэмьена через толстый кожаный переплет. Преподобный Райс. Священник ее Церкви. Это успокаивало. Действительно, священнику можно довериться.
Наконец женщина опустила взгляд. Дэмьен заметил, как она дрожит.
— Все в Божьей воле, — прошептала она. Открыла тяжелую дверь и пригласила Дэмьена: — Идемте. Я покажу вам.
На смятой постели неподвижно лежал мальчик, судорожно сжимая пальцами плед. Хрупкое телосложение выдавало его юность. Он был бледен, волосы в беспорядке разметались по подушке. По всей комнате были развешаны амулеты, так что трудно было пройти, ничего не задев. Там были начертанные рунами строки из известных чародейских стихов, более внушительные заклятия и даже несколько таких, от которых веяло истинной силой. Темной силой, понял Дэмьен, и отмеченной типичной для юности хаотичностью. Но, несомненно, силой. Мальчик пытался Творить чары.
Женщина заметила его взгляд и пояснила:
— Он так увлекался этим… И я не знала, стоит ли препятствовать и каким образом…
«А теперь слишком поздно, — казалось, не договорила она. — И если он пострадал, пытаясь овладеть этими силами, не моя ли в том вина, что я не сумела не допустить этого…»
— Позвольте мне взглянуть, — тихо попросил Дэмьен.
Священник осторожно присел на край кровати, стараясь не побеспокоить больного. Мальчик дышал ровно, а что до бледности — так она свойственна всем обитателям даэ. Дэмьен попытался разжать его пальцы, стискивавшие край пледа. С некоторым усилием это ему удалось. Из руки подростка выпала коробка с не совсем дозволенными лекарствами… Наверное, они и вызвали такое состояние.
— Когда это началось? — спросил священник.
— Полтора дня назад. — Мать нервно мяла фартук побелевшими от переживаний пальцами. — Мы нашли его утром. Мы пытались… покормить его. Он ничего не принял. Даже жидкого. Послали за лекарем, но он не знал, что делать при такой коме. Не смог понять даже, отчего мальчик заболел. Этот Целитель был язычник, святой отец, но что еще нам оставалось делать? Здесь не найдешь никого, принадлежащего нашей Церкви, и я уже совсем отчаялась.
— Что обнаружил Целитель?
— Он не мог сказать. Или не хотел говорить. Я не знаю, — поделилась женщина несчастным голосом.
Как можно мягче Дэмьен поинтересовался, не принимал ли мальчик каких-нибудь сильнодействующих лекарств. Госпожа Канади замялась, ее взгляд скользил вдоль стен, от одной руны к другой. Наконец выложила:
— Нет. Пробовал раз или два, из любопытства. Это не из-за них?
— Какие именно? — настаивал Дэмьен. — Вы знали об этом?
Она поджала губы, припоминая.
— «Черный уход», по-моему. Может быть, церебус. И вроде бы «Замедлитель». Мы посчитали, что это нужно попробовать хоть раз. Он покупал их на рынке в Джаггернауте. Мы были не правы? — Ее голос умолял о прощении, понимании. — Мы не думали, что удастся остановить его запретами…
— То, что вы перечислили, не должно было вызвать такого состояния… — Дэмьен приподнял безвольную руку над одеялом и отпустил. — В Джаггернауте довольно точно дозируют галлюциногены. Если он покупал их на легальном рынке, не могло быть никаких неожиданностей. Его мышцы полностью расслаблены. Такого не бывает при действии наркотика. — Он поднял глаза. — Доктор совсем ничего вам не сказал?
— Он не смог ничего определить. Он предлагал отправить мальчика в городскую больницу, там хорошие специалисты. Но путешествие требует времени… — Хозяйка огляделась и беспомощно покачала головой. — Это все Фэа. Мне кажется, он вызвал нечто…
«Что пожрало его, — отчаянно кричали ее глаза, — забрало его разум».
— Сейчас попробую разобраться… — тихо проговорил Дэмьен.
Чародейство такого рода ему всегда хорошо удавалось. Обязанности священника часто требовали подобных вмешательств. Фэа, покорное его воле, преодолело юношескую нестабильность и устремилось в глубины сознания мальчика, складываясь в персональное заклятие Познания. Дэмьен проник в сущность юноши и стал искать причину его болезни.
Но к его удивлению, сознание юноши воспротивилось вторжению. Тугая стена Фэа отбросила его назад. Необычная реакция. Священник попытался отыскать в заслоне слабое место и прорваться. Но защита была на удивление хорошо уравновешена. Непохоже, чтобы мальчик сам Сотворил подобное. И как ни старался Дэмьен пронзить преграду, та упруго отталкивала чужака, сводя на нет все его усилия.
Он упрямо продолжал свои попытки, укрепляя себя молитвами. В отличие от языческих верований, его Бог не отвечал на молитвы личным волеизъявлением. Молитва лишь помогала сконцентрировать Фэа для нужного чародейства. Странно и необъяснимо, но, казалось, защита при этом стала даже мощнее. Как будто его молитва добавила энергии этому непроницаемому барьеру.
«Это невозможно, — мрачно подумал Дэмьен. — Совершенно невозможно. Если даже эту проклятую штуку Сотворил священник… Я понял бы. Или это какая-то разновидность личной магии? По меньшей мере…
Кто же это сделал? И зачем?»
Неудовлетворенный результатом исследования, он обратил внимание на тело больного. Все выглядело так, как и должно было, учитывая коматозное состояние мальчика. Дэмьен всеми доступными способами осмотрел его безвольное тело и все же был вынужден признать свое поражение. Парню не было нанесено никаких видимых телесных повреждений. Что же до его души… В нее священник проникнуть не смог. И если он не придумает никакого другого подхода к этому делу… Стоило попробовать подступиться с другой стороны.
«Сиани справилась бы с этим. Она сняла бы защиту быстрее, чем я обнаружил ее. Будь прокляты эти твари и их чертов голод! Даже без заклятий Си поняла бы, кто Сотворил такое с юношей. Потому что этот барьер воздвиг вовсе не он. Но кто? Или что? А главное — зачем?»
— Это ваш сын?
— Первенец, — прошептала хозяйка. — Я… — Не в силах говорить, женщина вытирала слезы. — Вы спасете его, святой отец? Есть ли надежда?
Он убрал остатки своего Познания. Голова болела от напряжения и горечи поражения. Сдержанно ответил:
— Моего мастерства не хватит, чтобы преодолеть это. И не думаю, что какой-нибудь лекарь сможет помочь вашему сыну. — Он старался не показать своей растерянности. Женщина нуждалась в его поддержке. — Простите. Я хотел бы, чтобы все было иначе.
Она долго рыдала на плече священника.
Трое путешественников сидели в самом темном углу зала, стараясь привлекать поменьше внимания. Около двух десятков скитальцев укрылись на ночь в даэ. Ворота заперли сразу после заката. Большей частью это были необщительные, утомленные дорогой люди, так что маленькую компанию никто не беспокоил. В смежной комнате пьянствовали какие-то мужчины, оттуда доносились громкие голоса. Но в основном никто из постояльцев не интересовался никем, кроме официантки, разносившей заказы. Они подбирались поближе к камину, наслаждаясь его теплом, и совсем не обращали внимания на троицу, спрятавшуюся в тени.
— Не совсем получилось? — осторожно спросил Сензи.
— Совсем не получилось… — Дэмьен сделал большой глоток из кружки с элем. Не самый приятный напиток, но немного алкоголя ему сейчас не помешает. — Наткнулся на какой-то особый вид защиты. Раньше мне не приходилось с таким сталкиваться. Я не смог его преодолеть, как ни старался. — Он отпил еще и вздохнул. — Это специально Сотворенное препятствие. Невероятная вещь. Я все пытаюсь понять, кто и зачем это сделал? Мальчик на такое был не способен, я уверен. Тогда кто? И почему? — Поморщившись, он снова отпил из кружки. — Раз уж мы выяснили, что проблемы у мальчишки не медицинского характера, что его поразило какое-то порождение Фэа, вопрос в том, что за демон это сделал. И так дьявольски хорошо замел следы!
— Осторожнее, — предупредил его Сензи, имея в виду горячность Дэмьена, его злость, его богохульства. — Ты сделал все, что мог.
— Если бы только… — Он запнулся. «Если бы только способности Сиани вернулись! — чуть было не сказал он. — Она прочла бы этого мальчика, как книгу. И исцелила его быстрее, чем я догадался, в чем дело». Он горько сожалел, что приходится путешествовать без прикрытия ее чародейского мастерства. Господи, насколько все было бы проще, если бы с Си все было в порядке… Но если бы с ней ничего не случилось, они остались бы в Джаггернауте. Они любили бы друг друга в ее квартире на Гусиной улице, не заботясь ни о чем, кроме еды на завтрак.
«Я полюбил ее, как никогда никого не любил. Ну почему я не сумел понять это чуть раньше, до того, как произошло это несчастье?»
Он обернулся было к Сензи, чтобы рассказать о состоянии мальчика, но внезапный шум в дальнем конце зала привлек его внимание. Повернувшись к двери, он вздрогнул от неожиданности. Дверь открывалась. Дэмьен услышал скрип железных петель, лязг отодвигаемого засова.
— Разве даэ… — прошептал он.
— Не сомневайся, — Сензи коротко кивнул, — двери в даэ запирают после заката. Должно было случиться что-то необычное…
Один из ночных стражей проскользнул внутрь и быстро передал несколько слов госпоже Канади. Хозяйка гостиницы поколебалась, затем кивнула. Дверь открылась. Из темноты в комнату шагнул высокий мужчина. Его движения были так грациозны и легки, что, казалось, он мог просочиться и сквозь трещинку в двери.
Все головы повернулись к новичку, все глаза уставились на того, ради кого был нарушен закон даэ. Но присутствие хозяйки даэ удержало их от возмущенных высказываний. Один за другим постояльцы вернулись к прежним занятиям. «Это всего лишь человек, — говорил ее взгляд. — Какое вам до него дело?» Дэмьен прошептал Сокрытие, и взгляд хозяйки скользнул мимо их столика, будто там никого и не было. Ему не хотелось спорить с госпожой Канади и доказывать свое право незаметно изучать незнакомца.
Высокий мужчина держался непринужденно, грациозные и изящные манеры казались совершенно естественными для него. Красивое, с тонкими чертами лицо наверняка нравится женщинам, заметил про себя Дэмьен. Одежда незнакомца, довольно простого покроя, была отличного качества и даже без украшений выглядела богато. Туника из дорогого шелка не прикрывала мягких кожаных сапог с отворотами, которые подчеркивали его высокий рост и приятно поскрипывали при каждом шаге. Ткань была темно-синей — цвета сумерек. Густые шелковистые волосы не изуродованы сложной новомодной прической с локонами, а ровной волной спадали на плечи. Дэмьен не увидел на нем драгоценностей — ни одной золотой вещицы. Только длинный узкий меч в роскошно вышитых ножнах, да еще… пистолет за поясом.
Дэмьен сотворил узконаправленное Познание и даже присвистнул от удивления. Невероятно!
— Не Заговоренный, — прошептал он.
Сензи кивнул:
— Вижу.
Это значит…
Они переглянулись.
— Я проверю, — тихо обронил Сензи, выскользнул из-за стола и скрылся наверх, в комнаты. Дэмьен посмотрел на Сиани и встретил ее заинтересованный, полный любопытства взгляд.
Священник попытался объяснить ей, как опасно огнестрельное оружие, рассказал об устройстве этих механизмов и о силе человеческого страха, которая посредством Фэа иногда вызывает самопроизвольные взрывы заряда. И ружья разрываются прямо в руках стрелков, когда те находят цель. Сила страха жертвы убивает стрелка его же оружием. Поэтому никто не пользуется огнестрельным оружием, если не может позаботиться о собственной безопасности при помощи заклинания. Разве что полный идиот, который бездумно идет на огромный риск. Или…
Или посвященный.
Дэмьен внутренне собрался. В нем боролись нетерпение и осторожность. Он не верил в счастливые совпадения вроде появления в этой глуши посвященного как раз тогда, когда тот понадобился. Десять против одного — его привело сюда что-то чрезвычайно важное… или невероятное. Либо он не то, чем кажется, либо почему-то вынужден показываться только ночью. И Дэмьен не знал, что бы он больше хотел услышать.
Сензи вернулся, сжимая в руке небольшую черную книжку.
— Ничего, — прошептал он, — никаких указаний. Если он посвященный, то не из этого края и мы никогда о нем не слышали.
— Маловероятно… — пробормотал Дэмьен. Такие способности трудно скрыть, особенно в детстве. И вести о новых посвященных расходятся очень быстро. Если в записях Сиани нет ничего об этом высоком красавце, значит, он действительно не здешний.
Дэмьен осторожно сотворил Познание. Очень осторожно. Незнакомец мог расценить такую попытку «познакомиться» как вмешательство в его личные дела и потребовать сатисфакции. Посвященные обычно такие обидчивые…
Он ослабил Сокрытие, чтобы его Познание смогло выбраться наружу и проскользнуть к незнакомцу. Если даже тот почувствует столь деликатное прикосновение, он может не обратить на него внимания.
Сосредоточенный священник глубоко дышал, творя заклятие. И через весь зал от него к незнакомцу потянулись сияющие пурпурные нити покорного его воле Фэа, мерцая и переливаясь, как самоцветы. Тонкая паутина заклятия оплела незнакомца. Дэмьен устремил свою волю к его сознанию.
И натолкнулся на гладкую, как полированное стекло, непроницаемую стену. Познание отскочило от нее, скорее даже — отразилось, как от зеркала. На мгновение Дэмьену показалось, будто эта стена не из стекла, а изо льда, но это ощущение быстро прервалось, как и вся попытка контакта. Заклятие растаяло в воздухе, будто его и не было…
«Защита, — решил Дэмьен. Он был немного испуган. — Работа посвященного, вне всяких сомнений. И великолепно сделанная — даже для посвященного. В силе и искусности незнакомца сомневаться больше не приходится…»
Неторопливо и спокойно высокий мужчина повернулся к Дэмьену. Они посмотрели друг другу в глаза. Прямой и твердый взгляд незнакомца говорил о нем больше, чем любые чары. Этот взор был гораздо проницательнее любого заклятия. Дэмьен ощутил холодное прикосновение чужого сознания и понял, что незнакомец уже знает, кто он и откуда, и… вот уже вновь между ними непроницаемая стена.
Незнакомец загадочно улыбнулся. Явно удовлетворенный полученной информацией, он потерял к Дэмьену всякий интерес. Сидел, потягивая вино из богато инкрустированного кубка, и любовался отблесками пламени в камнях.
— Проклятая самоуверенность! — проворчал Сензи.
Дэмьен уловил в голосе молодого человека эхо тех же чувств, что переполняли его самого. «Мы завидуем ему, — вынужден был признать священник. — Но как можно, зная о существовании такой силы, не желать овладеть ею?»
Особенно для Сензи. Сиани говорила, что Сензи больше всего на свете мечтал стать посвященным чародейского искусства. Каково же ему было смотреть на откровенную демонстрацию такой силы!
— Вы думаете, что он посвященный? — прошептала Сиани.
Дэмьен осторожно ответил:
— Возможно.
Женщина чуть наклонилась вперед, ее глаза возбужденно блестели.
— Вы думаете, он сможет нам помочь?
От этих слов Дэмьен похолодел. «Это слишком опасно. Мы ничего о нем не знаем. Ничего . Если даже он захочет присоединиться к нам, можем ли мы довериться незнакомцу? Который к тому же слишком вовремя появился. Слишком уж вовремя. Что очень подозрительно».
Он повернулся к незнакомцу и неожиданно удивился своей преувеличенной бдительности. Наверное, все это из-за того, что они сидят здесь, в хорошо защищенном укрытии, пока те мерзкие создания уходят все дальше и дальше… И это несчастье с мальчиком, горький вкус поражения… С силой посвященного…
Нет. Немыслимо. Слишком рискованно.
— Посвящать незнакомца в наши личные дела, совершенно ничего о нем не зная, слишком опасно. Как мы можем так рисковать?
— Значит, проблема в нашей неосведомленности?
В голосе Сиани прозвучали странные нотки. Дэмьен озадаченно посмотрел на нее и ответил:
— Большей частью именно в этом.
Она поколебалась мгновение, потом отодвинула стул и встала.
— Что ты собираешься делать? — прошипел Дэмьен.
— Познакомиться, — твердо заявила Сиани, — старым Земным способом. — И она чуть натянуто улыбнулась — впервые за то время, как они оставили Джаггернаут. — Кто-то же должен это сделать, верно?
И прежде чем Дэмьен успел возразить, прежде чем Сензи успел удержать женщину, она направилась к столику незнакомца. Двое друзей потрясенно смотрели ей вслед. Как только неизвестный посвященный обратил на нее внимание, Сиани заговорила с ним. Мужчина пригласил ее присесть, она приняла приглашение.
— Проклятие на ее голову! — прорычал Дэмьен.
— И на всех прочих женщин, — добавил Сензи.
— Верно.
Незнакомец подозвал официантку. Это была та же девушка, что обслуживала столик Дэмьена и Сензи, но теперь на ней была облегающая тонкая блузка, которая весьма эффектно подчеркивала ее прелести. Наверняка девушке хотелось привлечь внимание этого красавчика! Какими бы чарами он ни обладал, на женщин они действовали неотразимо. И после полосы неудач это особенно раздражало.
— Ты считаешь, она в безопасности? — прошептал Дэмьен.
— Мне кажется, она сейчас в своей стихии… — медленно проговорил Сензи.
Дэмьен посмотрел на него с недоумением.
— Взгляни на нее, — выдохнул молодой подмастерье. В его голосе прозвучала такая нежность, какой Дэмьен никогда не замечал за ним прежде. Он наконец понял настоящую глубину их отношений и с сожалением подумал, что Сензи никогда не говорил так  о своей невесте…
«Она должна была чувствовать это. И это очень больно ранило ее».
Сиани действительно чувствовала себя как рыба в воде — напряженная, осторожная, но гораздо более живая , чем все эти дни. А почему бы и нет? Деятельная натура женщины, заставившая ее посвятить жизнь собиранию знаний, никак не пострадала от вмешательства демонов. Сиани лишилась накопленного опыта, но сущность ее осталась прежней.
Увидев, что незнакомец благожелательно отнесся к предложению Сиани, да и ей, кажется, нравится его общество, Дэмьен успокоился. Вернее, попытался успокоиться. Ибо в нем росло какое-то непонятное раздражение. Не похожее на простое беспокойство за Сиани… Скорее на…
«Ревность! Самое обыкновенное, эгоистичное чувство собственника! Спокойно, Дэмьен. Она тебе не принадлежит. И если у него смазливое личико и пара незатасканных баек в запасе — это еще не значит, что она принадлежит ему».
— Они идут сюда, — растерянно прошептал Сензи.
Наверное, он увидел это колдовским Зрением, потому что через пару мгновений Сиани и ее новый знакомый действительно поднялись. Мужчина встал первым и помог своей гостье, отодвинув стул. Древний обычай, из совсем другой культуры. Когда Сиани повернулась к их столику, она больше не выглядела испуганной. Ее глаза сияли, в них снова появился живой блеск.
«Это не из-за мужчины, — уговаривал себя Дэмьен. — А из-за загадки, которую он собой представляет».
Как будто от этого легче…
Если незнакомец и затаил на них зло из-за попытки воздействовать на него заклинанием, то ничем этого не показал. Изящно поклонился, когда Сиани его представила, но руки не подал. «Либо его воспитывали в каких-то архаичных традициях, либо у него мания преследования», — решил Дэмьен. Причем последнее — вероятнее.
— Познакомьтесь с Джеральдом Таррантом, — говорила тем временем Сиани. — Он родом из Араманта, а живет в Шиве.
Дэмьен не знал этих мест, но, судя по названиям… Все поселения вокруг Запретного Леса назывались именами Земных богов разрушения и смерти. Значит, он с севера. Звучит зловеще. Обладающие Видением обычно вообще избегали попадать в те места, и не без причин. Лес развращает любого, кто приходит туда.
— Присоединяйтесь к нам, — пригласил Сензи.
Дэмьен кивнул.
Мужчина помог сесть Сиани, потом присел сам.
— Я и не надеялся попасть в такую приятную компанию, — любезно произнес он. — Появляясь так поздно, зачастую встречаешь гораздо менее теплый прием.
— Что привело вас в Брианд? — осведомился Дэмьен.
Светлые глаза вспыхнули, на мгновение священнику показалось, что взгляд Тарранта проник в его душу, оценивая ее.
— Спорт, — подумав, ответил он с легкой улыбкой, прекрасно понимая, насколько информативен подобный ответ. — Это мое несколько своеобразное хобби. — Более подробно он распространяться не стал, да и тон его не располагал к дальнейшим расспросам. — А вас?
— Дела. Едем в Кали. Фрэй — по торговым делам, а мы — поразвлечься.
Таррант кивнул. Дэмьен подозревал, что тот знает гораздо больше, чем было сказано.
— Путешествовать ночью опасно, — заметил священник, — особенно в здешних местах.
Таррант снова кивнул.
— Если бы нам всегда удавалось завершить все свои дела в течение дня, нам не приходилось бы метаться между сумерками и темнотой. — Он поднес кубок к губам и сделал еще глоток. — Но если бы дела действительно обстояли именно таким образом, история Эрны развивалась бы совсем иначе, вам не кажется?
— Вам очень повезло, что вас впустили в даэ в такое позднее время.
— В самом деле, — согласился Таррант. — Мне весьма повезло.
Дальнейший разговор проходил в том же ключе. Дэмьен задавал вопросы, пытаясь проникнуть за некую грань, которой оградил себя незнакомец, а тот небрежно их парировал, не допуская ни единой оплошности. Казалось, Тарранту нравится эта словесная дуэль. Время от времени он подбрасывал интригующие намеки, которые вроде бы должны были что-то прояснить, но тут же ускользал, укрывшись за быстрым ответом или хорошо продуманной двусмысленностью. Путешественникам не удалось разузнать о незнакомце ничего сверх того, что он сам счел нужным сообщить — то есть совершенно ничего.
Дэмьену даже стало интересно, обернулся ли разговор Тарранта с Сиани такой же игрой. И можно ли играть в подобные игры с Сиани?
Наконец Таррант откинулся в кресле, словно давая понять, что этот период их взаимоотношений завершен. Он поставил кубок на стол, красная жидкость замерцала в свете ламп.
— Леди сказала мне, что вы — Целитель.
Дэмьен удивленно покосился на Сиани, но ее взгляд был прикован к Тарранту. Священник быстро прикинул возможные варианты и в конце концов решил, что правда будет наилучшим способом испытать незнакомца.
— Речь идет о сыне хозяйки даэ, — негромко пояснил Дэмьен. — Он впал в коматозное состояние. Я попытался помочь ему, но не сумел.
Таррант изящно склонил голову:
— Очень жаль.
Это могло означать все, что угодно. «Мне очень жаль мальчика. Жаль, что вы решились ему помогать. Жаль, что вы потерпели неудачу».
— Могу ли я чем-нибудь помочь?
— А вы Целитель? — с недоверием спросил Дэмьен.
Таррант усмехнулся, словно услышал удачную шутку.
— Нет, конечно. Моя специальность — анализ. Быть может, это и вам пригодится?
— Возможно, — осторожно отозвался Дэмьен. Он окинул зал взглядом, но не обнаружил матери мальчика. Наверное, она вернулась к сыну. Дэмьен дождался, пока официантка посмотрит в их сторону, и попросил ее позвать хозяйку даэ. У него появились новости, которые могут ее заинтересовать.
— Она не доверяет чужакам, — предупредил Дэмьен Тарранта. — Мне она доверилась только потому, что я священник ее Церкви. Возможно, она не захочет подпускать к своему мальчику иноверцев.
— Ага… — Таррант на мгновение задумался, потом запустил руку за пазуху и вытащил из-под туники висящий на тонкой цепочке золотой диск. Это было превосходно выполненное изображение Земли. Он улыбнулся — похоже было, что происходящее доставляет ему удовольствие. — Как знать, вдруг я сумею убедить ее в том, что моими услугами можно воспользоваться, и тогда она нас все-таки подпустит к сыну, а?
По сравнению с гулом общего зала комната мальчика казалась неестественно тихой. Эта тишина угнетала. Дэмьен даже почувствовал нечто вроде клаустрофобии, хотя никогда прежде за собой такого не замечал. Или это заговорил атавистический инстинкт владельца территории, возмущенный вторжением незнакомца?
«Это несерьезно, Райс. Возьми себя в руки».
Теперь в маленькой комнатке находились три человека. Мать мальчика разрешила еще одному гостю взглянуть на ее сына — неохотно, с опаской, но разрешила. Однако впустить к ребенку еще и язычников она наотрез отказалась. Дэмьену это было только на руку. Он охотно ухватился за возможность самому составить мнение об их новом знакомом — все-таки присутствие Сиани его сильно отвлекало.
Джеральд Таррант подошел к кровати и внимательно посмотрел на мальчика. Дэмьен заметил, что Таррант был почти так же бледен, как и больной, словно его кожа была начисто лишена пигмента. Эта бледность настолько шла Тарранту, что сперва Дэмьен просто не обратил на нее внимания, и лишь теперь, по сравнению с болезненной белизной мальчика, это показалось ему зловещим знаком. А ведь лето только-только закончилось. Дэмьен попытался прикинуть причины, по которым здоровый на вид человек мог бы не иметь загара. Лишь немногие из них — очень немногие — могли считаться невинными. Большая часть — не могла.
«Не придирайся. У Сензи тоже белая кожа. У многих людей есть дела, связывающие их с ночью.
Вот именно… И многие из этих дел в высшей степени подозрительны».
Незнакомец медленно присел на край кровати. Несколько мгновений он молча разглядывал больного, потом перешел к более подробному осмотру: приподнял веки мальчика, изучил зрачки, прижал длинные изящные пальцы к шее подростка, пытаясь нащупать пульс, даже изучил ногти. Трудно было сказать, когда он просто смотрит, а когда пользуется Видением. Тут Таррант напоминал Сиани — ему не требовались слова или жесты, чтобы воспользоваться заклятиями, довольно было одного лишь напряжения воли. Не оставалось никаких сомнений — Таррант действительно был посвященным.
«Можно подумать, это не было понятно сразу».
Дэмьен посмотрел на мать мальчика, и сердце его сжалось от сочувствия. Благодаря ручательству священника она позволила чужаку приблизиться к своему сыну, но ясно было, что присутствие Тарранта заставляет ее сильно нервничать — этот-то священником не был. Женщина сцепила пальцы и изо всех сил старалась не вмешиваться, потом взглянула на Дэмьена в поисках утешения. Священнику искренне хотелось бы утешить ее, но как?
Он снова посмотрел на мальчика и застыл — незнакомец прижал к запястью мальчика нож. Из-под ножа тянулась тонкая струйка крови — густая, темно-красная.
— Какого дьявола? — зашипел Дэмьен. — Что вы делаете?
Таррант не обратил на него ни малейшего внимания. Он вытер лезвие и вернул нож обратно в ножны. Мать мальчика тихо застонала и пошатнулась. Дэмьен забеспокоился, не потеряет ли она сознание. Священник разрывался между стремлением помочь несчастной женщине и отчаянным желанием прекратить это безумие. Зачем могло понадобиться разрезать мальчику вену? Но он не шелохнулся — его охватило какое-то ужасное, болезненное очарование. Как Дэмьен и ожидал, Таррант прикоснулся к ране, и пальцы его окрасились кровью. Посвященный поднес ладонь к губам и принюхался, потом, словно удовлетворившись тем, что узнал, прикоснулся языком к темно-красным каплям. Попробовал на вкус. И застыл.
Мрачно посмотрев на женщину, он проворчал:
— Вы не сказали, что он был наркоманом.
В лице женщины неожиданно не осталось ни кровинки.
— Но он не наркоман… — прошептала она. — Я не…
— Что это? — хрипло спросил Дэмьен.
— «Черный уход».
Сделанный Таррантом надрез все еще кровоточил; с запястья мальчика на стеганое одеяло срывались крохотные красные капли.
— Он ведь запрещен, разве не так?
— Откуда вы узнали? — потрясение выдохнула женщина.
— Обычная логика. Мальчик совершенно явно находится под действием наркотика. Если бы он принимал его легально, ему бы приходилось ездить за зельем в Джаггернаут. И к тому же вы бы обо всем знали. С другой стороны, через ваш даэ проходит множество путешественников… — Таррант пожал плечами, словно показывая, что дальнейшее само собой разумеется. — Так что он вполне мог держать это в тайне, хотя удовольствие ему дорого обходилось. Он знал, что рискует, и шел на этот риск. Думаю, это добавляло его ощущениям остроты.
— Как вы смеете так говорить!
Таррант всего лишь прищурился, но этого оказалось довольно. Женщина попятилась и отвела взгляд.
— Так это из-за?.. — прохрипела она. Руки ее дрожали. — Из-за… наркотика?
Таррант повернулся обратно к мальчику. Поскольку он ничего не стал объяснять, Дэмьен прибег к Видению и увидел, что плотная стена, еще недавно окружавшая мальчика, осыпается — слой за слоем, распускается, словно лепестки цветка. Священник почувствовал внезапный приступ зависти, едва не заставившей его потерять концентрацию.
«Ну почему ему это удалось так дьявольски легко!»
А за барьером скрывалась… темнота. Пустота. Такая абсолютная тьма, что сознание Дэмьена прямо-таки обожгло ледяным холодом. Он не посмел проникнуть дальше, чтобы узнать источник этой тьмы, и был не в состоянии следить за Таррантом, но даже сейчас Дэмьен чувствовал, что что-то здесь не так — и очень сильно не так. Здесь присутствовало нечто, далеко выходящее за пределы обычных примесей или саморазрушительных фантазий, свойственных юношеской депрессии. Нечто намекающее на внешнее вмешательство. Некая злоба, неизмеримо большая той, которую мог бы породить этот бедный мальчик.
— Оставьте нас, — приказал Таррант и взглянул на женщину. Она попыталась было возразить, но слова застряли у нее в горле, и она подчинилась воле Тарранта. Когда хозяйка повернулась, чтобы выйти, лицо ее было залито слезами. Дэмьену очень хотелось утешить ее, но он бы проклял себя, если бы хоть на минуту оставил мальчика одного с этим странным чужаком.
Как только женщина вышла, осторожно прикрыв за собой дверь, Таррант протянул руку к мальчику, и его тонкие изящные пальцы коснулись лба больного. Только что осыпавшийся барьер принялся медленно, слой за слоем, восстанавливаться. Постепенно зияющая тьма, свившая себе гнездо в подростке, скрывалась из глаз, и вскоре даже сильнейшее из заклинаний Познания, на которое был способен Дэмьен, перестало воспринимать ее. Из кончиков пальцев посвященного вырвались темно-синие лучи. Пораженный Дэмьен смотрел, как эти лучи рассекают кожу мальчика. А на кровоточащие вскрытые капилляры осторожно ложится лазурный лед.
Дэмьен бросился вперед, схватил Тарранта за руку — рука была такой холодной, что, казалось, это прикосновение принялось вытягивать живое тепло и из самого Дэмьена, — и изо всех сил рванул его прочь от мальчика.
— Что вы делаете?! — яростно прошипел он.
Безгранично спокойные и холодные глаза Тарранта остановились на священнике.
— Убиваю его, — безмятежно ответил он. — Постепенно, конечно. Смерть наступит не раньше утра. Семья сочтет ее… хм… естественной. Врачи решат, что она наступила в результате приема купленного на черном рынке наркотика. На том все и закончится. Что и требуется.
— Как вы смеете!
— Это тело ни на что более не годно, — все так же спокойно проговорил Таррант. — Они могут месяцами таскать его из одного города в другой, извести на него несметное количество глюкозы и тонизирующих средств и довольно долго поддерживать в нем подобие жизни, но зачем? Здесь не осталось ничего, что стоило бы сохранять. — Его светло-серые глаза холодно сверкнули. — Не лучше ли будет устранить подобную помеху, чем позволить семье тратить деньги и силы, в то время как у них не осталось ничего, в чем стоило бы поддерживать жизнь?
У Дэмьена появилось ощущение, что он сам сейчас подвергается испытанию, причем он не знал ни критериев этого испытания, ни его цели.
— Вы говорите, что он не может вернуться?
— Я говорю, что здесь нечего уже возвращать. Душа его все еще здесь — висит на тонкой ниточке. Но механизм, который мог бы вновь связать ее с телом, устранен, священник. Поглощен, если угодно.
— Вы имеете в виду… его разум?
— Я имею в виду его память. Суть его личности. Она ушла. Мальчишка позволил наркотикам ослабить свою связь с телом, и пока он отсутствовал, в дом его души кто-то вломился. Вломился и ограбил. — Серые глаза внимательно наблюдали за Дэмьеном, ожидая его реакции. — Для него нет больше никакой надежды, священник, поскольку его, по сути, уже не существует. Это, — Таррант указал на тело, — всего лишь скорлупа, пустая оболочка. Вы по-прежнему считаете мои действия убийством?
«Память, — подумал Дэмьен. — Личность. Господь небесный…»
Он поискал взглядом стул — или хоть что-нибудь, на что можно было бы упасть, — и в конце концов опустился на сундук.
«Память. Поглощение памяти. Здесь, прямо у нас на пути».
Дэмьен представил себе, как эти твари пробираются в даэ и пожирают мальчишку, как однажды добрались до Сиани. Только на этот раз они не нуждались в мести и не были заинтересованы в том, чтобы поддержать существование своей жертвы. Они взяли все, что нашли, и оставили лишь пустую скорлупу…
«Что же получается, они идут тем же путем, что и мы, лишь ненамного нас опережая? Знают ли они, что мы следуем за ними? Или они нарочно сообщают нам о себе? Это что, вызов? Боже милостивый, час от часу не легче…»
Дэмьен взглянул в глаза незнакомца и понял, что означает их спокойствие.
— Вы уже встречались с такими случаями прежде! — негодующе воскликнул он.
Ответом послужило молчание. Взгляд холодных серых глаз был непроницаем.
— Лучше сказать — я охочусь, — наконец произнес Джеральд Таррант. — А это след, по которому я иду. — Он посмотрел на тело мальчика и негромко спросил: — А вы, священник?
«Охотится. За теми же тварями, что и мы. Это знак судьбы или ловушка? Слишком уж много совпадений. Надо быть поосторожнее».
— Они убили моего друга, — тихо ответил Дэмьен.
— Мои соболезнования, — склонил голову Таррант.
Дэмьен попытался собраться с мыслями и представить, как этот новый фактор может повлиять на его расчеты. Но все произошло слишком быстро и неожиданно — священнику требовалось некоторое время на размышления. Ему нужно было поговорить с Сензи и Сиани. Если существа, которых они хотят убить, идут по той же дороге, по которой собрались в преследование они сами… Дэмьен попытался взвесить различные варианты и покачал головой. Возможно, они должны поспешить и не останавливаться на ночевки в даэ. Возможно, стоит сменить маршрут, попытаться обогнать этих тварей и устроить засаду. А возможно, создания Тьмы намеренно подталкивают их к одному из этих решений, и несчастье с мальчиком они подстроили, чтобы сбить с пути возможную погоню, убедить преследователей выбрать другой путь — более короткий, но незащищенный…
Слишком много предположений и вариантов. Дэмьен чувствовал опасность, но не мог сказать, откуда она исходит.
— Куда вы направляетесь? — спросил он.
Таррант неожиданно насторожился. Дэмьену впервые пришла в голову мысль, что посвященный также не склонен доверять чужакам. Впрочем, этого требовал обычный здравый смысл.
— Туда, куда заведет след, — неохотно отозвался Таррант. — В данный момент — на север. Но кто может знать, куда он свернет завтра?
«Он не говорит ничего лишнего, как и я. По тем же самым причинам?»
— Вы останетесь здесь до утра?
Таррант тихо рассмеялся.
— След, по которому я иду, виден только ночью, священник, так что я должен рассчитывать время. Я останавливаюсь в даэ, когда у меня есть такая возможность, чтобы поесть горячего и послушать людские разговоры. Если, конечно, меня впускают. Но здесь я и так уже задержался слишком долго. След, — Таррант покосился на тело мальчика, — уже остывает. Охотнику пора двигаться дальше. А теперь, с вашего позволения…
Он снова подошел к мальчику. Дэмьен с трудом заставил себя сохранять неподвижность, когда изящные пальцы вновь коснулись мертвенно-бледной кожи. Словно мухи. Или пиявки. Снова возникло холодное синее сияние Фэа, и в тело мальчика погрузились тонкие лучи, несущие смерть. Дэмьен едва удержался, чтобы не вмешаться.
— Вы могли бы сказать ей правду, — поспешно вставил он.
— Кому, его матери? — Охотник иронично посмотрел на Дэмьена, и уголок его рта приподнялся в слабой усмешке. — Он умер от ужаса. Вы что, действительно хотите, чтобы она об этом узнала? — Таррант снова сосредоточил внимание на мальчике, и его пальцы вновь принялись ткать тончайшую вуаль смерти. — Делайте свою работу, священник, и предоставьте мне делать свою. Если, конечно, вы не предпочтете сделать ее за меня.
— Я не убиваю невинных, — холодно произнес Дэмьен.
Смертоносный поток Фэа на мгновение замер. Джеральд Таррант поднял взгляд на священника.
— Здесь нет невинных, — спокойно ответил он.
Они позволили Охотнику уйти в ночь, соблюдая те же предосторожности, с которыми недавно впускали его. Госпожа Канади охраняла дверь, пока ее снова не заперли на все замки, а Дэмьен, вызвавшийся помочь, добавил заклинание Защиты, чтобы восстановить печати Фэа.
Когда Охотник ушел, священник почувствовал горечь — и в то же время облегчение. И еще зависть. Как это ужасно — оказаться в одиночку ночью под открытым небом, особенно в тех местах, где зло настолько сильно, как здесь. Но в то же время это возбуждало. Для человека, который умеет постоять за себя — а Джеральд Таррант явно был именно таким человеком, — это был вызов, от которого невозможно отказаться.
Дэмьен подождал, пока не будет задвинут последний засов, потом присоединился к своим товарищам, сидевшим у огня. Ночь разогнала путешественников, еще недавно наполнявших общий зал, по своим комнатам. Если не считать заснувшей у камина женщины и парочки средних лет, засидевшейся за дальним столом, друзья остались одни.
Сензи посмотрел на священника, потом придвинулся поближе к огню.
— Куда он отправился?
— На север.
— По той же дороге, что и мы?
— Скорее всего.
— Ты узнал, чем он занимается?
Дэмьен уставился на пламя, пытаясь изгнать из своего сознания столь впечатляющий образ Охотника.
— Кое-что о том, что он из себя представляет, я узнал, — сухо ответил он. — Этого вполне довольно.
Ему никак не удавалось избавиться от проникшего в его душу холода, а перед глазами до сих пор стояла зияющая черная дыра на месте души мальчика… Холодные синие лучи, вытягивающие жизнь подростка, чтобы даровать ему «естественную» смерть… Светло-серые глаза и вспыхнувший в них вызов…
Хотя очаг дышал жаром, Дэмьен содрогнулся.
— Давай я расскажу обо всем попозже. Хотя бы утром. Сначала мне надо навести порядок у себя в голове, чтобы рассказ получился хоть немного связным.
— Он посвященный, — заявила Сиани. Но в голосе ее прозвучала мольба.
Дэмьен нежно обнял женщину за плечи, но она оставалась натянутой, как нить. Между ними возникла некая преграда, тонкая, но непроницаемая. Это началось еще с того времени, как хищники уничтожили большую часть сближавших их воспоминаний. Но теперь эта стена стала еще более крепкой — и более холодной. Словно появление незнакомца укрепило ее. Дэмьен надеялся, что время исцелит нанесенные раны и их отношения восстановятся, но теперь эта надежда покидала его.
— Мне приходилось раньше видеть подобную силу, — согласился он с Сиани. Дэмьену хотелось рассказать о проникшем в него холоде, но при одной мысли об этом и обо всем, что связано с Охотником, его начинал бить озноб. — Но я никогда не видел, чтобы ее применяли настолько хладнокровно.
«И вообще он очень странный, этот человек. Взять хотя бы медальон с изображением Земли. Что же получается, Таррант хранит верность Церкви, отвергшей таких, как он? Ведь с тех пор, как умер Пророк, среди его приверженцев не было ни одного посвященного».
— Без него нам будет лучше, — закончил он, придавая словам магическую силу и стараясь говорить как можно убедительнее.
Хотел бы он поверить себе!

16

Медленно и осторожно ксанди спускался с гор. Гибкие лапы бесшумно ступали по мягкой земле, выбирая путь между предательски острыми камнями и путаницей упавших ветвей. Все вокруг было мертвым. Осень только наступала в долинах, а пики Ниспосланных гор зима уже увенчала белоснежными коронами — и миля за милей, дюйм за дюймом зимние холода теснили пока еще не заснеженную землю вместе с ксанди и его сородичами.
Зверь поднял голову и принюхался, надеясь на удачу. Сколько еще будет тянуться это невыносимое запустение? Инстинкт подсказывал ксанди, что на западе есть еда, сочная зеленая трава, еще не схваченная ранними зимними заморозками, а свернувшаяся листва приобрела яркие янтарные цвета, но до сих пор не опала под дыханием осени. Не высохла, не умерла, как все в этих местах, где каменистую землю покрывал редкий ковер пожухшей травы, которая едва ли могла сгодиться в пищу.
Это было молодое животное, еще не привыкшее к смене времен года. Оно еще не знало всего, что положено знать каждому ксанди. Магические потоки струились у его лап, но были так же бесполезны, как звезды при дневном свете. Ксанди не обращал на них внимания. Все, что его сейчас интересовало, не считая безопасности, так это еда, и он послал в поиск свои чувства, отозвавшиеся эхом в долинах и предгорьях Ниспосланных гор, сам не ведая, как он это сделал.
И получил ответ. Это был не запах, не то, что ксанди мог бы определить или осознать. Назовем это… уверенностью, чувством направления. Ксанди терзал голод, а там была пища, и если он пойдет в том направлении, то дороги голода и пищи пересекутся. Он знал это так же, как биоритмы своего тела, как вкус высокогорной травы, превращающейся в кровь, как запах зимы. На уровне ощущений.
Ксанди перешел на галоп. Усталые лапы выбивали дробь по промерзшей земле. Он держался настороже, но немногие рискнули бы напасть на молодого, здорового ксанди. Его длинные сверкающие рога, предназначенные для брачных поединков, не менее эффективно пронзили бы любого чересчур смелого хищника.
Он бежал очень долго. Солнце закатилось за западный окоем, и вскоре звездная завеса заискрилась на небе. Тьма опустилась на долины. Ксанди почуял новый запах, странный запах растений и животных чужих мест. Он продолжал бежать. Зелень вокруг вполне могла сгодиться в пищу, но еда уже не влекла его так сильно.
Но вот у горизонта он что-то заметил. Существо непонятной формы определилось, когда ксанди подбежал ближе. Неизвестный зверь стоял на задних лапах, как будто призывая к любовной игре. Ксанди перешел на рысь, затем на шаг. Он чувствовал, что это существо в своем праве, и даже не подумал испугаться. У существа была пища, которую он искал так долго. К тому же ему нужно согреться, а это создание умеет повелевать огнем. Ксанди был так одинок… а с этим существом они могли бы пережить долгую зиму и продержаться до весны. Когда сойдут снега, ксанди вернется к прежней жизни.
В полной тишине и без особого напряжения зверь воспринял повеления странного создания, почувствовал, как изменяются невидимые молекулы внутри его тела, как пробуждаются в нем дремавшие инстинкты, а те, которые только что руководили его действиями, затухают. Ксанди подсознательно ощущал эти изменения, и они были естественными, правильными. Из складок шкуры — поддельной шкуры, обернутой вокруг его собственной, как заметил ксанди, — незнакомец достал угощение и дал ксанди поесть. Потом еще и еще, пока не накормил досыта. Потом существо подало воду в ладонях и ксанди выпил.
Затем незнакомец взлетел зверю на спину, и это тоже было правильно и даже необходимо, настолько, что ксанди показалось странным, что он никогда раньше не возил таких существ.
Они повернули к северу, и ксанди энергичным галопом устремился к тому месту, где им надлежало быть.

17

Он больше не мог ничего сделать.
Сензи сидел посреди поляны и пытался успокоиться. С тех пор как они встретились в даэ с этим человеком, нервы Сензи были напряжены до предела и мешали ему сосредоточиться. Каждый раз, когда подмастерье пытался установить связь с Фэа, воспоминание о Джеральде Тарранте мешало ему.
Это беспокоило молодого человека. И он никак не мог отделаться от беспокойства. Сензи чувствовал, что Таррант вертел ими как хотел, но не знал, зачем он это делал и каким образом.
«Не смей так много об этом думать. Тебе и без этого есть о чем подумать. Нам нужно узнать, куда подевались те твари, которые напали на Сиани, и что они замышляют… А если ты не можешь собраться и выяснить это, оставался бы дома».
Эта мысль причинила ему боль.
Возможно, все объяснялось тем, что Таррант пробудил в нем бурю противоречивых чувств — гнев, зависть и неистовую жажду, — слишком уж велика была его сила, а он и не думал ее скрывать. Но дела могли обстоять гораздо хуже: возможно, посвященный, открыв канал, незримо связал себя с тремя путешественниками — и за этим могли скрываться отнюдь не благие намерения. Но к чему это приведет?
«Есть только один способ это выяснить», — мрачно размышлял Сензи.
Он не стал делиться своими опасениями с товарищами. Пока не стал. Дэмьен все утро ходил мрачнее тучи — Сензи подозревал, что Таррант что-то натворил, когда они уходили вдвоем. Зачем же добавлять священнику забот. А Сиани… При одной мысли о ней сердце Сензи сжалось от горя. Она страдала — безмолвно, но это было видно по глазам, — и Сензи чувствовал себя виноватым за свои чувства. Ему все время хотелось накричать на нее: «У тебя все это было, и ты все потеряла! Как ты могла это упустить!» — словно Сиани была в этом виновата или могла предотвратить случившееся.
Утро выдалось довольно теплым, но Сензи била дрожь.
«Никто из нас не настолько разумен, как нам хотелось бы. Боги да хранят нас от раздоров!»
Внезапный шорох заставил Сензи обернуться. На краю поляны стояла Сиани.
— Я не хотела тебя беспокоить, — поспешно сказала женщина. — Дэмьен попросил узнать, как скоро ты будешь готов отправиться в путь.
«Чтобы мы смогли добраться до следующего даэ до захода солнца и на какое-то время оказаться в безопасности, — мысленно закончил Сензи. — Но ответ кроется в ночи. И Таррант об этом знает».
— Иди сюда, — мягко позвал Сензи и похлопал ладонью по земле рядом с собой.
Сиани чуть поколебалась, потом вышла на поляну и села рядом.
— Я собирался поработать с Фэа. Можешь присоединиться, если хочешь.
В глазах Сиани попеременно вспыхнули возбуждение, страх, голод. Сензи захотелось отвернуться, но он сдержался, зная, что это больно заденет женщину.
«О боги! Неужели я вызывал у нее такие же чувства? И судьба решила пошутить, поменяв нас местами?»
Он взял Сиани за руку, и их пальцы переплелись. Сензи держал руку женщины крепко, ладонь к ладони, пока ее пульс не забился в его теле, а токи крови, как и их мастерство, слились в один поток, делая возможным контакт с Фэа.
«Ну ладно, ублюдок. Ясно, что я не стану применять серьезные заклинания, пока не решу, что делать с твоим присутствием во мне. Потому давай пока что взглянем, где ты сейчас находишься и что собираешься делать».
Сензи послал волевой импульс вдоль потоков Фэа, отметив про себя их видимое отклонение в северном направлении, — там находилось нечто, воздействовавшее на весь этот район. Возможно, это было недоброжелательное влияние Леса. Работать в любом другом направлении оказалось затруднительно. Как посвященный может жить в таком месте, где каждая мысль устремляется к одной точке? Не потому ли Тарранта тянуло на север?
Постепенно окружающая их местность начала изменяться. Сензи крепко сжал руку Сиани, разделяя с ней Видение. От земли поднималось бесцветное сияние. Потоки Фэа земли заклубились туманом у их колен, повторяя незримые узоры, возникающие глубоко под землей. Сензи прошелся повыше, потом пониже, расширяя обзор сопредельных земель. Теперь он мог видеть поляну и две сидящие на ней крохотные фигурки со стороны. «Выше». Деревья сменились кустарником, затем — открытым полем. Дорога, усыпанная бесцветной листвой. Сензи скользнул по ней к югу, хотя сильное встречное течение Фэа и препятствовало ему. Наконец перед ищущим развернулась картина, которую он пожелал увидеть. Это было великолепно защищенное даэ. Оно было обнесено частоколом, а ворота испещрены пятнами света, отмечавшими каждое действующее заклинание, каждую активированную надпись. И еще там были следы, ведущие к дороге, — постепенно исчезающий отпечаток личности каждого побывавшего здесь путешественника, запись, которую может прочесть любой человек, способный вступить в контакт с Фэа.
Найти среди этих следов отпечатки Джеральда Тарранта не составило труда — они выделялись, словно пятна на солнце, и были настолько темными, что казалось, будто они дрожат от жадности, поглощая солнечные лучи. Следы остальных путешественников при свете дня были едва заметны, его же следы выглядели свежими шрамами на теле земли, потревоженными солнечными лучами.
«Этого недостаточно, — мрачно подумал Сензи. — Никак недостаточно».
Он переместился на несколько ярдов, отслеживая путь Тарранта к дороге. И тут след оборвался. Не постепенно растворился, как прочие следы, а исчез, резко и внезапно. И в этом не чувствовалось присутствия колдовства, скрывающего продолжение следа. Его просто не стало. Вообще.
Сензи заставил себя сконцентрироваться, пытаясь объединить все доступное ему Видение. Образ даэ проступил еще четче. Следы Тарранта обозначились ясно, почти болезненно… и исчезли в том же самом месте с той же внезапностью. Это выглядело так, словно, перейдя эту грань, Таррант прекратил существование.
Сензи оторвался от окрестностей даэ, забрав Сиани с собой, и переместился повыше, стремясь расширить радиус обзора.
— Может, он сел на коня? — прошептала Сиани.
Это предположение было таким наивным, таким невежественным по отношению к основным законам Фэа, что Сензи чуть не заплакал, услышав такое от Сиани. Даже его сосредоточенность нарушилась, а Видение чуть рассеялось.
— Это не физический след. Он не исчезает даже тогда, когда ноги человека перестают касаться земли. Это результат его пребывания на каком-либо месте, отмеченный потоками Фэа… и он не может исчезнуть только потому, что человек сел на коня. След мог бы выглядеть иначе, но он должен был остаться.
— А что, если… — Сиани явно колебалась, — он стал чем-то другим?
Сензи изумленно посмотрел на нее. Видение разлетелось на тысячи осколков, как разбитое зеркало, но он не стал его удерживать.
— Это невозможно, — выдохнул подмастерье.
— Почему?
Сензи сделал глубокий вдох и попытался собраться с мыслями и избавиться от ощущения, что за ними кто-то наблюдает — откуда и каким образом — непонятно.
— Преображение… технически не противоречит Фэа. И об этом ходит масса легенд. Но никто из тех, кого я когда-либо знал, этого не мог и даже не слыхал о достоверных случаях Преображения. — Их взгляды встретились. — Ты тоже не могла, — мягко сказал Сензи. — Я спрашивал тебя почему, и ты ответила, что это потребовало бы абсолютной власти над Фэа. Такой власти, которую человеческий разум не в силах охватить. Ты говорила, что, возможно, такое могли бы проделать колдуны с врожденными способностями. Если, конечно, они вообще существуют.
— Я не это имела в виду, — тихо вставила Сиани.
— Си, Преображение…
— Я говорю не о Преображении.
Сензи недоумевающе уставился на женщину, пытаясь понять, что же она имеет в виду.
— Тогда о чем же? Что это такое?
— А если он не человек? — с нажимом произнесла Сиани. — Что, если это была только… личина? Маска? И когда он оказался за пределами даэ, вне поля зрения охраны, она стала ему больше не нужна?
Онемевший Сензи ошарашенно смотрел на собеседницу.
— Только вот возможно ли это? Я не помню…
— Это возможно! — К Сензи наконец вернулся дар речи. — Но ведь там повсюду были защитные заклинания! Никакой демон не смог бы туда пробраться! Особенно в ложном теле.
— Но что-то же пробралось и причинило вред мальчику, — напомнила Сиани. — Что-то такое, от чего обереги должны бы были оградить.
Сензи хотел было возразить, что там имелось и ее собственное защитное заклинание, прямо на входной двери. Неужели Сиани хочет сказать, что демон так легко его преодолел? Не только прошел, но и сохранял все это время человеческий облик?
Но тут Сензи вспомнил, что Сиани однажды ему рассказывала. Вспомнил так отчетливо, словно ее тихий предупреждающий голос прозвучал только что.
«Каждое ограждающее заклятие имеет свою слабую сторону. Каждое, без исключения. Иногда надо потрудиться, чтобы отыскать лазейку, но она есть всегда. Это означает, что заклятия защищают нас довольно надежно лишь потому, что мало кто из демонов способен анализировать…»
«Моя специальность — анализ», — заявил Таррант.
Сензи стиснул руку Сиани. Он надеялся, что Си не почувствует его страха. Ему неожиданно стало жарко. Сензи расстегнул воротник и понял, что у него дрожат руки.
«Не давай страху овладеть собой. Ты не можешь себе этого позволить. Сила Сиани зависит от твоей силы. Не потеряй ее, Сензи».
— Пойдем, — пробормотал он и кое-как встал. — Пора вернуться к Дэмьену. — Он помог Сиани подняться. — Думаю, он должен об этом узнать.
Священник выслушал их молча, терпеливо, не перебивая, но потом подтвердил:
— У меня получилось то же самое. Это значит всего лишь то, что мы не можем проследить путь Тарранта при помощи заклинаний. Тем не менее наши планы от этого не изменились.
— Но, Дэмьен, — возразил Сензи, — боюсь, ты не понял…
— Я понял, — твердо произнес священник. Что-то в его поведении — может, голос, может, разворот плеч — наводило на мысль о страшном внутреннем напряжении, о внутренней борьбе, которая только сейчас прорвалась наружу. — Я понял куда больше, чем вы думаете.
— Если все это верно, то нас ждут…
— Да. Похоже на правду, не так ли? Только откуда нам это известно? — Дэмьен стиснул кулаки и огляделся, словно в поисках чего-нибудь, по чему можно хорошенько врезать. — Я вам скажу откуда. Мы знаем об этом, потому что нам сообщил Джеральд Таррант. Вот откуда! — Дэмьен глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки и не позволить гневу выплеснуться на волю. — С тех пор как мы уехали из даэ, я только об этом и думаю. И каждый раз прихожу к одному и тому же. Я поверил его словам. Не потому, что захотел этого или убедился в его правоте, а как животное, верящее своему хозяину. Как лабораторная крыса доверяет человеку, который кормит ее, когда она наконец выбирает правильный путь. Джеральд Таррант сказал, что некая сила поглотила память мальчика, и я в это поверил. Видит Бог, у меня была веская причина не проверять его тогда. Лучше не думать, что могло бы случиться, если бы я позволил себе вмешаться в его заклинания. Я этого не сделал. Ты понимаешь, что это значит? У меня нет истинного Знания. Я принял его слова на веру, в то время как мне следовало проверить все самому.
— Но ты же не мог знать, — поспешно вставил Сензи. — Такая сила…
— К черту силу! — Глаза Дэмьена пылали бешенством. Он был в ярости и на Джеральда Тарранта, и на себя. — Ты что, не понимаешь? Если он солгал, если мальчик не потерял память — тогда что на него напало? Что оставило его в таком виде и установило преграду, через которую не смог пробиться никто, кроме самого Тарранта? Ну, подумай! — Дэмьен сделал глубокий вдох, потом еще один, стараясь успокоиться. Не помогло. — Мне следовало убедиться самому, — пробормотал он. — Если не тогда, то хоть позже. Я должен был проверить.
Сензи замялся, потом подошел и положил руку на плечо священника — без всяких намерений пускать в ход магию, а просто для того, чтобы поддержать друга. Спустя несколько мгновений Дэмьен признательно кивнул.
— Мы можем вернуться, — осторожно предложил Сензи. — Если тебе стоит применить Познание…
— Мы не можем вернуться. Во-первых, потому что нам предстоит тяжелая задача, и чем дольше мы тут задержимся, тем труднее нам будет с ней справиться. А во-вторых, потому… потому… — Он отвернулся и осторожно стряхнул руку Сензи. Плечи священника дрожали. — Мальчик мертв, — наконец сказал он. — Таррант убил его. Понимаете? Он назвал это убийством из милосердия. Может, так оно и было. Но вам не кажется, что это чертовски странное совпадение? О Боже, — прошептал напоследок Дэмьен, и в голосе его тоже послышалась дрожь, — чему же я стал свидетелем?
— Что ты хочешь сделать? — тихо спросил Сензи.
Дэмьен обернулся, глаза его покраснели.
— Мы едем в Кали, — объявил он. — Прямо в Кали. Если Таррант был прав и на мальчика напали именно эти твари, тогда они сейчас идут впереди нас, опережая примерно на два дня, и мы с ними не разминемся. Если же он ошибся… тогда они могут быть где угодно. Позади нас, впереди — да хоть в землях ракхов. Ни я, ни ты, Зен, не способны на них настроиться. В этом Таррант был прав — такое Творение возможно лишь в ночи. Но и это мы можем сделать только в Кали, когда окажемся хотя бы в относительной безопасности. А не здесь, где ночевка вне даэ может грозить один Бог знает чем.
— Ты думаешь, что он как-то с ними связан? — встревоженно спросила Сиани.
— Я не знаю, кто он такой, и знать не хочу. Он втянул нас в какую-то игру — возможно, просто чтобы позабавиться, а возможно — с недобрыми намерениями. Мы не должны играть по его правилам. А это значит, что мы отправляемся прямиком в Кали, как и намеревались. Никаких объездных путей, никаких задержек, и прежде всего — никаких ночевок под открытым небом. Мы потребуем, чтобы в даэ запирали все двери. Если Таррант предпочитает ночь постели, то пусть там и остается. Согласны?
— А если он действительно охотится за этими тварями? — поинтересовался Сензи.
— В таком случае, — пробормотал Дэмьен, — да пребудет с ним сила. Надеюсь, он их убьет. — Он посмотрел на дорогу, ведущую на север, к Лесу, и добавил: — А может, они прихватят его с собой.

18

Тоби Зендел проверял последнюю сеть, когда на него упала чья-то тень. Поскольку внимание Тоби было всецело поглощено уловом, он не замечал приближающейся фигуры, пока не услышал предостерегающего скрипа досок небольшой пристани.
— Что за… — Тоби обернулся посмотреть, кто там подошел сзади. Готовое сорваться с губ ругательство так и осталось непроизнесенным. — Что за черт? — тихо проговорил он — это выражение считалось вполне допустимым.
Перед ним стояла женщина в странном одеянии. Ростом она была примерно с самого Тоби — то есть невысокая — стройная, хрупкая, изящно сложенная, с высокой грудью — все остальное скрадывала одежда, так что оценить ее фигуру получше Тоби не удалось. Многослойное одеяние из плотной ткани могло быть верхней одеждой, но больше походило на накидку. Перчатки на руках и шарф, окутывавший голову и шею, скрывали от постороннего взгляда все, кроме лица. Золотисто-коричневая кожа прекрасно гармонировала с цветом одежды, а нежные черты лица казались странно мягкими, словно он смотрел через затянутое инеем стекло.
— Простите, госпожа. — Тоби промолвил эти слова еле слышно, будто само присутствие этой женщины требовало тишины. — Я просто не заметил, как вы подошли. Чем… чем могу служить?
Женщина смотрела на Змею, словно разыскивая что-то. Но уже через несколько мгновений взгляд ее остановился на какой-то отдаленной точке, и она указала в ту сторону. Это был вопрос и в то же время приказ.
Тоби покосился через плечо в ту сторону, куда указала женщина, и рассмеялся — правда, немного нервно.
— Моргот? Госпожа, это невозможно. — Тоби невольно отметил, что перчатки возможной клиентки кое-где разошлись по шву и в прорехах блестят тонкие ноготки, напоминающие кошачьи. — Там быстрина, коварное течение, да и вообще дурное место. Если вам надо на тот берег, доберитесь лучше до Кали. Я вам точно говорю, там вам помогут переправиться, если, конечно, вы им заплатите.
Женщина извлекла из складок одежды небольшой кошелек.
— Госпожа, тут дело не в деньгах. Я забочусь о собственной шее. Понимаете? Здесь сильное течение. А я трус.
Женщина медленно опустила руку и застыла в ожидании. Тоби хотел уже повторить свое объяснение, когда краем глаза заметил какое-то новое движение у края пристани. На этот раз его посетил не человек. Это… это…
«Боги Земли и Эрны! Ксанди?!»
Животное было размером с лошадь и сложено примерно как лошадь, но на этом сходство заканчивалось. Блестящая жемчужно-серая шерсть зверя была особенно густая на пятипалых лапах, и только грудь и плечи украшала белая манишка, а кончики ушей — белые кисточки. На изящной, четко очерченной голове ксанди поблескивали большие раскосые глаза, так что угадать, хищник это или объект охоты, было почти невозможно. А эти рога… Тоби еле удержался — так ему захотелось потрогать их, прикоснуться к холодному радужному изгибу, убедиться, что это чудо действительно существует, что это настоящий ксанди. Ведь считалось, что они вымерли из-за колдовства много лет назад…
Тоби взглянул на женщину — ее глаза были так темны, что он не увидел ни белка, ни радужки, лишь зрачок, — и попросил дрогнувшим голосом:
— Вы его не продадите? За такую цену я бы вас перевез. А там будут лошади. Понимаете? Вы сможете купить лошадь, чтобы добраться до Моргота. То есть я хочу сказать — вы знаете, где можно достать ксанди, так ведь? Я вовсе не хочу отнимать у вас ничего такого, что вы не смогли бы потом возместить… — Тоби изо всех сил старался говорить связно, но жадность и изумление сжимали его горло. — Я имею в виду… За ксанди я бы рискнул, вот.
Женщина оценивающе посмотрела на Тоби, на ксанди, снова на Тоби и слегка качнула головой. Тоби счел это движение знаком согласия.
— Мы можем отправиться прямо сейчас, если вам так угодно. — И Тоби принялся отвязывать канаты, которые совсем недавно так тщательно закрепил. — Сейчас на воде вполне безопасно. Конечно, лучше бы вы дождались рассвета…
Женщина бесшумно ступила на край причала. Ее мягкие кожаные сапожки скрадывали звук шагов. Спустя несколько мгновений Тоби увидел ее лицо вблизи, и ему показалось, что золотистая кожа была вовсе не кожей, а коротеньким мехом. Тоби задрожал. Женщина прошла мимо него и села в лодку. Тоби посмотрел туда, где еще недавно переступал ксанди, но тот уже стоял совсем рядом и явно намеревался войти в лодку. После некоторого колебания Тоби отступил и пропустил животное.
Сердце Тоби бешено стучало, а голова шла кругом от мыслей о будущей известности и богатстве. Он отвязал лодку и отчалил в направлении северной кальдеры.

19

Уже пять дней и ночей ничто не покусилось на их безопасность. Пять раз даэ укрывали их от неизвестных демонов-охотников и от разгадки.
Дэмьен грезил. Сперва это были всего лишь неясные образы, причудливое переплетение терзавших его страхов и воспоминаний, мозаика Фэа. Но постепенно грезы приобретали отчетливость и определенность. Ночь за ночью он мысленно прокручивал и просчитывал одну и ту же сагу — их путешествие, прибытие на место и финальную схватку. И ночь за ночью он видел гибель своих спутников и умирал сам, попав в руки тварей. Они высасывали его память, как сок из мягкого перезрелого плода, и отбрасывали кожуру прочь.
Это повторялось снова и снова. Надежды на успех не было. Потому что того, чем они располагали, явно не хватало. Им не хватало очень многого, но прежде всего — знаний. И силы.
Пророк писал: «Зло — это то, что ты из него делаешь. Обрати его к высшему Предназначению, и ты изменишь его природу».
И еще он писал: «Используйте те средства, которые должны».
Дэмьену очень хотелось знать, можно ли обратить Джеральда Тарранта, и если да, то как.
Порт, называвшийся Кали, был настолько не похож на Джаггернаут, насколько вообще могут быть несхожи два города. План поселения представлял собою невообразимый лабиринт узких извилистых улочек с домами, построенными наспех и пребывавшими по большей части в прескверном состоянии. Зажиточные дома располагались бок о бок с лачугами, домики рабочих упирались в мощные каменные стены богатых купеческих усадеб, утыканных поверху железными шипами, дабы отвадить чересчур любопытных чужаков. Сами улицы, возможно, и были некогда вымощены брусчаткой, а кое-где даже каменными плитами — темно-зелеными, серыми или угольно-черными, — но сейчас мостовую покрывали слои грязи, отбросов и навоза, и над ней витала невыносимая вонь. Но торговля в Кали процветала и давала заработок тысячам местных жителей. А туда, где процветает торговля, неизбежно стягиваются люди.
Путешественники прибыли в Кали незадолго до темноты и не менее часа блуждали по улицам. По мере того как солнце медленно спускалось за замшелые стены, разбираться в путанице улиц становилось все труднее. Наконец Сензи поймал проходившего мимо чумазого мальчишку лет десяти и предложил ему несколько мелких монет, если тот поработает их проводником. Мальчишка взглянул на темнеющее небо, словно прикидывая, чем грозит ему прогулка в такой поздний час, но, поняв, что надбавки не будет, кивнул и вывел путников из этого лабиринта в район поприличнее.
Со стороны пролива налетел бриз, дохнул солью и свежестью. Здесь Стикс мелел и его мутные воды вливались в извилистый проток, соединяющий океаны Эрны и разделяющий земли людей надвое. Здесь, прямо за белопенным Ниагарским водопадом (говорят, он был назван так в память о водопаде, оставшемся на древней Земле), товары, доставленные со всей реки, взвешивались, измерялись, упаковывались, оценивались и облагались налогом. Здесь их грузили на корабли и развозили по многочисленным городам, расположившимся вдоль Змеи. Золотые вещицы из Айамы в опечатанных ящичках покоились рядом с дорогими пряностями из Хэйда и молодым вином из графства Мерента. А купцы собирались в портовых тавернах, потягивали пиво, которое в Кали всегда было недурным, и обсуждали финансовые перспективы торговли.
— Давайте снимем комнаты и поедим, — предложил Дэмьен. — И обсудим наши дела. А потом… Я считаю, нам надо хорошенько осмотреться.
Наконец-то пятидневное путешествие вдоль торговых путей востока подошло к концу — по мнению Дэмьена, это произошло не слишком-то быстро. Пять нескончаемых дней, когда они покрывали милю за милей, а ночи проводили в даэ, словно трусливые сурки, спешащие к своим норкам, чтобы то, что скрывается в ночи, не схватило их. Пять дней они прятались от Тарранта, называя это стратегией и убеждая себя, что все даэ безопасны и ничто не может проникнуть туда. Было ли это так уж необходимо? Нужны ли были все эти предосторожности? Дэмьен уже не был в этом уверен.
— Может, он вовсе и не собирался причинить нам какой-нибудь вред, — говорила Сиани.
Может, и не собирался. Но ведь наверняка они не знали.
Кали. Дэмьен с облегчением вдыхал запахи города, и сердце его вновь наполнилось радостным возбуждением. Проделанный путь был необходимым, но утомительным. В дороге иначе нельзя. Ну а теперь… Теперь они могли начинать обдумывать свои планы на ближайшее будущее. Могли начать плести сеть, чтобы поймать врагов и освободить Сиани.
Напавшие на нее твари наверняка проходили здесь. Возможно, они даже и сейчас оставались в городе. Они вполне могли использовать предоставившуюся им возможность поохотиться, чувствуя себя в безопасности в каком-нибудь мрачном безымянном углу. Ну что ж, если так… Возможно, схватка произойдет здесь, в землях людей, и тогда им не понадобится идти к ракхам. И после этого путники могли бы отправиться уже куда угодно, но сделали бы это по собственному выбору, а не по необходимости. Они могли бы отправиться исследовать заброшенные земли, как это однажды попыталась сделать Сиани. Кто знает, какие тайны ждут их в сумраке Ниспосланных гор?
Потом Дэмьен подумал о Сиани, об ее уязвимости, и пробормотал:
— Мы не должны оставлять ее одну.
Сензи кивнул и придвинулся поближе к женщине.
— По крайней мере до тех пор, пока не убедимся, что этих тварей нет в городе.
— Ты хочешь, чтобы я это определил? — спросил Сензи.
Дэмьен подумал.
— Нет, сперва обед. Надо найти жилье для себя и разместить лошадей, а потом уже займемся делом.
Потом — означало ночью. Демон-посвященный Таррант (Дэмьен никак не мог понять, кем же тот был на самом деле. И можно ли быть и тем и другим одновременно?) говорил, что выслеживать подобные существа лучше ночью. Они предпримут попытку и посмотрят, насколько он был прав. Вернее, один из них предпримет попытку. Дело стоило того, чтобы рискнуть, разве не так?
«Так или иначе, скоро нам придется встретиться с ночью лицом к лицу, — бесстрастно думал Дэмьен. — В землях ракхов благоустроенных гостиниц не водится».
(Но даже когда он всего лишь думал об этом, ему слышался нежный голос Сиани, в котором дрожали слезы: «Как мы об этом узнаем?»)
Они сняли комнаты на постоялом дворе с горгульями над каждой дверью — не несущими заклинаний, как отметил Дэмьен, но достаточно мерзкими, чтобы отогнать любого демона, обладающего эстетическим вкусом. На окнах красовались грубые железные решетки, скрюченные в неком подобии знака силы — тоже недействующие. Во всем городе не было и признака колдовства. Больше всего это раздражало Сензи, привыкшего в Джаггернауте к обилию заклинаний и защищенных помещений.
«Совсем как дома», — подумал Дэмьен, и эта мысль принесла ему странное ощущение уюта.
Путники поели. Им подали странные блюда морской кухни, обильно сдобренные местными пряностями: какие-то губчатые усики в сметане; нарезанные тонкими колечками и поджаренные побеги какого-то растения; нечто маленькое, паукообразное, с головой и лапками — меню советовало самостоятельно повыдергивать ему лапки. В Кали гордились своим умением готовить дары моря.
Поданный напоследок десерт имел такой отвратительный вкус, что путешественники едва прикоснулись к нему — попробовали из вежливости и тут же отодвинули подальше.
— Пора, — пробормотал Дэмьен. — Пошли.
Они выбрали эту гостиницу не просто так, а из-за плоской крыши, на которую нетрудно было взобраться. За небольшую взятку, которую управляющий предпочел назвать компенсацией за убытки, Дэмьен приобрел ключ. И сейчас, в сгущающейся ночи, под небом, освещенным лишь одной луной да несколькими звездочками, путешественники могли позволить себе отдохнуть от духоты гостиницы и подышать бодрящим вечерним воздухом.
Фэа земли на высоте могло оказаться чуть ослабленным, но Сензи утверждал, что оно достаточно сильно. Хорошо еще, что они выбрались из тех мест, где влияние Леса было слишком сильным, ведь теперь подмастерью предстояло установить связь с Фэа. Дэмьен взглянул на своего товарища и увидел в его глазах страх и восхищение.
«Наконец-то он оказался в своей стихии», — подумал священник.
Поначалу Дэмьен оставил свой меч в ножнах, но потом подумал и вынул клинок. Неизвестно, какую тварь сможет привлечь к ним Творение и как быстро она здесь появится. Он убедился, что Сиани сидит рядом и ей ничего не грозит, и лишь потом кивнул Сензи.
— Начинай.
Темноволосый молодой колдун глубоко вздохнул, собираясь с духом, и воспользовался Видением.
Сила. Огромное, бесконечное море энергии — водовороты и хлещущие волны. Вокруг гостиницы плескалось целое озеро Фэа земли, воздух заполняли мириады брызг. Превосходно! Какое-то мгновение Сензи не мог оторвать взгляд от этого чуда, наслаждаясь созерцанием. Как же его много! И какое оно… буйное. Хаотичное. Мощное. Сензи вспомнил свое первое впечатление о городе, его беззащитные стены и не укрепленные заклинаниями ворота и в изумлении покачал головой. Как такое может быть? Как можно было оставить такую силу без сдерживающей руки человека? Колдуны должны были бы просто ломиться в этот город, который мог бы послужить им богатейшим источником силы, и прославлять его, как невиданное сосредоточение мощи. Почему же этого не произошло? Что же этому помешало — и почему даже Видение не помогает это понять?
Сензи открылся и позволил буйству энергии войти в себя. Не постепенно, как он рассчитывал, и не осторожно, как следовало бы. Ограждающие его душу барьеры радостно распахнулись, обнажив самую его суть. И Фэа полилось в него. Тело Сензи содрогнулось от наслаждения, которое было намного сильнее сексуального — от ощущения подлинной мощи. Здесь, в этом месте, он был готов совершить все, что угодно. Им нужны сведения? Для этого существует Знание. Они нуждаются в защите? Здесь он может создать защитное заклинание, которое сохранит свою силу на протяжении столетий. Он завидовал посвященным Джаггернаута? Но им никогда не доводилось испытать ничего подобного! Сензи дрожал от наслаждения и благоговейного страха перед струящейся сквозь него необузданной силой, которой не хватало лишь его приказа, чтобы обрести содержание и цель.
«Вот она — настоящая жизнь! — восхищался Сензи. — Вот то, о чем я всегда мечтал!»
А далеко на севере, за Змеей, вставало полуночное солнце — черный шар на фоне агатово-черного неба. Его невозможно было увидеть — лишь ощутить. Оно поглощало весь существующий в мире свет, все цвета и все структуры, содержащие в себе Фэа. В хрустальной тьме всходило анти-Солнце. Сензи смотрел на него с ужасом и обожанием и думал: «Здесь, куда притягивается вся энергия, как материя притягивается к черной дыре, — здесь мы найдем ту силу, которая необходима нам, чтобы справиться с нашей задачей! Силу, которая способна сотрясти земли ракхов, убить наших врагов и сдвинуть с места континенты!»
И еще одна мысль показалась ему такой же непреложной, как ночное небо над головой: лишь он один способен установить связь с этой силой и заставить ее служить своим целям. А кто же еще? Уж конечно не Сиани — ее искусство было у нее похищено. И не Дэмьен — его колдовская сила слишком засорена рассудком, вопросами морали и философскими рассуждениями… Нет, лишь он, Сензи, может овладеть этой чудовищной силой и подчинить ее своей воле.
Сензи виделось, что вся его предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этому моменту. Он потянулся к источнику силы, желая достичь его и слиться с ним, но тут что-то вцепилось в него и рвануло обратно. Сензи бешено забился, словно животное, запутавшееся в сети. Там, совсем рядом, была свобода, была сила! Он почувствовал, что его оттащили на шаг, потом еще на один, и из самой души парня вырвался крик сильнейшей боли — ведь его уводили все дальше и дальше от черного рассвета. Все дальше от единственной вещи, способной дать ему силу, которой он так жаждал, которая могла дать ему долгожданный покой. Перед Сензи бушевали волны Фэа, и им не было дела до его страданий. Он отчаянно потянулся к ближнему потоку и попытался установить связь с ним, чтобы Фэа унесло его с собой, к этому средоточию Силы… но от внезапной вспышки боли у Сензи перехватило дыхание, и он упал и ударился головой об землю — или это была крыша? — и его чувства одно за другим гасли в лучах черного солнца, пока не померкло и Видение…
Свет. Настоящий свет. Лунный свет, падающий на крытую толем крышу. Сензи застонал и отвернулся. Ему мучительно хотелось скрыться в тени.
Постепенно начало проступать и все остальное. Люди. Милое лицо Сиани, полное тревоги. Глаза Дэмьена, горящие… Чем они там у него горят? Разобраться Сензи не смог — слишком болела голова. Живот болел тоже, а пульсирующая боль свидетельствовала о вполне конкретном физическом повреждении. Сензи прикоснулся к животу и вздрогнул. Да, это серьезно.
— Что… что случилось?
— Ты попытался спрыгнуть с крыши, — негромко сообщил Дэмьен. — Сиани попыталась тебя остановить. Я ей помог, как только освободился. — Он кивком указал на лезвие своего меча, запятнанного темно-красным, и на валявшуюся рядом темную бесформенную груду. В висках Сензи застучала острая боль. — Никогда не видел, чтобы они формировались так быстро, — вздохнул Дэмьен. Голос его звучал как-то странно, но в чем именно эта странность заключалась — Сензи не понял. — И в таком количестве. С тобой все в порядке?
Сензи заглянул через край крыши. Навстречу ему по-прежнему поднимались потоки Фэа земли, но без заклинаний обычными чувствами они не воспринимались. У Сензи на глаза навернулись слезы. Он моргнул и почувствовал, как они медленно поползли по щекам.
— Да, — прошептал Сензи. — Кажется, да. Это было… — он содрогнулся, — невероятно.
— Скорее необузданно. Мы должны были бы догадаться об этом после того, что увидели в городе. — Дэмьен извлек откуда-то носовой платок и насухо вытер клинок. — Думаю, теперь мы можем сказать, что нам известно, почему в Кали так мало заклинаний. Нам и самим придется воздержаться от Творений — по крайней мере, до тех пор, пока мы не выберемся из зоны воздействий вон той штуки. — Он указал острием клинка на север, потом протянул руку Сенэи. — Встать можешь?
Подмастерье немного подумал, кивнул и встал — правда, не с первой попытки. Он чувствовал себя так, словно позаимствовал ноги у медузы, и они лишь после долгих уговоров соглашались его поддерживать.
— Это должно было проникнуть в тебя, — тихо проговорил священник. Точнее, спросил.
Сензи заколебался. Обдумал вопрос.
— Думаю, да. Я хотел войти в эту силу. Хотел, чтобы она… поглотила меня. Тогда я мог бы стать ее частью. Ты… ты просто не поймешь! — У Сензи сдавило горло. Его переполняло ощущение ужасной потери. И страх. Все, на что он был сейчас способен — молча покачать головой. — Спасибо тебе. Спасибо.
— Пойдем отсюда, — подала голос Сиани, подхватывая парня под руку. — Давайте лучше уйдем в комнату. Мы сможем обсудить это и позже.
— Посвященный, — бормотал Сензи. — Вы можете себе представить? Как жить, если такое зрелище постоянно перед тобой… Это же можно сойти…
— Потому-то в Кали и нет посвященных, — напомнил Дэмьен. — Помнишь свои записи?
«Возможно, теперь есть, — подумал Сензи. — Если Таррант последовал за нами».
У двери на лестницу Дэмьен задержался и посмотрел на крышу, на десяток новорожденных демонов, медленно истекающих кровью — точнее, тем, что у них было вместо крови, — в лунном свете.
— А, черт, — проворчал он. — Уборка обойдется нам недешево.
«Эта его вечная практичность, — бесстрастно отметил Сензи. — Кто еще стал бы об этом беспокоиться? Друзья мои, если бы только вы могли увидеть то, что видел я…» Но тут сознание Сензи погрузилось во тьму, в блаженное оцепенение сна.
Полночь. Даже рядом с водоворотом необузданной силы это было время покоя. Сиани наконец уснула, Сензи провалился в исцеляющее забытье. Занятый ими номер оказался очень удобным. Дэмьен мог легко покинуть своих товарищей, и если бы кто-то из них, проснувшись ночью, осмотрелся, то не заметил бы его отсутствия. На всякий случай священник оставил записку на подушке, но он рассчитывал вернуться до того, как его друзья проснутся. И еще он надеялся получить ответы на некоторые вопросы.
Город был погружен в такую тишину, что Дэмьен мог слышать шорох волн, накатывающих на каменистые берега. И он пошел на этот звук, ориентируясь по нему, как по компасу, в путанице улиц.
Как и все северные побережья, залив, где расположился Кали, представлял собой череду утесов и негостеприимных скал. Дэмьен взял чуть восточнее, направляясь в порт. Из вырезанных глубоко в камнях природных пещер иногда вылетали какие-то темные создания и, пронзительно крича, проносились над мелководьем. «Не лучшее место для кораблей и людей», — решил Дэмьен. Но здесь было много безопасней, чем на океанском побережье с его нескончаемыми цунами. И человек отвоевывал берега для портового города в любом подходящем месте, невзирая ни на какие трудности. Эрна — суровая госпожа.
Вскоре край утеса, по которому шел Дэмьен, оборвался спуском. Узкая тропа вела священника среди огромных валунов к тому месту, где земля когда-то разверзлась, расшатанная подземными толчками. Гора наклонилась к Змее, и позже ее покрыли паутиной лестниц, делающих подъем трудным, но безопасным делом.
Спустившись пониже, Дэмьен разглядел суету возле некоторых стоявших у причала кораблей. Луны Эрны освещали водную гладь и отражались в окнах напротив. Жизнь в Кали начиналась с восходом, но в порту работа не замирала и ночью.
Наконец священник добрался до дороги, ведущей к пристани. Длинные пирсы тянулись по воде на целые мили, соединяя, как мосты, валуны на отмелях. Во время сильного прилива корабли, вероятно, могли швартоваться у самого берега, а в остальное время морякам приходилось довольно долго идти от доков. Дэмьен подивился, почему здесь не устроили какое-нибудь постоянное сооружение — ведь можно же было засыпать землей отмели или, наоборот, прорыть канал, — но тут же вспомнил, где находится, и сказал себе: «В здешних местах нет такого понятия — постоянство. Все, что захочет возвести человек, первое же землетрясение может превратить в руины. Лучше строить не слишком основательно, и пусть природа бушует».
А ведь если подумать, не исключено, что когда-то, столетия назад, Стикс тек по другому руслу, и возможно, что вместо Кали в устье реки тогда стояла Мерента и тоже была портом. Дэмьен подумал, что непросто вкладывать деньги и силы в город, который может уже завтра стать совершенно бесполезным. Тогда понятно, почему многие районы города выглядят как трущобы.
Он понаблюдал за работающими на пирсе людьми. В Ганджи-на-Утесах тоже был порт, и Дэмьену было нетрудно понять, кто чем занят. Вскоре он решил, что нашел то, что ему нужно, и направился к восточным докам, прилепившимся у подножия высокого утеса. Там пришвартовалось небольшое судно, неглубокая осадка которого хорошо подходила этому негостеприимному порту. Подойдя поближе, Дэмьен увидел крепкие мачты и установленную на корме небольшую паровую турбину — видимо, хозяин судна не слишком доверял технике, но ему хватало ума не отвергать ее безоговорочно. Превосходно. Дэмьен оценил размеры судна, его быстроходность и вместительность и кивнул. Это было именно то, что требовалось.
Священник направился к судну. Два человека возились на палубе, упаковывая какой-то ценный груз. Третий стоял и наблюдал за ними; он бросил на Дэмьена быстрый взгляд, но никак иначе не отреагировал. Дэмьен ждал. Груз упаковали и погрузили на неуклюжую тележку с эмблемой корабля на борту. Затем эти два человека отдали третьему какие-то документы. Тот прочел их в свете луны и кивнул. Грузчики забрали свою тележку и потащили ее прочь. Когда они скрылись из виду, надсмотрщик посмотрел на Дэмьена и медленно двинулся ему навстречу.
— Чем могу служить?
— Ваше? — кивнул Дэмьен в сторону судна.
Надсмотрщик оценивающе посмотрел на него:
— Допустим.
— Я хочу нанять корабль.
Мужчина промолчал.
— Я готов хорошо заплатить.
— Счастливый корабль всегда обходится недешево, — хмыкнул моряк.
Дэмьен небрежно вынул из кармана небольшой кожаный кошелек и встряхнул его. Послышался звон монет.
Ноздри моряка напряглись, как у хищника, почуявшего добычу.
— Куда вам надо?
— На восток. На южное побережье. К устью Ахерона. Ну так как?
Моряк откашлялся и сплюнул за борт.
— Для такого рейса вам потребуется очень много денег.
— Ну и что?
— И шкипер-самоубийца — а я вовсе не самоубийца. Это самое скверное место на всей Змее. — Моряк усмехнулся, обнажив не менее скверные зубы. — Может, прогуляетесь в другое место. Я слыхал, к северу есть река получше.
— У меня там дело, — коротко отрезал Дэмьен.
— Ну тогда извините. — Моряк с жадностью покосился на кошелек, но лицо его при этом ничуть не смягчилось. — Такое путешествие смертельно опасно. Мне как-то неохота туда отправляться. Совершенно неохота. Правда, вы можете попробовать отыскать какого-нибудь молодого идиота из купеческих сынков с новенькой яхтой, подбить его на этот рейс, разбить яхту о скалы и сдохнуть вместе с ним, когда вас выбросит на берег. Я ясно выразился?
Дэмьен открыл кошелек и вытряхнул на ладонь пару золотых монет. Глаза моряка расширились.
— Возможно, вы знаете кого-нибудь, кто согласился бы на этот рейс?
Хозяин судна поколебался — похоже, его терзали противоречивые стремления, — но в конце концов отрицательно покачал головой.
— Не в Кали, сударь. Я не знаю здесь подобных дураков. Уж извините. Хотя за такие деньги я бы и соврал, — ухмыльнулся он.
Дэмьен хотел было снова заговорить, когда в разговор вмешался другой голос — спокойный, как ночное небо, и почти такой же тихий.
— Полагаю, этот господин не понимает истинной ценности вашей валюты.
Священник быстро обернулся на голос и увидел, что шагах в десяти от него стоит Джеральд Таррант.
— Позвольте мне, — улыбнулся высокий мужчина и слегка поклонился.
Дэмьен кивнул. Таррант приблизился, извлек из складок своей туники золотой диск и показал его моряку.
Дэмьен увидел знакомый рисунок — это был тот самый диск с изображением Земли, который Таррант показывал и ему в Брианде. Но то, что находилось на другой стороне диска, заставило моряка побледнеть, даже челюсть его слегка отвисла.
— Расскажи ему все, что он хочет знать, — негромко приказал Таррант.
Моряк оглянулся куда-то на север, за Змею, и, запинаясь, произнес:
— Не здесь. Понимаете? Вам нужно добраться до Моргота. Там есть люди, которые вам помогут. В Морготе.
Дэмьен вопросительно взглянул на Тарранта, и тот пояснил:
— Моргот — это остров к северу отсюда. Всего лишь кальдера, приспособленная под порт. Временами он служит приютом для… хм, ну, скажем так, не совсем уважаемой публики.
Таррант так плавно и стремительно приблизился к Дэмьену, что священник не успел даже пошевелиться, забрал с его ладони золотые монеты и протянул их моряку. Участком ладони, к которому прикоснулся Таррант, Дэмьен ощутил пронизывающий холод.
— Завтра вы отправитесь с ним в Моргот, — властно произнес Таррант, и в голосе его явственно прозвучала угроза. — Никаких вопросов не задавать. Согласны?
Моряк принял деньги с замешательством — похоже, он не был уверен, как именно должен выразить свое согласие.
— Да, повелитель, — прошептал он. — Конечно, повелитель.
Он спрыгнул на палубу и поспешно скрылся в каюте. Через некоторое время после его ухода Таррант повернулся к Дэмьену, явно довольный тем, что моряк им больше не мешает.
— Прошу прощения за столь неучтивое вмешательство в ваши дела.
Дэмьен заставил себя откликнуться на вежливость Тарранта, а не на то, что пряталось за его непроницаемой маской, хотя по коже у священника побежали мурашки.
— Не за что. Благодарю.
— Полагаю, теперь вы нашли все, за чем выходили в ночь, — негромко продолжил Таррант.
— Теперь все, — подтвердил Дэмьен.
Таррант тихо рассмеялся:
— Интересный вы человек, священник. Вам хватает мужества схватиться с демонами Кали, не говоря уж о злобных созданиях ракхов… но довериться другому человеческому существу, разделявшему с вами убежище, вы не способны.
— Это вы-то? — резко спросил Дэмьен.
Лицо Тарранта окаменело, хотя не потеряло изящества. Светлые глаза сузились.
— А что — я?
— Человеческое существо?
— А-а, давайте не будем вдаваться в философию, ладно? Скажем так, я был рожден человеком, как и вы. И как любой человек может стать… ведь не все становятся тем, чем ожидали наши родители, не так ли?
— Я бы сказал, что вы преуменьшаете.
Дэмьен встретился взглядом с серебряными глазами Тарранта. Холод, какой холод. Такие глаза могли бы быть у мертвого.
— Вы мне не доверяете?
— Нет, — откровенно заявил Дэмьен, — и с чего я должен вам доверять?
— Некоторые мне все-таки поверили.
«Сиани хочет верить ему, — подумал Дэмьен. — А я не могу».
— Вы убили того мальчика. В Брианде.
— Да. И я объяснил, почему это сделал.
— И я поверил вам — тогда. — По лицу Тарранта было непонятно, разгадает ли он обман или примет это за чистую монету. Дэмьен решил попробовать. — Тогда я не знал то, что знаю сейчас.
— Ага… — Взгляд Тарранта был прикован к собеседнику, словно проходя сквозь его словесный образ и взвешивая душу. — Я недооценил вас, — наконец признал он, — прошу прощения. Такого больше не повторится.
Дэмьену показалось, что он выиграл раунд в непонятной игре, даже не зная, во что играет. Или едва заглянув в правила. Он посмотрел на стоявшее перед ним судно. Моряк по-прежнему оставался в каюте. «Наверное, носа не покажет, пока мы не уйдем, — подумал священник, потом поправился: — Пока не уйдет Таррант».
— Что вы ему показали?
Таррант пожал плечами:
— Я лишь отметил, что в курсе ситуации.
— Какой ситуации?
— Моргот служит убежищем для множества предприятий, занимающихся перевозками, как узаконенных, так и контрабандных. Он подумал, что вы — один из местных инспекторов, который хочет выследить его товарищей. Понимаете, — мягко поделился Таррант, — путешествовать в здешних местах, не зная правил… трудновато.
— А вы знаете правила.
— Это мой дом, — пожал плечами Таррант.
— Кали?
Посвященный не ответил. Судя по взгляду, разговор его забавлял.
— Он назвал вас повелителем, — напомнил Дэмьен.
— Архаическое чествование. Но некоторые еще употребляют его. Вас это так беспокоит?
Дэмьен взглянул Тарранту в глаза — такие светлые и холодные — и внезапно понял, что делало этого человека таким опасным. Контроль. Над собой, над окружающим, над всеми, с кем он имеет дело.
— Похоже, — спокойно подытожил священник, — мы охотимся за одними и теми же тварями.
— Выходит, что так.
— С одинаковой целью?
Таррант снова пожал плечами, нарочито небрежно:
— Я хочу, чтобы они убрались с человеческих земель. Если в пути они умрут… что ж, тем лучше.
Дэмьен помедлил. Он чувствовал, что балансирует на краю пропасти, и любое неверное слово или неверная мысль могут столкнуть его вниз. Но он помнил, зачем пришел сюда. И что он должен сделать. Ему это может не нравиться, но он знал наверняка, что так надо.
— Мы здесь, чтобы их убить.
— Знаю, — снисходительно усмехнулся Таррант.
— Мои друзья считают, что вы можете нам помочь.
— А вы так не считаете?
На этот раз не ответил Дэмьен.
Уголок рта Тарранта слегка дрогнул — возможно, это была улыбка.
— Цель у нас одна, — заключил он. — Мне вы не верите, так хоть в это поверьте.
— Почему я должен вам верить?
— Я бы сказал… — Таррант улыбнулся и тряхнул головой. — Нет, не вам.
— Но вы собираетесь помочь нам.
— Пока наши пути совпадают и цель одна — да. — Таррант смотрел на пришвартованное рядом судно, на отдаленную кальдеру. — Я полагал, что изъясняюсь достаточно понятно.
Дэмьен сделал глубокий вдох, пытаясь унять тревогу. Открывать этому человеку свою слабость очень опасно, но если он действительно взялся им помогать, ему нужно было об этом знать. Другого выхода священник не видел.
— Мы потеряли след, — тихо сказал Дэмьен, отслеживая, как отреагирует на это Таррант. — И мы не можем работать здесь с Фэа.
— Многие не могут, — согласился тот.
— Потоки…
Таррант прижал палец к губам, призывая к молчанию.
Какое-то мгновение он просто стоял, его ноздри трепетали, как будто он ловил запах. Затем он повернулся в сторону прибоя. Небрежно, будто его интересовали лишь плещущие волны. Потом Таррант поднял руку, но Дэмьен не увидел жеста и не услышал шепота заклинания Связи.
Прошло несколько минут.
— Они не здесь, — сообщил наконец Таррант. — В Кали их нет… — Какое-то время он глядел на юг, а потом тихо добавил: — Но это их след. Без сомнения.
— Вы уверены?
— Этот след не спутаешь ни с чем. — Таррант повернулся к священнику. Теперь его глаза казались не серыми, но черными, а взгляд был полон неизмеримой пустоты. — Кроме того, если они направляются домой, то это единственный путь. Так быстрее, чем плыть или карабкаться через Ниспосланные горы.
— А как вам удается работать здесь с Фэа?
Таррант улыбнулся. Его великолепные белые зубы блеснули в лунном свете.
— У меня большая практика.
— И все?
— Этого достаточно. Вы задаете слишком много вопросов, священник. А я не привык рассказывать о себе.
— А я привык знать, с кем отправляюсь в путь.
Таррант откровенно развлекался.
— Это приглашение?
— Мы только что договорились о поездке в Моргот. Я приглашаю вас присоединиться к нам… если только вы не любите плавать.
— Спасибо, я не рыба. Но вы правы, завтра я поеду с вами. И пока наши дороги не разойдутся, можете на меня рассчитывать.
Таррант повернулся, чтобы уйти, но оглянулся на Дэмьена.
— Естественно, мы отправимся только после наступления темноты. Я предпочитаю не путешествовать при солнечном свете. Вы ведь заметили это, не так ли? Вы замечаете слишком много. — Он улыбнулся и слегка поклонился. — До завтра, преподобный Райс.
Дэмьен молча смотрел, как Таррант шагает по пирсу и растворяется во тьме, окутавшей берег. Священник сжимал и разжимал кулаки, стараясь избавиться от напряжения и ночных страхов. Меньше всего ему сейчас хотелось сражаться с демонами. Слишком многое нужно было обдумать.
«Что сделано, то сделано. Ты принял решение и теперь должен считаться с обстоятельствами. К лучшему это или к худшему».
В каюте послышалась какая-то возня, и через минуту наружу выглянул хозяин судна. Увидев Дэмьена, моряк отшатнулся.
— Он уже ушел, — спокойно сказал священник. — Но мне надо с вами поговорить.
Моряк поколебался, но все-таки вышел на палубу.
— Да, сэр?
— Отплытие завтра. — Дэмьен изо всех сил сдерживал предательское волнение, готовое прорваться в голосе. — Отправляемся ночью.
Моряк выразительно посмотрел на него.
— Еще бы, — наконец проговорил он, — вы ведь путешествуете с этим… а это его время.
Моряк собрался было отвернуться, но Дэмьен остановил его.
— Да, сэр?
— Что за медальон он тебе показал? — с нажимом спросил священник. — Что он обозначал?
Моряк никак не мог решиться. Было видно, что ему очень хочется оказаться где угодно — лишь бы подальше отсюда. Дэмьен ждал. Наконец тот пробормотал:
— Лес. Охотник. Его слуги носят такие знаки. — Моряк покосился на Дэмьена, и во взгляде его читалась тревога. — Мы стараемся не злить их. И вам не советую. По крайней мере, не в здешних местах.
«А лучше вообще нигде», — говорили его глаза.
— Они держатся друг друга. А их враги умирают. Все без исключения. Понимаете?
— Понимаю, — тихо отозвался Дэмьен. Услышанное вполне совпадало с его мыслями.
«Зло — это то, что ты из него делаешь. Используй те средства, которые должен».
— Черт побери! — рассерженно прошипел он, когда моряк уже не мог его слышать.
Оглянуться он решился не скоро.

20

Когда лодка Тоби Зендела причалила к докам Моргота, солнце уже светило вовсю. Он осторожно провел ее к дальней оконечности залива. На берегу сшивались несколько человек. То есть несколько полицейских и инспекторов. Это было неожиданностью. С ксанди на борту и этой чертовой странной пассажиркой Тоби больше всего хотел избежать встречи с кем-нибудь в форме.
— Причалим здесь, — бросил он женщине. Потом набросил веревку на подходящий столбик и перепрыгнул на причал, чтобы закрепить ее. Лодка мягко ткнулась в холодное дерево. — Извините, что не могу подвести поближе, но… ладно.
Тоби протянул руку, чтобы помочь пассажирке перейти на причал, но она смотрела как будто сквозь него, словно это было ниже ее достоинства — обращать на него внимание. Спустя мгновение Тоби убрал руку. Женщина легко ступила на край лодки, а оттуда, нимало не колеблясь, на волнорез.
— Вы тут быстро найдете людей, которые отвезут вас дальше, уж не сомневайтесь. — Тоби перехватил вторую веревку, привязанную к корме лодки, закрепил и ее, потом еще раз проверил узлы. — Я вот вам что скажу. Мне тут нужно разжиться горючим, прежде чем я отправлюсь обратно. Пойдемте со мной, и я вам покажу, где можно раздобыть все необходимое для путешествия. Идет?
Женщина ничего не ответила. Тоби закрепил последнюю веревку и обеспокоенно взглянул на лодку.
— Как вы думаете — не нужно ли его запереть? Я имею в виду… я оставил его внутри, и все… но эти чертовы стены такие непрочные, понимаете? Они всего-то и рассчитаны на то, чтобы укрыться от дождя. — Тоби снова посмотрел на женщину. Ее лицо было непроницаемым. — Так как вы думаете? — Женщина продолжала молчать. Тоби пожал плечами и спрыгнул обратно на палубу.
Женщина ждала.
Через некоторое время из кабины послышался шум возни и резкий удар в стену. Потом опять все стихло.
Женщина ждала.
Ксанди выбрался из кабины и отряхнулся, словно кот, попавший под дождь. Потом он посмотрел на женщину, на полуразрушенный волнорез и прикинул разделявшее их расстояние. А потом одним мощным прыжком преодолел все препятствия и оказался рядом с хозяйкой. Лапы ксанди глухо ударились о толстую доску, и он вцепился когтями в мягкое дерево, чтобы не поскользнуться.
Женщина безмолвно извлекла из кармана клочок ткани и стерла с рогов ксанди кровь и брызги морской воды.
Они вошли под деревья, и, убедившись, что их никто не видит, женщина села верхом на скакуна.

21

Джеральд Таррант появился сразу же после захода солнца. Даже при взгляде издалека он выделялся из толпы своим ростом и манерой одеваться. А его легкие стремительные шаги и мягкая грация движений еще больше бросались в глаза на фоне коротконогих, вечно семенящих грубоватых местных жителей. «Аристократ», — подумал Дэмьен. Причем именно в том смысле, который придало этому слову Возрождение. Священник даже удивился, почему это слово не пришло ему в голову раньше.
Лошади были взбудоражены еще с того момента, как их спустили с восточного утеса на веревках, словно обычный груз, а при появлении Тарранта они забеспокоились еще сильнее. Дэмьен шагнул к своему коню и положил руку ему на холку. Животное было напугано. Оно чувствовало опасность, но не понимало, откуда она исходит.
— Я тебя понимаю, — пробормотал Дэмьен и погладил коня.
Джеральд Таррант был, как всегда, сама вежливость. И как всегда, за изысканной маской ощущалась какая-то хорошо сдерживаемая темная сила. Дэмьен даже сказал бы, что сейчас она чувствовалась сильнее, чем обычно. Или, возможно, сейчас это просто больше бросалось в глаза. Было ли это результатом действия здешнего Фэа, обладавшего свойством усиливать любое зло? Или привычный благородный облик Тарранта слегка смазался, когда он оказался рядом с домом?
«Или твое нездоровое воображение совсем разыгралось, — одернул себя Дэмьен. — Хорошо еще ни Сензи, ни Сиани этим не страдают».
Хотя это было не совсем так. Сензи вел себя вполне вежливо, но Дэмьен уже достаточно хорошо знал молодого человека, чтобы понять, что тот чувствует себя несколько скованно. Приоткрывшаяся истинная сущность посвященного нравилась ему не больше, чем Дэмьену. Но Сиани…
Таррант грациозно приблизился к молодой женщине, взял ее за руку и галантно поклонился. Дэмьен стиснул зубы. Он был вынужден признать, что этот человек дьявольски обаятелен.
— Присмотри за ней, — пробормотал он, и Сензи кивнул.
Одной лишь связи Тарранта с Охотником должно было бы хватить, чтобы заставить Сиани держаться подальше от него — если бы это была не Сиани. Она всегда любила знание ради знания, без «испорченности» моральных оценок. Дэмьен с болью осознал, насколько силен ее интерес к Охотнику и окружающей его тайне. Для нее не имело значения, что Охотник мучил женщин ради развлечения — это был всего лишь еще один факт. И только сейчас Дэмьен впервые осознал, что именно означает нейтральность Магистров Знания, и у него сжалось сердце.
Таррант подошел к лошадям; Дэмьен инстинктивно придвинулся поближе к своему коню, чтобы защитить его. С минуту их новый спутник оглядывал животных, и ноздри его слегка трепетали, как будто он принюхивался к их запаху. Затем он легонько дотронулся до каждой, и лошади сразу же успокоились. Они даже наклонили головы к палубному настилу, словно находились не в море, а на чудесной зеленой лужайке.
— Мою не надо, — предупредил Дэмьен.
— Как пожелаете.
К ним подошел хозяин судна, он же капитан. Всего лишь побрившись и переодевшись, он превратился из неряшливого моряка в нечто невообразимо опрятное и столь же подобострастное. Он явно признавал Тарранта главой экспедиции.
— Добро пожаловать на борт, мой повелитель.
— Ветер попутный? — спросил посвященный.
— Конечно, мой повелитель, отличный ветер.
— Такой и продержится до тех пор, пока мы не доберемся до Моргота, — пообещал Таррант.
— Благодарю, мой повелитель.
Таррант внимательно оглядел все, что было на палубе, — путешественников, их багаж и смирных верховых животных. И Дэмьена, стоявшего рядом со своим скакуном, который нервно бил о палубу копытом. Он весело и небрежно кивнул этой паре и звонко распорядился:
— Все в сборе. Отчаливаем.
— Как прикажете, мой повелитель.
Моряки отдали швартовы, поймали парусами вечерний ветер, и корабль закачался на волнах. За пирсом расстилался залив, а за ним — море. Черные волны горбились при свете луны, поднимая бело-голубые гребни пены. Когда качка чуть ослабла, Сензи снова достал карты и продолжил учебу с Сиани. Желая поддержать ее энтузиазм? Дэмьену вспомнилась Сиани, какой она была всего несколько дней назад. И сердце его снова сжалось — он потерял женщину, которую любил.
Некоторое время спустя Дэмьен отправился на нос корабля и попытался сквозь мрак разглядеть Моргот. Но остров был то ли погружен во тьму, то ли слишком мал, то ли просто еще находился вне пределов видимости. В какой-то миг священнику показалось, будто он видит горы, но это оказались низкие тучи, обманувшие взгляд. Северное нагорье находилось слишком далеко, чтобы что-либо увидеть отсюда.
— Чего-то опасаетесь?
Дэмьен отшатнулся, непроизвольно изготовившись к защите. Как он мог подойти незамеченным так близко?
— А что, здесь нечего опасаться? — холодно парировал он.
Джеральд Таррант засмеялся:
— Здесь? Но ведь здесь никакие демоны из земель ракхов не смогут до вас добраться. Вспомните о силе глубокой воды, священник. Они даже не смогут узнать, куда вы направились.
Дэмьен повернулся так, чтобы смотреть на волны, не упуская при этом из вида самого Тарранта. Их окружали многие мили воды, надежно упрятавшей под собой и землю и земное Фэа. Далеко внизу незримые потоки силы по-прежнему стремились к северу, но они все так же цеплялись за земную кору. Здесь, над волнами, эта сила была недосягаема. Создания, порожденные Фэа, обычно избегают соприкосновений с водой. Вода может лишить их собственной силы, а если она достаточно глубока — то и жизни.
Дэмьену стало интересно, повредила бы вода существу, называемому Охотником. Может быть, именно поэтому он везде рассылает своих слуг, а сам никогда не покидает Леса? Или, возможно, дело в том, что его вид настолько нечеловеческий, что все, с кем он имел бы дело, вряд ли шли бы ему навстречу так, как, например, элегантному и учтивому Джеральду Тарранту?
«Спокойно, священник. Сейчас перед нами стоит другая задача. Давай сперва разберемся с ракхами, а уже потом заглянем в Лес. Ввязываясь во все драки сразу, ни одну не выиграешь».
Черная вода и бледно-голубая луна. По мере их продвижения к северу над головой вставала Домина, а напротив, на западе, сиял белый полумесяц Каски. Противостояние было полным. И в какое-то мгновение Дэмьен почувствовал, что между лунами протянулся незримый узор взаимосвязей. Приливы света и притяжения слились с ритмом лунного вращения в поток мягкой, едва ощутимой силы. Потом все закончилось, и ночь снова погрузилась во тьму.
— Да, — прошептал Таррант, — это было оно.
Дэмьен поднял на него глаза.
— Фэа прилива. Самое тонкое из всех видов энергии и самое мощное. — В серебряных глазах отражался холодный свет луны. — Вам очень повезло, преподобный Райс. Немногим довелось такое увидеть.
— Это было прекрасно.
— Действительно, — согласился Таррант. Его голос был странно тихим. — Таково Фэа прилива.
— Его можно направлять?
— Это не под силу ни вам, ни мне, — отозвался Таррант. — Некоторые женщины — очень немногие — могут его видеть, но никто из людей не овладел им. Слишком эта сила изменчива. Слишком опасна.
Дэмьен понимающе взглянул на собеседника.
— А ведь вы пробовали овладеть ею, — тихо сказал он.
— В молодости, — признался Таррант, — я пробовал все. А этот эксперимент меня чуть не убил. — Его светлые глаза сияли непонятным весельем. — Вас не радует тот факт, что я мог умереть?
— Все мы смертны, — грубовато заметил Дэмьен.
— Все?
— Да, все. Даже порождения Фэа.
— С порождениями Фэа все ясно. Им не хватает умения обновляться и самостоятельности. А как насчет людей? Ведь рядом с ними сила, которая только и ждет, чтобы ее использовали. А вы никогда не мечтали о бессмертии, священник? Никогда не задумывались, что сделало бы с вами Фэа, если бы вы воспользовались его силой, желая избежать смерти?
Что-то шевельнулось в душе Дэмьена — то ли гордость, то ли вера. Была задета сама его суть.
— Я думаю, вы забыли, что я служу Господу, — отрезал он. — Во мне нет ни страха смерти, ни сомнения в собственном бессмертии.
На какой-то миг в глазах Тарранта промелькнуло что-то человеческое. Странная беззащитность. Но тут же на его лице снова появилось холодное насмешливое выражение.
— Попал! — объявил он с легким поклоном. — С вашим братом лучше не упражняться в риторике. Мои извинения!
И тут же отошел к остальным. Дэмьен задумчиво смотрел Тарранту вслед, удивленный странным выражением, промелькнувшим на его лице, — таким мимолетным и таким человечным, — размышляя, почему эта вспышка человечности напугала его больше, чем все странные способности посвященного вместе взятые.
Моргот. Остров медленно вырастал над горизонтом — темно-серый монолит над черной гладью воды. Когда они подошли ближе, Дэмьен смог разглядеть в лунном свете иззубренную вершину вулкана, густые заросли на склонах, место, где часть горы провалилась в море, открыв вход в жерло кратера. Все было покрыто тьмою. Неужели здесь по ночам тлеет какая-то жизнь?
И как ответ на его мысли, ночную мглу пронизала вспышка света у входа в расселину. Тут же последовала еще одна, с противоположной стороны кратера. Капитан их корабля поспешил к своему личному маяку на мачте. Он чиркнул спичкой и зажег лампу. Зеркала отражателя вспыхнули с яркостью бриллиантов. Направляя ставнями лучи света, капитан подал сигнал на берег — череда коротких и длинных вспышек света в определенной последовательности пронеслась над водой, и со стороны Моргота вернулся ответный код. Капитан, бормоча, переводил сигналы с берега, перечисляя прогноз погоды, размеры таможенных пошлин и инструкции из доков. Наконец он успокоился и зачехлил сигнальный фонарь.
— Путь свободен, — проворчал он и добавил, уже для пассажиров: — Здесь весьма рискованно причаливать ночью. Но могло быть и хуже. — Он усмехнулся. — Могло быть новолуние.
Он прошел на корму и ударом ноги открыл небольшую топку. Там оранжевое пламя пожирало запасы топлива. Он добавил еще, а когда убедился, что жар достиг нужной силы, завел маленькую корабельную турбину. Несколько минут капитан стоял у машины, наблюдая за ее работой, как будто вспоминая принцип действия. Это было необходимо для того, чтобы предотвратить все сомнения пассажиров и безотчетный страх лошадей. Глубина воды под ними говорила о том, что страхи эти не должны быть велики, но лучше лишний раз убедиться самому. Один неудачник на борту — и весь корабль взлетит на воздух.
Наконец он удовлетворился результатом проверки и скомандовал править в кратер Моргота. Вход в расселину напоминал настоящий туннель: темнота и тишина, нарушаемые лишь шумом турбины, могли бы вызвать приступ клаустрофобии. По бокам от корабля возвышались стены кратера, массивные скалы казались опасными и неустойчивыми. Слабый лунный свет еле-еле просачивался сквозь узкую трещину наверху, только дополняя иллюзию. Дэмьен поймал себя на том, что смотрит на это, затаив дыхание при одной лишь мысли, что может сделать с этой громадой даже легкий подземный толчок. А землетрясения должны быть здесь, в самом центре неустойчивой зоны, частыми гостями. Но тут, когда уже начало казаться, что конца их путешествию никогда не будет, проход расширился. Настолько, что они могли теперь свободно разминуться с каким-нибудь другим судном, идущим навстречу. Они миновали острый выступ стены…
И перед ними предстал Моргот в сиянии всех своих огней.
Звезды. Первым впечатлением Дэмьена была мысль о вселенной, заполненной звездами, сквозь сияние которых они сейчас плыли. На обеих сторонах кратера, на лесистых склонах мерцали тысячи и тысячи огней: фонари, огни очагов, маяки и просто костры. Свет отражался в волнах прибоя, свет обрисовывал выступы кратера, свет лился с каждой лодки и каждого причала — и все это тысячекратно отражалось в темных волнах залива, дробясь и танцуя в ритме прибоя. Они плыли по огромной чаше, наполненной звездами, по темному летнему небу. Его красота и безграничность захватывали дух.
Дэмьен услышал легкие шаги. Кто-то подошел к нему. Но никто, даже Таррант, не мог бы оторвать его от величественного зрелища.
— Добро пожаловать на север, — тихо сказали сзади.
Цветные фонарики отмечали каждое судно в заливе; их капитан наполнил свой фонарь цветным маслом, и красные искры заплясали на волнах по обе стороны корабля.
— Неплохо, а? Здесь лучшее пиво в восточных землях, бьюсь об заклад. Из Иаганны.
— Иаганны?
— Из Леса, — пояснил Сензи.
Они с Сиани вместе вышли посмотреть на море, залитое алым огнем.
— В Лесу делают пиво?
Капитан усмехнулся:
— Вы можете придумать что-нибудь более нужное, чем хорошее пиво?
В заливе царила такая суета, что Дэмьен подумал, что, наверное, все это походит на Землю — место, где нет особых опасностей, где можно заниматься делом и развлекаться когда угодно, а не только в определенные часы. И какая Земля сейчас? Когда улетали первые колонисты, она наполовину была закована в сталь и бетон. Сколько десятков тысяч лет прошло с тех пор? Колонисты преодолели треть Галактики в анабиозе, пока добрались сюда, а сколько лет прошло на Земле? Дэмьен знал теорию и так же хорошо знал, что все истинное знание о перемещениях меж звезд потеряно во времена Первого Жертвоприношения. Остались одни лишь догадки.
«Сила жертвоприношения, — писал Пророк, — прямо пропорциональна ценности того, чем жертвуешь».
«И Ян Каска знал это лучше любого другого, — с горечью подумал Дэмьен. — И хорошо понимал эту взаимосвязь. Если бы его могли остановить…» Не было смысла продолжать мысль, и он понимал это. Что сделано, то сделано. Если бы сожаление могло вернуть корабль землян назад, это было бы сделано давным-давно.
Проведя свой корабль сквозь причудливое переплетение света и тени, капитан причалил к нужному пирсу, и толчок о причал прервал их раздумья. Лошади в изумлении медленно подняли головы, и Дэмьен с друзьями поспешили увести их на причал, пока животные снова не занервничали. Потом Дэмьен вернулся на борт, чтобы расплатиться с капитаном за перевозку, и увидел Джеральда Тарранта, вынимающего монеты из бархатного кошелька. По виду золотые.
— Это не обязательно…
— Лес хорошо платит своим слугам, — коротко бросил Таррант. — Поэтому люди готовы работать на нас в любое, даже самое неподходящее время. — Он искоса посмотрел на Дэмьена, и его светлые глаза блеснули: — Это одна  из причин.
— Дэмьен! — Сиани вела по причалу свою лошадь. Рядом с ней шагал человек в форме.
— Полиция?
— Скорее таможня. — Таррант убрал кошелек под тунику и поправил воротник, приоткрыв золотой медальон, таинственно поблескивавший на черном и голубом шелке. — Я поговорю с ним.
— Что-нибудь непредвиденное? — резко спросил Дэмьен.
Таррант усмехнулся:
— Имеете в виду, будто я могу что-либо оставить на волю случая? Нет, священник. По крайней мере, до тех пор, пока это от меня зависит.
Он отправился поговорить с таможенником, и, когда он оказался за пределами слышимости, Дэмьен подошел к Сиани помочь ей побыстрее навьючить поклажу на лошадей.
— Интересный человек, — тихо произнес священник.
— Да ты ревнуешь!
Он отступил на шаг и застыл, пораженный. Сиани затянула последний узел и повернулась к нему.
— Да, ревнуешь. — Она улыбалась, не насмешливо, а с мягким юмором.
«Вот оно, начало», — подумал Дэмьен.
— Признавайся!
И неожиданно он захотел ее. Так же, как тогда, в Джаггернауте. Он захотел пробудить ту, прежнюю Сиани, что жила в его памяти. Он хотел раздуть потухшие угольки, вернуть ее к жизни. И пусть она взглянет на него и улыбнется, как прежде… И то прекрасное чувство снова возникнет между ними, чтобы связать и объединить их, назло Тарранту, ракхам и всем бедам.
Внезапный порыв чувств заставил его задохнуться.
— К Тарранту? — спросил он с нажимом.
— Признайся же! — настаивала она.
— Ревную, я?
— Дэмьен! — Она шагнула к нему и дотронулась до его щеки, покрытой многодневной щетиной. — Женщины чувствуют такое. Ты думаешь, это незаметно? — Ее глаза сияли, и они были такие живые, что она действительно казалась прежней Сиани. — Знаешь, тебе не хватает проницательности.
Он хотел ответить, но тут Сензи дипломатично кашлянул: Таррант возвращался. Дэмьен отступил от Сиани на менее интимное расстояние, но на лице его был написан безмолвный вызов, когда он повернулся к слуге Охотника, и священник знал, что тот, без сомнения, все поймет.
— Вы можете взять след? — резко спросил он.
— Не могу, — отозвался Таррант. — По крайней мере, не здесь. Действующий вулкан излучает свое собственное Фэа, и это плюс сила северных потоков не позволяет узнать след наверняка. — Он посмотрел вверх, на темный контур конуса, очерченный огоньками. — Может быть, оттуда получится… Может быть. Здесь где-то должна быть гостиница. Вам троим нужно отдохнуть.
Он двинулся к узкой пристани, но Дэмьен остановил его.
— Действующий  вулкан? — воскликнул он. — Я думал, Моргот давно погас. Вы хотите сказать, что он может… может рвануть у нас под ногами?
— Имеете в виду — начать извергаться? Если вулкан потухший, извержения быть не может. Но в сейсмической зоне все иначе. Все, что мы знаем о Морготе, это то, что за время, пока люди живут на Эрне, он ни разу не извергался. А это около тысячи двухсот лет. Но с точки зрения геологии для планеты это ничто. Периоды жизнедеятельности вулканов бывают намного длиннее. Десять тысяч лет, сто тысяч лет, и даже больше. — Он улыбнулся: — Или, например, тысяча двести один год. Так что, если вы хотите поесть и где-нибудь остановиться, пойдемте. Кто знает, что случится через час?
— В Лесу столько сильных колдунов, — шепнул Дэмьен Сиани, — а нам достался этот изящный осел!
Женщина только улыбнулась в ответ. А он обнял ее и впервые почувствовал, что все возвращается на свои места — впервые после их отъезда, после нападения в Колдовской Лавке. Впереди еще уйма работы, и черт знает, что их ждет впереди… Но ведь это и есть жизнь, не так ли?
Дорожка к гостинице была узкой и крутой, по ней более-менее свободно они могли двигаться только гуськом, один за другим. Фонари у тропинки освещали край пропасти у них под ногами.
— Чудное местечко, — пробормотал Дэмьен.
Казалось, подъем длился много часов. Склонов такой крутизны и высоты просто не бывает! Наконец тропа расширилась, появились первые деревья. Их корни выступали из земли, словно гигантские змеи, голые ветви дробили лунный свет сетью теней на дороге. По мере продвижения на склоне появлялось все больше и больше деревьев, и вскоре они заслонили собою залив. И вот путешественники достигли самой вершины и замерли, глядя вниз, на самые отвратительные земли из всех людских владений.
— Как близко! — прошептала Сиани.
Они были совсем рядом. Всего лишь узкий канал отделял северную оконечность Моргота от побережья материка; его можно было бы переплыть, если бы нашелся такой дурак. Один за другим у них на глазах переправлялись, подходили к берегу и куда-то исчезали многочисленные паромы.
«Наверное, там туннель, — решил Дэмьен. — Не слишком ли много перевозок для такого места?»
— Вы находитесь в плену предубеждений, — раздался рядом голос Тарранта. — Где есть спрос, там всегда найдутся знающие люди. Да и Лес не упустит свое в торговле.
«Но каким товаром?» — мрачно подумал Дэмьен.
Гостиница у самой дороги явно пользовалась популярностью. Около полудюжины лошадей стояло у коновязи возле центрального входа, и посыльный, вышедший встречать приезжих, выглядел просто измученным.
— Остановитесь на день, господа? — осведомился он.
Путешественники посмотрели друг на друга, на Тарранта, и наконец Сензи ответил:
— Похоже, так. — И предложил остальным: — Идите в дом, а я разгружу лошадей.
В гостинице было дымно и накурено, светильники бросали неверные блики на стены. В дальнем углу горел камин, но даже он не мог разогнать осеннюю промозглость. Невзирая на холод, Дэмьен выбрал столик довольно далеко от огня; там было тише и уютнее и, казалось, безопаснее.
На столике уже лежало меню, и Сиани открыла его, как только села. Какое-то время она изучала содержание, и вдруг ее глаза широко распахнулись:
— Здесь кровь! — прошептала она.
— Плохое место, — заключил Дэмьен и повесил ножны с мечом на спинку стула.
Таррант холодно улыбнулся:
— Кажется, леди имеет в виду иное.
Он посмотрел на нее, Сиани медленно кивнула и подтвердила:
— Кровь значится в меню.
На мгновение у Дэмьена пропал голос, потом он спросил:
— Человеческая или?..
— Всякая. Надеюсь, — она снова заглянула в меню, — что человеческая дороже?
— О вкусах не спорят, — спокойно заметил Таррант. — Моргот гостеприимен ко всем путешественникам.
— И что же закажете вы?
Он мягко рассмеялся:
— Сейчас ничего. Полагаю, что, пока вы втроем будете есть, мне стоит сходить осмотреться.
— С помощью Фэа?
— Если получится. В ста ярдах отсюда я заметил небольшую просеку. Там неплохой обзор. Я скоро вернусь, — пообещал он.
«Скоро, очень скоро!» — подумал Дэмьен.
Тут подошел и Сензи, а потом молодой парень, представившийся Хашем и предложивший свои услуги в качестве официанта.
— Кровь? — переспросил он в ответ на вопрос Дэмьена. — Очень питательная. Свежесть гарантирована. А если господа предпочитают определенную группу…
Дэмьен пожал плечами и заказал просто что-нибудь выпить, только не красного цвета. Он не слышал заказов Сензи и Си, все его внимание было приковано к входной двери, а мысли — к покинувшему их спутнику.
— Ты волнуешься? — окликнул его Сензи.
Дэмьен резко повернулся к подмастерью:
— А что, не следовало бы?
— Почему бы тебе не пойти за ним и не проверить?
Священник собрался возразить, но передумал. И встал.
— Пойду, — согласился он. — Если ужин подадут до моего возвращения…
«Значит, со мной что-то случилось».
— …то ешьте без меня, — просто закончил он. И взял с собой меч.
Снаружи царил ночной холод. Поднимаясь, они этого не замечали — подъем разогрел их, но сейчас, один во тьме, Дэмьен поплотнее закутался в куртку и подумал: «Скоро зима. Идти станет труднее. Все станет труднее. И вот мы на севере, а толку?»
Неподалеку от гостиницы он действительно обнаружил прогалину, открывающую вид на залив. Там стоял Джеральд Таррант, медленно обводя взглядом края кратера — раз, еще раз, снова и снова. Наконец Дэмьен осмелился заговорить:
— Ну что?
Таррант помолчал.
— Трудно сказать. Кажется, след есть. Трудно сконцентрироваться. Почти все сигналы поглощаются излучением вулкана. Уловить удается совсем немного. Выделяется образ какого-то наблюдателя — но не тех, кого мы ищем, — и еще один след в устье залива. Последний, должно быть, оставили как раз они, но понять, когда они здесь побывали и куда направились, невозможно — слишком сильное наложение.
— Все равно что искать пламя свечи в солнечном свете, — тихо вздохнул Дэмьен.
Таррант пристально взглянул на него.
— Я очень давно не смотрел на солнце, — сухо заметил он.
Дэмьен сделал шаг к посвященному и хотел что-то сказать, но тут хлопнула входная дверь гостиницы. Он оглянулся и увидел бегущую к ним Сиани. За ней еле-еле поспешал Сензи.
Подбежав к ним, женщина остановилась и с минуту колебалась; с нею творилось что-то странное, что-то, чего Дэмьен не мог понять. Но он сразу же насторожился. Сензи несмело попытался взять Сиани за руку, но она резко отшатнулась.
— Я хочу быть здесь, — заявила она. Ее голос звучал так, будто слова давались ей с большим трудом. Ей или кому-то еще? — Мне нужно  быть здесь. Когда все решается… Пожалуйста…
— Она просто вскочила и побежала, — оправдывался Сензи. — Я пытался остановить ее, но ничего не смог. Пришлось оставить ужин на столе…
Дэмьен быстро подошел к Сиани. Его сердце лихорадочно колотилось в груди, и он крепче сжал рукоять меча. Взяв ее за руку, он объявил:
— Мы возвращаемся. Прямо сейчас. Поговорим в гостинице. Тебе не следовало выходить, Си…
«Ты и не вышла бы, — мрачно подумал он, — не вмешайся этот колдун».
— Слишком поздно, — тихо указал Таррант. Он кивнул в сторону деревьев у дороги, ветви которых закачались, но не от ветра. Сиани зачарованно смотрела на них. — Они добрались до нас, — прошептал Таррант.
Они подверглись атаке. Тварей было не трое, а целая свора, и число их все возрастало. Они надвигались со стороны дороги, и у Дэмьена хватило времени подумать, что, если удача отвернулась от них — если это Таррант выбрал место для нападения, — они не успеют и рукой шевельнуть, чтобы защититься. Как бы то ни было, у него еще было одно мгновение. Дэмьен отшвырнул Сиани назад и выхватил меч.
— Держи ее! — бросил он Сензи, и — слава Богу — тот его понял. Подмастерье отскочил Дэмьену за спину — безоружный, как заметил священник, черт бы его побрал! — и схватил Сиани до того, как она бросилась вперед. Какая бы сила ни овладела ее сознанием, она уже не могла заставить Си вмешаться в происходящее.
А твари уже накатывались на него. Дэмьен, размахивая мечом, чуть отступил, чтобы не дать себя окружить. Их было слишком много, они двигались слишком быстро, а поблизости никакого укрытия… Плохо, очень плохо. Если бы у Дэмьена было время на размышления, страх сковал бы его, а так он вложил все силы в клинок и отбил удар ближнего существа со всей силой, и сталь вошла в чужую плоть. Брызнула кровь, темно-фиолетовая, сверкающая, нечеловеческая. Но это была лишь капля в бушующем натиске атакующих. И он знал, что их слишком много и что рано или поздно их сомнут…
Вдруг прогалину озарил ярчайший свет. Холодное сияние ослепило глаза, почти ничего не освещая. Оно омыло поле сражения голубым призрачным светом, и от этого, казалось, стало еще темнее. «Таррант, — мрачно подумал Дэмьен, защищаясь от следующего удара. — Наверняка». На какой-то миг он решился повернуть голову в его сторону — только на миг — и увидел высокую фигуру с мечом в руке. Холодный свет лился с узкого клинка и слепил, как солнце. Дэмьен инстинктивно отшатнулся. Но успел увидеть сверкающую дугу, прочерченную лезвием, услышать удар, доставшийся его ближайшему врагу. Ледяной ветер обжег лицо Дэмьена, как будто вытягивая из него тепло. А перед ним появились еще двое — или трое? — и враги напирали. Он отбил удар мечом, постарался прикрыться от второго атакующего, но враги пересилили, и острая сталь пронзила его руку, теплая кровь пропитала рукав. «Я не могу сделать это, — в отчаянии подумал он и тут же с горечью приказал себе: — Надо!» Он помнил о Сензи за спиной, пытающемся удержать Сиани. Они оба безоружны, беспомощны. Священник увидел рядом с собой Тарранта, его меч поверг очередного врага. «Этого мало», — обреченно думы он. Дэмьен почувствовал ледяной укол страха. Он яростно отмахивался от ближних противников, стараясь не открываться для остальных. «Мало!»
И вдруг все остановилось. Как будто сам воздух вокруг затвердел, как будто их тела парализовало. Все замерло, не осталось даже мыслей, только шок от вынужденного бездействия, подспудный страх и… изумление.
У дороги появился кто-то еще. Голубое сияние выхватило из тьмы силуэт, плотно укутанный тканью. Женщина. И хотя видно было только ее ничего не выражающее лицо, Дэмьен вдруг понял, что она страдает, что она страдала раньше и что ее страдания никогда не прервутся, если он не придет ей на помощь. За какой-то миг из его мира исчезли враги, Таррант, даже Сензи и Сиани, и осталась только эта странная женщина, нуждающаяся в его помощи, и он должен был отбросить инстинкт самосохранения и броситься к ней…
Сковывающий его паралич пропал, треснул, как стекло. Он услышал глубокое, прерывистое дыхание Тарранта позади себя, но времени узнать, что с ним, у него не было, потому что и они  развернулись к незнакомке, и он нутром ощутил их голод, и из груди его вырвался крик. Они тоже видели, как она беззащитна. Но их сутью было не защищать, а нападать, не хранить, а крушить. Он поднял меч и воткнул его в ближайшего врага. Клинок прошел насквозь, пронзив плоть и сокрушив кости. Дэмьен выдернул меч и приготовился к защите. Но никто на него не напал. Демоны были целиком поглощены созерцанием своей жертвы, для них сейчас существовал только их голод и ее беспомощность. Она отступила под кроны деревьев, и когда твари последовали за ней, Дэмьен тоже шагнул вперед. И только теперь он разглядел силу, собравшуюся вокруг нее, соединявшую стройную фигурку со светом луны и звезд; радужная паутина Фэа дрожала над ней складками причудливого шелка.
«Фэа стихий! — догадался Дэмьен и снес голову еще одному противнику. — Она околдовала всех нас!»
Следующим ударом он раскроил чей-то череп, фонтаном ударила кровь, срезался скальп. Его жертва свалилась на дороге, мозги и осколки костей разлетелись под ноги прочим тварям. Это наконец привлекло их внимание. Ближайший демон оглянулся и, увидев Дэмьена, моргнул, как человек, просыпающийся от глубокого сна. Священник снова ударил, но опоздал; страшилище попыталось дотянуться до него, споткнулось и быстро отпрыгнуло.
А позади Дэмьена раздался страшный крик, от которого кровь застыла в жилах. Сиани? И где Сензи? И какого черта там делает Таррант? У него не было времени оглядываться. Заклятие незнакомки быстро слабело, и твари почти уже добрались до нее. Он снова бросился в яростную атаку. Сколько их оставалось — четверо? пятеро? — но, к его удивлению, они даже не взглянули в его сторону. Дэмьен сделал еще один шаг и неожиданно почувствовал сильное головокружение. Его левая рука совсем онемела, а рукав был теплый и мокрый. Сколько крови он потерял? Не имело значения. Он должен был использовать любую возможность против такого количества врагов, не давая им шанса перехватить инициативу.
И вдруг все они шарахнулись в сторону. Не к нему, как рассчитывал Дэмьен, не к незнакомой женщине и даже не к Сиани, а куда-то прочь. В крови товарищей, под ногами хрустели кости… они побежали, помчались, как насмерть перепуганные животные. Дэмьен шагнул за ними… и остановился, переводя дыхание. Не обращая внимания на раненую руку, он повернулся к незнакомке. Она все еще была здесь, но окружавшая ее сила ослабла, она уже не привлекала Фэа.
Сиани!
Священник обернулся к прогалине, сердце его сжалось. На земле лежал оглушенный Сензи, его одежда на боку и животе промокла от крови. В двух шагах от раненого скрючилась мертвая тварь. Недалеко валялась еще одна убитая тварь. Чем бы ни был меч Тарранта, в бою он действовал весьма эффективно. А сам он…
Посвященный стоял в центре прогалины, глаза его пылали ненавистью и вызовом. В правой руке он по-прежнему сжимал меч, бросавший холодные блики на мертвенно-бледное лицо Тарранта. А другой рукой… другой рукой он прижимал к себе неподвижную Сиани. Дэмьен видел ее руку — безвольно свисающую, белую и бескровную, как слоновая кость. Там, где Таррант прижимал ее к себе, его одежда была окровавлена.
Кровь струилась с шеи женщины, стекая на рубашку Тарранта и связывая их багровой лентой. На миг Дэмьен уловил окружающее их поле и узнал его природу. В этот момент он возненавидел Тарранта сильнее, чем когда-либо.
— Сволочь, — прошипел он, — ты такой же, как они!
Темное пламя глаз колдуна прожгло его до глубины души.
— Не будь идиотом! — зло выдохнул Таррант. Слова давались ему с трудом, как будто они стоили больших усилий. — Ты не понимаешь. Да и не можешь понять.
— Ты сделал то же, что и они! — выпалил Дэмьен, глядя на окутавшее их облако силы и чувствуя пустоту, заполнявшую душу Сиани. — Ты отнял у нее память. Признавайся!
Таррант устало прикрыл глаза, борясь с чем-то внутри себя. Дэмьен оценил разделяющее их расстояние, положение Си, свои быстро тающие силы, но момент был упущен, темный взгляд снова был устремлен на него. Полный боли.
— Я тот, кого она боялась больше всего, — прошептал маг. — Это моя суть.
Таррант говорил так, будто сам не верил в это. При каждом взгляде на Сиани он, казалось, вздрагивал. Лежавший рядом Сензи попытался подняться, и взгляд посвященного, брошенный на парня, красноречиво показал, что не все его раны нанесены врагами.
— Я пытался остановить его, — простонал Зен. — Пытался…
Дэмьен медленно вложил меч в ножны. Боль жгла его руку, словно огнем, но он сцепил зубы и постарался не обращать на нее внимания. Невзирая на горячую кровь, заливавшую его раненую руку, он открыл сумочку, пристегнутую к поясу. Там он нащупал два заветных флакона, лежащих рядом. Серебряный содержал Святой Огонь — дар Патриарха. Второй был стеклянным и при достаточно сильном броске, разбившись, был способен сжечь любого демона ночи.
— Не будь идиотом! — прохрипел Таррант. Он чуть отступил — то ли в страхе, то ли собираясь что-либо Сотворить, не поймешь.
— Ты сможешь устоять против этого? — Священник вынул фиал. Даже капли этого вещества хватило, чтобы озарить всю поляну золотистым светом.
Таррант дышал тяжело и болезненно, но не делал никаких попыток скрыться.
— Ты идиот… Ты в самом деле думаешь, будто можешь убить меня этим? Да я расколю землю под твоими ногами быстрее, чем ты сделаешь малейшее движение, или сожгу весь воздух между нами еще до того, как ты вдохнешь.
— Отдай Сиани, — холодно сказал Дэмьен.
Таррант вздрогнул от внутреннего напряжения. Наконец он хрипло прошептал:
— Сейчас ты не сможешь ей помочь.
— Отдай ее!
Он не бросил фиал только потому, что его поразило лицо Тарранта. Оно стало таким человеческим, таким измученным, что Дэмьен не смог напасть.
Голос Тарранта напомнил стон:
— Однажды я поклялся не причинять ей вреда. Но когда та женщина ударила в полную силу Фэа стихий, она зажгла во мне нестерпимый голод. Я питаюсь беззащитностью, священник, а Си была рядом, совсем беспомощная. Я потерял контроль над собой…
— Не много стоят твои клятвы, — прорычал Дэмьен.
В сияющих глазах Тарранта что-то промелькнуло. Не гнев и не ненависть. Может быть, боль?
— Их истинную цену тебе не постичь, — буркнул он.
Дэмьен сделал шаг вперед. Прогалина качнулась у него перед глазами.
— Отдай Сиани! — приказал он.
— Ты не сможешь ей помочь, — вновь покачал головой Таррант и добавил: — Сперва убей меня.
Пальцы Дэмьена сжали фиал.
— Давай попробуем, почему бы и нет?
Джеральд Таррант напрягся. Он поднял меч над головой, но скорее затем, чтобы устрашить противника. Дэмьен помедлил, надеясь, что тот отдаст Сиани без боя. Тогда бы она не подвергалась опасности. Но тут сияющий меч глубоко вонзился в землю между ними…
И два Фэа земли слились. Земля взорвалась перед Дэмьеном, вал грязи и щебня, сбив его с ног, почти завалил землей, камнями и листьями. Священник со стоном попытался встать, но силы совсем оставили его; он хотел поднять руку с фиалом, но толстый слой земли не дал пошевелиться и пальцу. Он сделал еще одну попытку хотя бы освободиться от навалившейся от него земли… но то ли пласт был слишком велик, то ли он потерял много крови, а может, подействовали обе причины. Сознание померкло — и даже его последние проклятия заглушила земля.

22

Грязь, забившаяся в ноздри. Грязь во рту и глотке, грязь, пропитанная кровью. Горы грязи, завалившие его, как в могиле, похоронившие его заживо. Он барахтается, кашляет, пытается вдохнуть воздуха… освободиться от этого страшного веса или хотя бы повернуться, или сесть, или поднять руку — как признак жизни, — но земля прижимает его к себе не хуже инкуба, грязными пальцами цепляясь за одежду, опрокидывая назад…
— Дэмьен!
Он напрягает все силы, и наконец-то ему удается сдвинуться с места. Он сильно бьет по пальцам, вцепившимся в него…
— Дэмьен!
Сотни пальцев царапают кожу, удерживая его под землей. Он из последних сил борется с тварью, чьи когти так глубоко вонзаются в его плоть, что, кажется, высасывают кровь…
— Дэмьен, если ты еще раз стукнешь меня, я дам тебе по шее. Понял? Дэмьен!
Он перевел дух. Грязи нет. Сотни пальцев превратились в какую-то дюжину, затем в десяток. Он приоткрыл один глаз — второй основательно заплыл — и изучил смутные очертания того, что-могло быть Сензи, а могло и нет.
— Хвала богам, — проворчал подмастерье. — Ты в порядке?
Слова как будто проделали долгий путь, прежде чем он сумел произнести хоть что-то.
— Я… — Он тяжело закашлялся и прочистил горло от грязи; теперь слова пошли легче. — Думаю, да. Где Сиани?
— Ее нет. — Дэмьен наконец рассмотрел лицо Сензи, бледное, осунувшееся, несчастное. — Он  забрал ее с собой.
— Куда? — Священник попытался привстать, но острая боль пронзила его с головы до ног, особенно отдаваясь в голове. И он снова упал. — Куда, Зен?
— Успокойтесь. — Чья-то рука, небольшая и мягкая, положила ему на голову мокрую холодную ткань. Дэмьен отбросил ее к черту.
— Зен, куда?
Тот помялся:
— В Лес, полагаю. А может, и еще куда, не знаю. Она сказала, что он направился на север…
Дэмьен с трудом открыл второй глаз. Фигура Сензи раздвоилась.
— Кто она?
— Женщина.
— Та самая, что… — Он поискал нужные слова.
— Да. Та самая.
— Великий Боже! — Он поднял руку, чтобы потереть висок, но даже легкое прикосновение обожгло его, как огнем.
— Расскажи мне, Зен, что произошло.
Сензи мягко положил руку ему на грудь:
— Сперва сделай глубокий вдох.
Дэмьен запротестовал, но затем сдался. И сильно закашлялся.
— Еще.
Следующий вдох дался ему легче. Он сделал еще несколько попыток, пока дыхание не стало достаточно свободным.
Теперь он огляделся. Они находились в небольшой комнатке без окон. Сензи стоял по одну сторону кровати, по другую сидела женщина средних лет. Мужчина постарше, в форменном камзоле, стоял в ногах кровати и неодобрительно качал головой. Увидев, что Дэмьен полностью пришел в себя, он вышел.
— Расскажи, — прошептал священник.
— После того, как Таррант… — Сензи судорожно вздохнул. — Это был настоящий взрыв. Думаю, вся сила была направлена на тебя, но и меня тоже задело, хотя и не так сильно. Мне показалось, будто я видел фигуру, идущую через завалы земли… Должно быть, это он и был. Сиани я не видел. Почти ничего больше не видел. Я потерял сознание. Не знаю, надолго ли. Когда же пришел в себя… — Он прикусил нижнюю губу. — На тебе кто-то сидел. И грыз. Женщина отшвырнула его, свернув ему шею… У этой твари были алые крылья и язык, как у змеи, и пасть ее была в свежей крови… Женщина открутила ему голову. Вот так. И выбросила с обрыва в залив. А потом она… она освободила твой рот от грязи, чтобы ты мог дышать. Затем она достала что-то из-под одежды и смазала твою рану. Она делала много чего, но мне было плохо видно, к тому же я валялся в полуобмороке. Потом она встала и… к ней подошло какое-то животное. Похожее на лошадь, но не лошадь. У него два длинных рога, сияющих как радуга… — Сензи прикрыл глаза, вспоминая. Его голос упал до шепота: — Я спросил, куда он пошел. Сперва она не замечала меня, а потом указала на север. «Лес, — сказала она. — Где люди истребляют людей». — Зен закашлялся. — Потом она села верхом и уехала. Я попытался подползти к тебе, чтобы помочь, но не смог. Я был не в состоянии даже шевельнуться. Боль была ужасной… Я думал, что умираю. Тут встало солнце, и они вышли помочь нам.
— Они?
— Народ из таверны. Они слыхали взрыв. — Сензи посмотрел на женщину, потом отвернулся. Его голос был наполнен горечью. — Они ждали, пока не рассветет. Дрожали за собственные шкуры. А мы валялись там до рассвета. Только когда встало солнце, они вышли и подобрали нас. Сделали все, что могли, с нашими ранами. Перелили кровь. Ты бредил. Это продолжалось часами…
Дэмьен попытался сесть. Комната закружилась, кровь горячо забилась в виске… но он попробовал снова. И снова. С третьей попытки это ему удалось.
— Нам нужно ехать, — пробормотал он.
Сензи кивнул, не спрашивая куда и зачем. Он все понял.
— Ты в плохой форме, — предупредил он.
— Насколько плохой?
— Доктор сказал, что ты очнешься только через несколько дней.
— Проехали. Что еще?
— Потеря крови, контузия, возможно, внутренние повреждения — в последнем он не уверен и, быть может, добавил это, чтобы объяснить все остальное. Рана на руке затянулась — что бы та женщина туда ни насовала, инфекции там нет. Но ни одна мазь на свете не помешает ране открыться снова, если ты ее разбередишь. И помят ты, как тысяча чертей.
— Так, с этим понятно, — протянул Дэмьен. — Как ты?
Сензи помедлил.
— Зацепило бок. Порядком противно, крови — море, но ничего смертельного. По крайней мере, так кажется. Болит дьявольски, но это и так ясно. Доктор велел не трогать, пока не заживет.
Тут Дэмьен заметил стесненность в движениях парня и некоторое утолщение талии, свидетельствующее о повязке.
— А для тебя она ничего не сделала? Я имею в виду женщину.
Сензи отвел взгляд.
— Нет, — тихо признался он. — Я все думаю об этом с тех пор. Я даже не уверен, что она собиралась спасать нас. Нам, конечно, повезло, что она вмешалась, но это выглядело просто как случайность. Полагаю, она восприняла нас как испытание… Посмотреть, чего мы стоим. Я думаю… она помогла тебе, потому что ты пытался спасти ее. Потому что таков был твой первый порыв, когда ее Творение начало действовать.
— А какой был твой?
Сензи сжал губы, тряхнул головой.
— Давай не будем об этом, ладно? Немногие из нас так хороши, как хотели бы.
Дэмьен заставил себя отвернуться.
— Ладно. Ты ранен, я ранен… Обычные раны плоти. Ничего такого, что я не мог бы исцелить.
— Да? И с помощью какого же Фэа?
Дэмьен уставился на Зена и понял, на что он намекает.
— Дьявол!
— Ты знаешь, я баловался с Фэа с детства. Двигал взглядом игрушки, когда не мог до них дотянуться, и тому подобное. А теперь… — Он обхватил себя руками и поежился. — В Кали это едва не убило меня. Здесь, в такой близости от Леса, будет в тысячу раз хуже. Я предпочитаю истечь кровью.
— Мы не можем ждать, пока все заживет естественным путем.
— Знаю, — прошептал Зен.
Дэмьен свесил ноги с кровати. Биение пульса и боль отдались в голове барабанной дробью.
— Он может передвигаться только ночью, так? Было хорошо за полночь, когда он ушел. Вскоре занялся рассвет, а сейчас солнце еще не село. Значит, у него где-то часа три форы. Мы его быстро настигнем. — Священник остро посмотрел на Сензи. — Если отправимся немедленно.
— Все вещи уже упакованы, — безмятежно сообщил тот.
— Тебе это под силу?
Маг-подмастерье резко повернулся у нему.
— А тебе?
— Не сомневайся, — отрезал священник. — У него Сиани.
— Та же причина, — кивнул Зен.
Дэмьен сделал глубокий вдох, стараясь собраться с мыслями.
— Если мы хотим ехать быстро, все лошади нам не понадобятся. Возьмем трех — две для нас и одну для обратного пути, для Сиани. Все ненужное оставим в Мордрете. Если повезет, заберем позже… а нет, так нет. Значит, разгрузимся и поскачем что есть сил. Мы доберемся до этого сучьего сына раньше, чем он поймет, в чем дело.
— Ты в самом деле веришь, что нам удастся справиться с ним?
— Мне случалось убивать и худших тварей. Правда, ни одна из них не была так красноречива… Но нас уже на этом не поймаешь. У меня есть против него оружие.
Он потянулся к сумочке на поясе и с испугом обнаружил, что там ничего нет.
— Зен, они…
— Вот. — Сензи указал на небольшой столик у края кровати, где лежал его поясной кошелек. — Они нашли это, когда раскапывали тебя. Я с него глаз не спускал.
— Молодец! — Дэмьен откинул клапан и нашел оба флакона — серебряный и стеклянный. В инкрустацию набилась грязь, и Дэмьен осторожно отчистил ее ногтем.
— Не думал, что они уцелеют, — пробормотал он.
— Ты так сильно сжимал флакон, что он просто не мог разбиться. Даже в бреду не отпускал его, нам пришлось разжимать тебе пальцы.
Дэмьен попытался затянуть на себе пояс, но его раненая рука — распухшая, перевязанная, горящая от боли — не желала слушаться. Сензи помог ему.
— Ты уверен, что сможешь ехать?
Дэмьен бросил на него свирепый взгляд:
— Я должен. Мы оба должны.
Он сдвинул кошелек на бок, бедром ощущая грани флакона.
— Раз мы не собираемся брать с собой всех лошадей, то остальных нам лучше продать. Нам ведь придется и переправляться…
— Троих я уже продал сегодня утром, — хмыкнул Сензи. — Выручка невелика, но она покрыла оплату за услуги врача. Еще я собрал наши вещи — все, что от них осталось — и рассчитался со здешними хозяевами за еду и постой. А еще я нашел вот это.
Он протянул священнику небольшую золотую вещицу. Всего мгновение понадобилось Дэмьену, чтобы догадаться, что это такое.
— Мой Бог! — прошептал он, держа за разорванную цепочку раскачивающийся перед глазами диск. На обратной стороне его был выгравирован некий изящный знак.
— Я нашел это возле того места, где он стоял. Должно быть, Сиани сорвала его, когда он напал. Дьявольски удачное совпадение, не находишь?
— Зная Сиани, я бы сказал, что это совсем не совпадение.
Дэмьен представил ее в то последнее ужасное мгновение. Какая-то частица ее сознания оставалась действующей достаточно долго, чтобы успеть сообразить, что нужно сделать, разорвать ворот его туники, стиснуть амулет и рвануть…
— Что за женщина! — вздохнул он. — Дайте мне десяток таких, как она, и я стану императором!
Сензи с трудом улыбнулся:
— Нам бы одну найти!
Дэмьен медленно наклонился вперед. Он вцепился обеими руками в спинку кровати и немного посидел, тяжело дыша. Затем осторожно встал, перенося вес на ноги. Левую руку пронзила резкая боль, но он уже немного притерпелся к этому. Какое-то время он просто стоял. Чуть погодя комната перестала вращаться. Он сделал шаг. Другой. Комната оставалась в прежнем положении. Боль в руке уменьшилась до колющей пульсации.
— Все в порядке, — объявил он. И посмотрел на Сензи. — Пошли.
— Больше безоружными не ходим, — тихо приказал Дэмьен, когда они пересекали на пароме пролив перед Мордретом. — Я требую, чтобы ты все время был при оружии. Даже если отлучаешься за кустики, в руке у тебя должен быть меч. Даже если забавляешься в постели с женщиной, меч лежит у тебя на подушке. Понял?
Сензи задумчиво смотрел на воду.
— Думаю, ты прав.
— Еще как! Ты чудом остался жив. А чудеса повторяются редко.
В центре парома стояли несколько небольших столиков, частично занятых переправлявшимися: несколько толстых купцов изучали списки товаров, местные работники быстро поглощали какую-то снедь, чуть в стороне сидела степенная нянька. Дэмьен нашел свободный столик и принес два стула.
— Давай-ка за работу.
Он положил на стол между ними колчан, вынул одну арбалетную стрелу и повертел ее в руках. Короткое деревянное древко, с одного конца — металлический наконечник, с другого — скрученное оперение. Священник достал свой карманный нож и попробовал отделить наконечник и оперение. Наконечник отстал легко. Оперение же сидело слишком плотно, и с ним пришлось повозиться.
— Воск, — пробормотал он. — Клей.
Сензи порылся в мешочке с припасами и почти сразу протянул Дэмьену маленький кусочек янтарного воска. Пакетик клея нашелся не так скоро.
— Могу я поинтересоваться, что ты делаешь?
— Готовлюсь к войне, — проворчал Дэмьен. — Смотри и учись.
Он положил голое древко на стол и повертел его. Потом расщепил ножом. Древко легко расслоилось по всей длине.
Священник огляделся, не смотрят ли на них. Но остальные пассажиры за столами занимались своими делами, другие сидели на длинных скамьях у ступеней, ведущих на верхнюю палубу, болтая со случайными знакомыми, либо стояли у поручней на палубе, глядя в мутную зеленую воду.
Дэмьен достал серебряный флакон и бережно, почти благоговейно, открыл его. И уронил несколько капель драгоценной жидкости на середину расщепленного древка. Огонь мигом впитался в дерево. Древко засветилось тусклым светом, похожим на свечение потухающих углей.
— Вот так.
Дэмьен тщательно завернул флакон и бережно-бережно поставил его рядом. Потом взял у Сензи клей и сложил половинки вместе. Древко стало точь-в-точь как было, только на месте раскола осталась тоненькая полоска. Дэмьен натер древко воском, затем аккуратно приклеил на место наконечник и оперение.
— Готово.
Он положил стрелу перед собой. Она почти ничем не отличалась от прочих, и Сензи захотелось проверить с помощью магического Зрения, действительно ли она хоть в чем-то изменилась. Он с трудом удержался от этого. Разница будет заметна, когда частицы Огня просочатся сквозь дерево и появятся на поверхности. Быть может.
— Думаешь, подействует?
— Попытка — не пытка. Я вполне могу пожертвовать несколькими каплями Огня. Зато, если это подействует, у нас будет такое мощное оружие…
Он поднял глаза на Сензи — и подмастерью на миг, всего лишь на краткий миг, показалось, что в глазах священника мелькнул страх. У него сдавило горло. Он знал, что напугать Дэмьена нелегко…
«Ведь ты же так отважен, Дэмьен! Если ты сдашься… Что я смогу один?»
— С тобой все в порядке? — тихо спросил священник.
Сензи посмотрел ему в глаза. Ему удалось небрежно пожать плечами:
— Конечно!
— До захода солнца еще часа два. К этому времени нам надо успеть добраться до Леса. Он не мог обогнать нас намного. Если мы нападем на след…
— А если нет?
Дэмьен вонзил нож в следующее древко. Прут с треском распался на две почти равные половинки.
— Тогда мне придется пустить в ход магию, — тихо сказал он. — Что же еще?
Мордрет. Шахтерский город, город, охваченный «золотой лихорадкой», лагерь трапперов… Он соединял в себе худшие черты этих видов поселений, но был начисто лишен их лучших сторон. Это был всего лишь перевалочный пункт, который сумел превратиться в постоянное поселение исключительно благодаря тому, что располагался на берегу моря, и море нуждалось в его вонючих барах, гостиницах, похожих на мышеловки, и дешевых увеселительных заведениях, так же как и в дешевой рабочей силе, которой Мордрет был особенно богат. И даже если обитатели Мордрета где-то в глубине души питали любовь к красоте, по самому городу этого было не заметно. Здесь преобладали всевозможные оттенки серого: мутно-серая вода, серая грязь на улицах, серый камень домов. Единственные яркие пятна — несколько аляповатых вывесок, потрепанные вымпела на мачтах да крикливые тряпки шлюх, что торчат в окнах борделей, заманивая посетителей.
Дэмьен с Сензи не задерживаясь миновали грязные улицы. Кони, казалось, не меньше хозяев торопились выбраться из этого городишки. В нем чувствовалось что-то от ловушки — создавалось такое впечатление, что если застрянешь здесь надолго, то потом никогда уже не выберешься. К тому времени, как они добрались до окраин этой вонючей дыры, Сензи аж трясло — и не от холода.
— Ты действительно хочешь оставить наши припасы здесь? — спросил он.
Дэмьен мрачно покачал головой, но ничего не ответил. За городом потянулась унылая равнина, где не росло ничего, кроме увядшей травы, — лишнее напоминание о том, как близка зима. Почва под копытами звенела от мороза.
— Как славно, — заметил Дэмьен. — В другое время здесь небось болото.
Сензи начал наконец понимать, почему он никогда не путешествовал. Только через несколько миль им повстречались первые признаки того, что здесь когда-то ступала нога человека. Обрывок тряпки на кочке. Обломки деревянного ящика. Круг, выложенный обугленными камнями, а рядом — почти свежие следы стоянки. Дэмьен мельком взглянул на них и проехал мимо: тот, за кем они гонятся, не станет разбивать лагерь.
Они скакали без передыху. Солнце клонилось к западу и уже начинало окрашиваться в закатные цвета. Равнину залил зеленовато-желтый предгрозовой свет. Так даже стало легче заметить все, что лежало на земле: каждый бугорок отбрасывал четкую черную тень. Они перевалили через вершину невысокого холма, потом еще одного. И еще. Невысокие сопки постепенно превращались в настоящие холмы — предгорья большого хребта. Как далеко они забрались?
Сензи внимательно приглядывался к местам, по которым они проезжали, и боролся с наступающим ночным холодом. Боль в боку усиливалась. Каждый раз, как конь неосторожно встряхивал его, бок словно пронзало огненной стрелой. Сензи пытался не обращать на это внимания, пытался преодолеть подступающую слабость и головокружение, разогнать серый туман, который потихоньку затягивал поле зрения. Они не могли позволить себе останавливаться. Ведь это значило потерять Сиани! «Тратить сейчас время на исцеление — все равно что бросить ее на произвол судьбы!» — твердил он себе. И упрямо ехал вперед, судорожно цепляясь за луку седла.
В конце концов они добрались до цели путешествия. Дэмьен ехал впереди. Поднявшись на вершину особенно высокого холма, он резко натянул поводья. Сенэи, поравнявшись с ним, сделал то же. Запасная лошадь тревожно всхрапнула и попыталась шарахнуться прочь, но кони под седлом были хорошо вышколены и остались на месте. Третью рванули за повод, и она успокоилась.
Вот он, Лес!
Линию деревьев как будто кто-то четко ограничил. Они стояли стеной черных, коричневых и серых стволов, поднимающихся из замерзшей почвы, заваленной сучьями и пожухлой листвой. Лес. Отсюда, с холма, было видно довольно далеко. Вершины уходили до самых гор на горизонте. Лес тянулся на много-много миль — густая мешанина полуголых вершин и лиан-паразитов, оплетавших ветви, расстилалась, словно огромное гнилое одеяло. Среди голых сучьев то тут, то там виднелись вечнозеленые растения — темно-зеленые пятна, прорывающиеся к свету. Сейчас все это заливал желто-зеленый свет ранних сумерек, и деревья выделялись четко, словно вылепленные из единого куска вместе с горами, долинами и реками, текущими с гор.
Это бросалось в глаза прежде всего. Некоторое время они ни на что более не обращали внимания. Пока не насытились этим зрелищем и посмотрели вниз, в долину.
В долине были люди.
Они стояли лагерем на самой опушке Леса, где почва была такой скудной, что на ней не росло ничего, кроме травы и жиденького кустарника. Лагерь выглядел суровым и убогим, только чтобы выжить, без всяких удобств. Снизу несло резким аммиачным запахом, словно какая-то тварь обрызгала все палатки мочой, метя свою территорию. Имелось там и несколько хижин грубой постройки, которые выглядели так, словно задумывались в качестве сараев при какой-то усадьбе, но в основном поселок состоял из недолговечных матерчатых палаток. Виднелись деревянные рамы с натянутыми для просушки звериными шкурами, несколько костров, на которых готовилась пища. И — люди. Они толпились у подножия холма, словно нарочно собрались, чтобы приветствовать путников — или, скорее, бросить им вызов. Дэмьен обернулся к Сензи, видимо, собираясь выдать инструкции, но внезапно задержал взгляд, озабоченно прищурясь.
— Тебе что, плохо?
— Жив пока что, — отозвался Сензи и с трудом пожал плечами. Он не сказал больше ничего, но Дэмьен прекрасно понял, что Сензи имеет в виду: не «Переживу», а «Я понимаю, что сейчас важнее всего найти Сиани. Вперед. Не останавливайся из-за меня».
Дэмьен коротко кивнул в знак одобрения и начал спускаться с холма. Он не стал браться за меч, но Сензи по опыту знал, что, если оружие понадобится, Дэмьен сумеет выхватить его в мгновение ока. Сензи позавидовал воинскому искусству священника. Если у подножия холма их ждет битва, его, Сензи, пришибут прежде, чем он успеет и пальцем пошевелить.
«Впрочем, какая битва? — поправился он. — Нас двое, а их вон сколько. Это называлось бы не битва, а убийство».
Толпа сплотилась. Путники придержали коней и наконец остановились у самого подножия холма. Все местные были мужчины, в основном крепкие парни моложе тридцати, в простой рабочей одежде. На лицах у них вполне ясно читалось: «Нам не нужны чужаки, и мы не собираемся отвечать на любые расспросы. Объясняйте, зачем явились, либо проваливайте».
Дэмьен привстал на стременах. Сензи заметил, как насторожилась толпа.
— Мы ищем одного человека, — объявил священник. Его голос звучал звонко и отчетливо в сухом осеннем воздухе — мощный, уверенный голос проповедника. — Он должен был проехать здесь сегодня, незадолго до рассвета — высокий мужчина и с ним раненая женщина.
Дэмьен оглядел череду лиц. На них не отражалось ни вражды, ни сочувствия — лишь холодное равнодушие.
— Мы хорошо заплатим за любые сведения, — добавил он.
В ответ раздался ропот. Во взглядах, обращенных на них, появилась откровенная злоба. Один, правда, ответил:
— Ну, видели мы такого. Это был Владыка Леса. Пролетел как огонь — не трожь его! И мы на него не глядели и ни о чем не спрашивали. Правило такое, ясно? — В голосе прозвучала неприкрытая вражда.
Дэмьен посмотрел в сторону говорившего:
— А женщина с ним была?
Люди переглянулись — явно решали, стоит ли отвечать.
— Похоже, была, — подтвердил наконец один.
— Он вез ее переброшенной через седло?
— Верно, — кивнул другой. — Я видел.
Человек, стоявший ближе всех к Дэмьену, попытался положить руку на спину его лошади, но обученное животное отпрянуло назад.
— Видишь ли, — сообщил он Дэмьену, — мы никогда не вмешиваемся в такие дела, это пахнет смертью.
— Вмешиваться буду я, — заверил священник. — Куда он поскакал?
— Послушайте, — начал другой мужчина, выдвигаясь из толпы. Средних лет, сереброволосый, с темной обветренной кожей и мозолистыми руками рабочего. — Три-четыре раза в год Его слуги проносятся мимо, как вчера. И сразу же по их следам несется погоня: отцы, братья, мужья, любимые. Почти всегда они едут с только что купленными мечами, искренне полагая, что именно сейчас и только сейчас Охотник получит что ему причитается. — Прищурившись, сереброволосый смотрел на Дэмьена: — Ты что, не понимаешь? Такие же люди, как и вы, и задают те же вопросы, что и вы. Вооруженные до зубов и готовые на все. Так они считают. Они въезжали в Лес с проклятиями на устах… и никогда больше не возвращались. Никогда. За годы, проведенные здесь, я повидал достаточно скрывшихся в Лесу, но никто еще не вернулся обратно.
Дэмьен посмотрел на Сензи, и в его взгляде мелькнул холод, какого не было раньше. Казалось, ему в голову пришла какая-то ужасная мысль. Мгновение спустя парень понял, о чем подумал священник, и руки его непроизвольно стиснули поводья, а сердце сжалось в груди. Сиани — дичь? Такая возможность не приходила им в голову. Но если она жива и находится во власти Охотника…
— Куда он направился? — прорычал Дэмьен, повернувшись к человеку с серебряными волосами. — Вы наверняка знаете, где он живет. Как туда добраться?
Мужчина глядел на него как на сумасшедшего, хотя, может, отчасти это и было правдой. А потом тихо сказал:
— В самом сердце Леса стоит замок. Говорят, он из черного обсидиана. Он скрывается среди теней, и увидеть его невозможно — разве что Он сам захочет, чтобы вы его увидали. Там он, Охотник, и живет. Он почти никогда не выходит оттуда, кроме как на охоту. Ее повезли туда.
Дэмьен оглядел толпу:
— Кто из вас там был?
— Никто, — фыркнул сереброволосый. — Никто никогда не возвращался оттуда, чтобы рассказать об этом месте. Вы что, не поняли? Если ищете Охотника — не важно, по какой причине, — вы никогда не вернетесь. Ни с женщиной, ни без женщины.
— Охотник не знает жалости, — пробормотал кто-то еще, а другой добавил:
— Откажитесь от своей затеи.
— Пусть Охотник подавится своим Лесом! — разозлился Дэмьен. — Как добраться до черного замка?
Все замерли от столь неслыханного богохульства. Наконец сереброволосый промолвил:
— Все дороги ведут к замку Охотника. Поезжайте в Лес как можно глубже, и когда сгустятся тени, вы доберетесь к нему. Увидите вы его или нет, это уже другое дело. Но обратной дороги нет, — в последний раз предупредил он. — Не по всяким тропам можно ходить живым людям.
Дэмьен посмотрел в сторону Леса. Между деревьев змеилась тропинка, словно след огромного червя. Внезапно из-за поворота выехали двое всадников и направились к своим товарищам.
— Так все-таки кто-то возвращается! — в негодовании вскричал Дэмьен.
— Не всегда, — буркнул кто-то рядом.
Священник услышал приглушенные проклятия. Суровый мужчина в черной шерстяной куртке хрипло обронил:
— Там есть ради чего рискнуть. Такие травы больше нигде не растут, к радости знахарей, а животные мутируют так быстро, что у следующего поколения уже другой мех. Здесь водятся белые волки, принадлежащие лично Охотнику. Если вы добудете достаточно, чтобы пошить из шкур шубу, я могу показать покупателя, который отвалит кругленькую сумму за товар. Да, мы идем на риск. Но мы знаем правила. Делай все, что угодно, днем… но если ты остался в Лесу на ночь, ты — Его добыча. Точка. Поэтому мы делаем все быстро и чисто. Оставляй чистый след, а перед закатом убирайся. — Он нервно взглянул в сторону Леса и содрогнулся. — Но не так это легко, как кажется. Когда ты не видишь солнца, когда с твоим сознанием играют дурные шутки…
— Ладно, — оборвал его Дэмьен. Он услышал уже достаточно. Достав небольшой кошелек, он огляделся и бросил его сереброволосому. Тот не стал ни ловить его, ни подбирать.
— Забери деньги, — отказался он от вознаграждения. — Одно дело — поболтать об Охотнике, и совсем другое — продавать Его тайны за деньги. — Он оглянулся на опушку Леса и горько добавил: — Он часто напоминает нам об этом различии.
— Как пожелаете, — хмыкнул Дэмьен, но деньги не взял, а лишь тронул лошадь с места. Сензи хотел последовать за ним, но ноги отказались ему служить, да и руки странно онемели.
— Дэмьен… — Боль в боку пульсировала в такт с ритмом сердца. — Я не могу…
Священник повернулся в седле и окинул долгим взглядом своего товарища. Сензи мог представить, о чем он думает: «Слабак. Горожанин. Никогда не получал серьезных ран, теперь вот страдает. Но здесь нельзя Исцелить, не отдав душу Лесу. А если мы остановимся хотя бы на час, это может стоить Сиани жизни».
— Со мной все в порядке, — еле выдавил из себя Сензи. Дэмьен продолжал смотреть, и он добавил: — Правда!
Минуту помедлив, священник кивнул. Он развернулся к Лесу и тронул своего коня. Стиснув зубы, Сензи все-таки заставил свое тело повиноваться. Его лошадь медленно последовала за конем Дэмьена. А третья затрусила рядом.
«Ты в порядке, — твердил он себе. — И все будет хорошо. В любом случае, все зависит от силы воли. Ты не можешь позволить себе болеть, поэтому ты выздоровеешь. Идет?»
Тем не менее ему остро не хватало целебного воздействия Фэа. И впервые он понял, что значит обходиться без такой помощи.

23

Теперь их было семеро, и они расположились на северном склоне Моргота, с ненавистью разглядывая побережье напротив. Один из них был ранен. Трое мертвы. Из тех, кто побывал в Джаггернауте, остался один. И теперь он был вожаком, так как только он проходил здесь раньше.
— Среди них есть колдун, — зло прошептал один.
— Они все колдуны, — поправил вожак.
— Ты понимаешь, о чем я. Эта…
— Эта сука с равнины, — перебил второй. — Если бы она не вмешалась…
— Тебе надо было убить ту женщину еще в Джаггернауте, — заявил один из новичков. — И тогда бы этого не случилось. Ничего бы не случилось.
— Верно, — тихо подтвердил вожак. — Я тоже так считаю.
— Тогда почему ты этого не сделал?
— У меня был другой приказ, — просто ответил он.
— А это была та самая женщина? — вопрошал новичок. — Ты точно уверен?
— Да, точно. Внешность изменилась, но ее мысли на вкус такие же. — Он облизнулся от воспоминаний. — Отличная штука, эти людские души.
Они напряженно всматривались куда-то за Мордрет, в сторону Леса.
— Мы пойдем за ними? — тревожно спросил первый.
— Не стоит, — прошептал второй. — Они вернутся. Они должны вернуться. И тогда мы убьем их.
— А если эта равнинная сука опять вмешается?
Первый злобно зашипел, второй сжал кулаки, как будто готовясь к драке.
— Сука с равнин ушла. Она не пошла в Лес. Я видел, как она направилась в земли ракхов. Теперь она, должно быть, за Завесой. Я говорю… мы расправимся с людьми, когда они выберутся из Леса. А потом убьем и равнинную женщину, позже, когда будем возвращаться мимо ее лагеря. — И добавил голодным шепотом: — Она будет хорошей пищей на долгом пути домой.

24

Перед тем как въехать под деревья, Дэмьен приказал Сензи остановиться. У каждого из них был с собой разобранный арбалет. Дэмьен отцепил свой от седла и знаком приказал Сензи сделать то же самое.
Священник быстро и умело собрал механизм. Арбалет Сензи был новым, блестящим, купленным перед самой поездкой. Оружие Дэмьена, старого образца, утяжеленное в рукояти, красноречиво свидетельствовало о частом применении и не только для защиты.
— Ты когда-нибудь имел дело с таким оружием? — спросил он Сензи.
— Только в тире, — извиняющимся тоном ответил тот, будто при своем городском воспитании он мог практиковаться на живых мишенях.
— Только теория. Это оружие будет потяжелее. — Дэмьен подъехал поближе, для уточнения некоторых деталей. — Он заряжается двумя стрелами. Держи арбалет заряженным все время, так безопаснее, и постоянно проверяй, взведен ли он.
Священник понаблюдал, как Сензи поднял приклад на уровень глаз, придерживая ложе левой рукой.
— Попробуй попасть вон в то дерево.
Сензи тщательно прицелился и спустил курок. Верхняя стрела со щелчком вылетела с ложа. Просвистев всего в дюйме от темного ствола, она исчезла во мраке Леса.
— Сойдет, — проворчал Дэмьен. — Найдем время потренироваться, когда выберемся отсюда.
«Не если , а когда », — отметил про себя Сензи. Он не разделял подобной уверенности.
— На конце ложа имеется штык, а приклад окован медью. Если кто-то подберется к тебе слишком близко, бей как дубиной и не пробуй перезарядить, на это уходит много времени. — Он взял у Сензи арбалет и снова взвел его. Механизм натяжения протестующе заскрипел. — А еще у нас есть кое-что особенное… — Он достал из колчана новую стрелу. — Только посмотри!
Древко светилось приглушенным светом, который был бы незаметен при дневном освещении. Но в сумраке Леса вокруг разливалось слабое сияние. Один Бог знает, что ждет их во тьме, но свечение Огня было вполне различимым. Оно просачивалось сквозь дерево и восковое покрытие, вырываясь из плена.
— Боги Эрны! — прошептал Сензи.
— Это Церковный Огонь, служащий целям Церкви. — Дэмьен вложил две стрелы в гнездо. — Пожалуйста, не поминай других богов, когда возьмешься за оружие.
Сензи хотел улыбнуться, но вдруг понял, что Дэмьен говорил очень серьезно. Он кивнул и потянулся за арбалетом. Он показался ужасно тяжелым, тяжелее, чем в день покупки. Неужели силы теряются так быстро…
— Ладно, — мрачно кивнул Дэмьен. — Теперь слушай. Увидишь Тарранта — стреляй. Не спрашивая, не разговаривая. Ясно?
— А куда его можно убить?
— Целься в сердце. Это наверняка, а остальные места оставь мне. — Он осмотрел Сензи. — Готов?
Подмастерье не был готов, да и не мог быть, но кивнул. Единственное, что он мог ответить.
В последний раз бросив хмурый взгляд на садившееся солнце — наполовину уже скрывшееся за линией горизонта, — Дэмьен направил своего коня по узкой тропе, и они вошли под сень деревьев.
Ночь без промедления накрыла их. Плотная стена стволов с густо переплетенными ветвями смыкалась над головой в непроницаемую завесу, сквозь которую не мог пробиться ни один лучик света. Уже через несколько сотен ярдов тропинка терялась в непроницаемых тенях. Сензи оглянулся назад и увидел только карминное зарево заката в том месте, где дорога выходила из Леса. Но даже это светлое пятнышко дрожало, как если бы он смотрел сквозь поток воды или рифленое стекло. И хотя он еще мог различить начало пути, ему приходилось делать усилие, чтобы разглядеть его. Сензи подумал, что теперь они потеряли последнюю возможность вернуться. Останется ли эта тропа на месте, если они решат повернуть?
— Темное Фэа, — пробормотал Дэмьен. — Ну да, разумеется.
— Что это значит?
Дэмьен указал на деревья вокруг, путаницу ветвей над головой.
— Сюда никогда не проникали солнечные лучи, — прошептал он. — Понимаешь, что это значит? Ты когда-нибудь видел, как распространяется темное Фэа истинной ночью, как быстро оно набирает силу? Яростное, непостоянное, вызывающее самое темное в человеке. Но здесь… Представь это место летом, когда ветки покрываются плотной листвой… Боже мой! Утром и даже в полдень… свет никогда не касался этой земли. Здесь живет темное Фэа, безразличное к солнечному свету, и чем дальше, тем оно сильнее…
— Дэмьен…
Священник обернулся к Сензи, его конь сбавил шаг.
— Если сюда никогда не заглядывает солнце, — медленно начал Сензи, — даже если совсем чуть-чуть, тогда…
Дэмьен сжал поводья и выругался.
— Значит, Таррант не останавливался, — закончил он. — Черт бы его побрал! Мы могли бы и догадаться.
Он достал из сумочки хрустальный фиал, подаренный Патриархом. В сумраке Леса он засиял не хуже звезды.
— По крайней мере, у нас есть свет, — мрачно заявил священник, подвешивая флакон к своему седлу. — И Охотнику это не понравится. А это уже кое-что.
Но голос его был далек от уверенности. Думал ли он о том же, что и Сензи, — что за этот потерянный день Таррант уже доставил Сиани к Охотнику?
Они продолжали путь. С такой поспешностью, как никогда раньше, когда Си еще была с ними. Свет Огня выхватывал из тьмы все повороты дороги, копыта лошадей дробно стучали по земле, скакуны инстинктивно избегали неровностей тропы. Без сомнения, Лес изобиловал неведомыми опасностями, но необходимость найти Сиани как можно скорее, наверстать упущенное время, заставляла пренебречь любой угрозой.
Сензи остро не хватало Зрения. Он хотел увидеть эту дорогу такой, какой она была в действительности: черную землю, оплетенную фиолетовыми потоками ночного Фэа, упругие отростки голодной силы, которые тянутся к копытам лошадей, как призрачные пальцы… и скручиваются, горят, втягиваются назад, соприкоснувшись с мощью Огня. Или собираются в тайном месте, готовясь отразить приближающуюся опасность. Возможно, где-то неподалеку незримые страхи Сензи уже собирали темное Фэа в кулак, придавая форму тому, что никогда формы не имело. Какая древняя сила таилась здесь, какая ощутимая и смертельная! А он все еще медлил выйти с ней на открытый бой. И всего на одно мгновение, — одно короткое мгновение — ключ Познания начал срываться с его губ. Он уже ощутил привкус слов… и загнал их обратно, заставил себя замолчать. Там, в Кали, его едва не унесли потоки, а здесь, в самом Лесу, смерть настигнет его прежде, чем он поймет, чем будет нанесен удар. И даже если это даст ему возможность познать такую силу — на одно мгновение, — сейчас он должен думать прежде всего о Сиани. Он мучительно желал погрузиться в черное солнце, пить эту силу, но сейчас она выступала против него.
Тропинка постепенно зарастала, уже почти ничем не походя на ту дорогу, которой они въехали в Лес. Огонь по-прежнему освещал им путь, но несмотря на отсутствие видимой угрозы, Сензи ощутил легкое покалывание в затылке, как будто кто-то или что-то незримо наблюдало за ними. Оглядываясь же, парень видел лишь темноту. Однако с каждым шагом ощущение крепло. Это было даже не наблюдение , но враждебное выжидание .
Как-то машинально он пробормотал ключ Познания, и хотя остановился после первой же произнесенной строчки, нескольких слов хватило, чтобы рухнули запоры порожденного страхом Творения. Потоки разбуженного Фэа взметнулись перед его глазами как наводнение, сила удара едва не вышибла Сензи из седла. Он был вынужден защищать свою драгоценную жизнь, потому что потоки атаковали, окутывали его, пытаясь поглотить… И как они были глубоки, как глубоки! Неужели в одном месте могло скопиться столько силы? Он попытался крикнуть — в панике, предупреждая, стремясь остановить Познание, но потоки были слишком сильны, слишком близки. На краткое мгновение ему удалось сосредоточиться на ближайшей волне Фэа, и волна отступила, растаяла. Но на ее месте поднялась новая, жадная и неуправляемая, неистовая, как ветер, мощная, как начинающийся вихрь торнадо…
Он все-таки смог закричать. Дэмьен обернулся, вытянув руку, сжимающую арбалет, готовый стрелять. И что-то черное метнулось к нему из тени деревьев. Он, должно быть, что-то услышал или увидел отражение твари в расширенных зрачках Сензи, потому что успел повернуться точно в тот миг, когда к нему потянулись длинные лапы. И разрядил арбалет, стреляя в упор. Пораженная первобытной яростью Дэмьена и тут же сметенная ударом арбалетной стрелы в морду, тварь скользнула лапами по шее лошади, седлу и закружилась, завертелась в круговороте Фэа…
— Там еще! — прохрипел Сензи.
Его голос потерялся в реве потоков. Он молился, чтобы Дэмьен услышал его. Раненая тварь корчилась у самых копыт коня Сензи, и он добил ее, чтобы оборвать эти конвульсии, и Огонь завершил ее мучения.
— Другие! — выдавил он. Борясь с напором потоков, он поднял руку. Показать. Подмастерье в отчаянии шептал ключ Невидимости, поднимая свой арбалет, мучительно отыскивая силы удержать его и спустить курок.
Он приготовился к защите. И вовремя.
Они надвигались из Леса, молчаливые и непроницаемые, как сама Тьма. Их души изнывали от голода и ненависти, аккордом смерти пронизывая потоки Фэа, и кровь стыла у Сензи в жилах. Он прижал ложе арбалета к плечу, моля небо дать ему силы выстрелить. Твари подбирались со всех сторон, и Сензи огляделся, чтобы не пропустить атаку. Дэмьен был за его спиной. А перед ним находились только запасная лошадь, в ужасе мотающая мордой, насколько позволяли поводья, и четыре темные фигуры, с горящими багровыми глазами, задыхающиеся от ненависти. Он прошептал слова Невидимости еще раз, и снова и снова, пока они подходили все ближе и ближе, и он уже мог быть уверен, что не промахнется. Рев потоков на миг утих, и он услышал, как Дэмьен кричит указания. Рука, сжимавшая приклад, слегка дрогнула — от страха или от слабости? — когда он навел прицел первому из чудовищ точно между глаз. И Сензи выстрелил. Он услышал щелчок, с которым вылетела стрела, увидел свет, сорвавшийся с ложа. Раздался глухой удар наконечника о кость, и Огонь взметнулся золотыми искрами, пронизывая свою жертву насквозь. Сензи заставил себя не смотреть, не думать, а только наклонился, чтобы подготовить арбалет к новому выстрелу, прислушался к легкому щелчку, означавшему, что стрела встала на место… и спустил курок. Второй выстрел был не таким метким, как предыдущий, но все же задел одну тварь, которая с воплем скрылась в лесу. Остались двое. Маг-подмастерье полез в карман за следующей парой стрел, но вспомнил, что Дэмьен не советовал перезаряжать — и тут одна из тварей прыгнула. Ее когти впились в бок лошади, багровые глаза горели голодом. Не раздумывая Сензи ткнул штыком в морду чудовища и почувствовал, как лезвие вошло в плоть. На его руки выплеснулась черная ночная кровь. Он с трудом сдержал тошноту. Его лошадь, обезумевшая от боли и страха, встала на дыбы, и несколько мгновений он просто старался удержаться в седле. А когда наконец смог выпрямиться, то увидел, что запасная лошадь оборвала поводья, и огляделся в поисках беглянки.
— Назад! — заревел Дэмьен.
Крик вернул Сензи к реальности, он заставил свою лошадь сделать назад шаг, другой. Совсем рядом двое чудовищ терзали запасную лошадь. Сензи поразился, что его конь все еще подчиняется поводьям, а не скачет сломя голову прочь от ужасного места. Но Эрна дала своим четвероногим детям силы путешествовать в самых опасных частях людских земель, а те, кто поддавался слепому страху, давным-давно вымерли в результате естественного отбора.
А Дэмьен был уже рядом с Сензи. Он вскинул заряженный арбалет, быстро прицелился и выстрелил в ближайшую тварь. Заржавшая лошадь встала на дыбы, едва не подставившись под выстрел, но стрела прошила черное скользкое горло, и одно чудовище упало.
И прежде чем Дэмьен успел выстрелить снова, лошадь взбрыкнула и попала подкованным копытом прямо в голову последнего монстра, отбросив его к ближнему дереву. Страшилище ударилось о ствол с громким хрустом, странно выгнулось, сползло на землю и замерло.
Сензи потянулся было за поводьями освободившейся лошади, но резкая боль в боку скрутила его в седле мучительным спазмом. А несчастное животное снова поднялось на дыбы. Кровь струилась по ее израненным ногам и шее. Она промчалась мимо них, в глубь Леса, неистово хрипя от боли и страха. Сензи крепче вцепился в седло. Боль огнем разливалась по венам, мир медленно плыл перед глазами… но зато потоки снова стали невидимыми. Теперь они были бессильны повлиять на него. И слава богам за это.
— С тобой все в порядке? — прошептал Дэмьен.
Сензи попытался выдавить хоть слово, но вдруг чуть западнее того места, где они находились, ночь пронзил предсмертный визг лошади.
Дэмьен молча перезарядил оба арбалета. Штык и ложе оружия Сензи были покрыты темными кровавыми полосами, но он даже не посмотрел на них. Кивнув в сторону стихшего ржания, он направил своего коня к западу. Арбалет он положил на плечо. Сензи двинулся за ним, гадая, будет ли тропа на том же месте, когда они вернутся, и как долго им придется ее искать.
Примерно ярдов через сто Огонь осветил упавшую лошадь. Тяжелый стальной капкан подрубил ей ноги — рассек плоть и раздробил кости. Животное пыталось освободиться, теряя последние силы и кровь. Дэмьен проклял трапперов и уже шагнул к лошади, но Сензи остановил священника, слегка коснувшись прикладом его плеча.
Из-под земли начали выползать какие-то существа, темные, скользкие, похожие на червей. Их привлекла лошадиная кровь, стук ее сердца, ее визг. Они ползли на пиршество. Мерзкие черные черви, толщиной с мужскую руку, с кругом острых белых зубов впереди. Окружив теплую плоть шевелящимся кольцом, они начали ввинчиваться в нее, стараясь добраться до нежных внутренних органов.
Сензи снова скрутило, и на этот раз он не смог сдержаться. Он нагнулся, и его вырвало на дорогу. Когда он поднял голову, Дэмьен целился в погибающую лошадь. Такого мрачного выражения на его лице Сензи еще никогда не видел. Священник выждал, пока обессиленная лошадь не замерла, и выстрелил. Стрела попала ей в шею, лошадь вздрогнула, и древко обломилось. Из развороченной шеи хлынули волны крови.
— Сонная артерия, — пояснил Дэмьен. — Быстрая смерть. — Он отер с лица кровавые брызги. — Эта лошадь везла только снаряжение, так? Ничего жизненно важного, из-за чего стоит рискнуть?
— Да, — ответил Сензи хриплым, срывающимся шепотом. — Ничего особенного.
— Ладно.
Стоны лошади замирали, раздавалось лишь бульканье крови. Дэмьен повернул своего коня обратно, сжав окровавленные поводья.
— Давай убираться к чертям отсюда.
Не слезая с седел, они кое-как обработали свои раны и постарались сделать все, что возможно, для животных. Дэмьен предположил, что червей привлекло тепло живого тела, и в этом случае подкованные копыта коней служили лучшей защитой, чем их собственные сапоги. Поэтому они ехали без остановок, наскоро перебинтовав израненные руки. Сензи ощущал, как по боку ползут теплые струйки, но молчал; у них не было ни времени, ни возможности сделать остановку и осмотреть рану.
Прошло уже двадцать четыре часа. А казалось, миновало много дней, много лет, да вообще все это случилось в другой жизни. Сензи думал о Дэмьене, который постоянно странствовал по таким местам, куда боятся заезжать даже торговцы, смело сражаясь с тварями, которые не могли явиться и в страшном сне… И впервые Сензи понял, что это значило. Избрать такой путь, всегда идти одному, даже без товарища, который прикроет тебе спину или покараулит ночью, пока ты спишь… Он не мог себе этого представить. Не мог понять, почему люди выбирают такую жизнь. Не мог представить себе, что значит придерживаться веры, которая заставляет отправляться в подобные путешествия, даже не задумываясь об опасностях, с которыми предстоит встретиться.
«А ведь их Бог ничего не дает взамен. Ни особой удачливости, ни простых чудес. Ничего, кроме одной-единственной мечты, которая, может, никогда и не исполнится».
Они продолжали путь. Дэмьен всматривался во тьму и, отыскав какие-то понятные ему признаки, объявил, что недалеко, чуть к востоку от дороги, течет река. И объяснил, что это весьма неплохо. Можно не ждать порождений Фэа с этого направления. А когда взойдет солнце, река, если нужно, может послужить хорошим убежищем.
«Если оно вообще когда-нибудь взойдет, — думал Сензи. — Если мы доживем до этого…»
Они скакали так быстро, как могли и насколько позволяла усталость лошадей. Дэмьен строго придерживался этого: потерять лошадей, даже если бы они и нашли Сиани, будет равносильно гибели для всех троих. Огонь у седла священника освещал дорогу далеко впереди, и если бы тропа неожиданно оборвалась или их поджидали порождения Фэа, у путников хватило бы времени остановиться, не попав в западню.
Нервы Дэмьена были на пределе, и когда ему показалось, что впереди обозначилось какое-то движение, то он резко натянул поводья и Сензи едва не налетел на него, избежав столкновения только благодаря своей лошади, которая в точности следовала примеру своей товарки. Бок о бок они застыли на середине тропы, вглядываясь в темноту. Лошади под ними тревожно вздрагивали, помня о когтях тварей, выскочивших из Леса несколько минут — или часов? — назад.
Но вот показавшуюся из-за деревьев фигуру уже можно было разглядеть. Вполне человеческая, немного сгорбленная; Дэмьен поднял арбалет на уровень глаз и прицелился. Когда существо дошло до границы света, очерченной Огнем, стало видно, что оно еле бредет, согнувшись от истощения и, возможно, от боли. Оно сделало еще один шаг навстречу и подняло руку, чтобы прикрыть глаза от света, слишком яркого после непроглядной тьмы Леса.
Сиани!
Сердце Сензи чуть не выпрыгнуло из груди, адреналин наполнил его жилы живительным огнем: от страха за Си, от радости за нее, от того, что она нашлась. Правда, женщина казалась жалкой тенью прежней Сиани, ее верховой костюм превратился в лохмотья. Ее ноги были разбиты в кровь, она стояла, шатаясь от слабости и прикрывая глаза от яркого Огня. Шепот сорвался с ее губ, слишком тихий, чтобы они расслышали. Может, имя, может, молитва. На ее руках виднелись синяки и еще большой кровоподтек на скуле. Казалось, она потеряла половину веса за этот день. Смертельная бледность покрывала ее лицо.
— Слава Богу, — прошептала она. — Я услышала лошадей… — Рыдания сдавили ей горло, она шагнула вперед и упала, ослабевшие ноги отказались ей служить. Слезы бежали по ее лицу. — Дэмьен… Сензи… Мой Бог, я и не верила, что найду вас…
Сензи наконец избавился от шока. С криком радости он спрыгнул с лошади — рана в боку полыхнула огнем, как пронзенная раскаленной сталью, но какое это имело значение? Они нашли ее! Подмастерье бросился к ней на своих слабых ногах, дрожащих и не гнущихся после целого дня в седле…
Что-то просвистело у его уха. Вспышка света — поток Огня — горящий снаряд, оставивший за собой полосу горячего воздуха. Он запнулся, пытаясь сообразить, что это было, чем это могло быть, и тут оно ударило в Сиани. Сияющая стрела попала ей прямо в грудь, точно в сердце. Со страшным воплем женщина вцепилась в древко, но стрела вошла слишком глубоко, и она уже не могла ее выдернуть. Она стояла так близко, что Сензи мог дотронуться до нее. И вдруг ее тело вспыхнуло. Ее приподняло над землей, как горящий сухой листок. Сензи закричал, прикрывая глаза от сияния сжигавшего ее пламени, и упал на колени перед этим погребальным костром. Языки Огня лизнули ветви деревьев над их головами, и на дорогу упали маленькие черные дымящиеся хлопья. И Сензи медленно-медленно начал понимать, что случилось. До него начало доходить, что сделал Дэмьен. И почему.
Огонь понемногу умирал, не оставляя на том месте, где только что стояла Сиани, ни костей, ни следов, только слабый запах серы. Сензи оглянулся на священника. Тот одной рукой держал поводья его лошади, а в другой все еще сжимал приклад арбалета.
— Но как? — прохрипел маг-подмастерье. Он дрожал всем телом. — Как ты догадался?
Священник выглядел чернее тучи, его лицо прорезали морщины. Казалось, за эти несколько часов он постарел на десять лет.
— Она не вышла на свет, — объяснил он. — А Сиани знала, что Огонь означает для нее защиту, и подошла бы к нему, чего бы это ей ни стоило. Она помянула моего, а не своего бога. Она назвала тебя полным именем, никогда раньше она так тебя не называла, по крайней мере при мне. Продолжать?
— Но ты не был уверен! — закричал Сензи. — Ты не мог быть уверен! А если бы ты ошибся?
— Но я не ошибся, не так ли? — Лицо Дэмьена казалось вырезанным из камня, его голос был непререкаем. — Запомни это, Зен. Некоторые порождения Тьмы могут принимать любые формы. Они считывают твои страхи из окружающего тебя Фэа и создают любой подходящий образ, способный пробиться сквозь твою защиту. И у тебя есть только один шанс, чтобы распознать обман, только один шанс, чтобы ответить. Если ты ошибся — или заколебался хотя бы на минуту, — они сделают с тобой все, что угодно. — Он отвернулся, и Сензи подумалось, что это затем, чтобы не видеть, как он дрожит. — По сравнению с тем, что я повидал, смерть в таком случае считается за счастье.
Огонь угасал. Сензи растерянно разглядывал место, где все это произошло, и удары сердца отдавались у него в ушах. Странно, почему ему так жарко? Может, Огонь настолько обострил его восприятие, что ему казалось, будто что-то внутри продолжает гореть? Он чувствовал себя поверженным. Ему хотелось крикнуть: «Я не выдержу! У меня нет сил! Как я мог сделать такое, я же хочу спасти ее!»
Дэмьен молчал, давая Сензи время прийти в себя. Вдруг он весь подобрался. И тихим, но твердым голосом приказал:
— Садись на лошадь. Быстро.
Сензи оглянулся и увидел, что Дэмьен перезаряжает арбалет. Священник смотрел на запад, его взгляд был прикован к какой-то точке вдалеке.
— Садись! — прошипел он.
Дрожащий Сензи послушался. Когда он забирался на лошадь, бок пронзила острейшая боль. «Если я слезу еще раз, залезть обратно уже не смогу». От этой мысли ему стало спокойнее. Нехороший покой, знание того, что все страхи, все сражения могут остаться позади.
Он взял поводья у Дэмьена и проследил за его взглядом, вперед и влево от дороги. В темноте мигнули два огонька, горевшие приблизительно в ярде от земли. Алые, как кровь.
— Поехали, — буркнул Дэмьен.
И они снова тронулись в путь. Сперва медленно, присматриваясь к огонькам. Все быстрее и быстрее, когда заметили, что красные точки преследуют их. Вскоре к первым огонькам присоединилась еще пара, потом еще.
«Это глаза, — думал Сензи, — глаза, в которых отражается свет Огня. Да помогут нам боги!»
Они пустились в галоп.
Глаза не отставали.
Их становилось все больше и больше, не сосчитать. Они сияли настоящими звездами во тьме, когда хозяева их смотрели на добычу, или на миг пропадали из виду, когда твари оглядывались или задирали морды вверх. Чем бы эти существа ни являлись, они были быстры и неутомимы. Скача во весь опор, беглецы не могли оторваться от них, Сензи услышал вырвавшееся у Дэмьена ругательство. Он знал, что нельзя долго гнать лошадей с такой скоростью. Но как бы быстро они ни мчались, сияющие глаза не отставали от них ни на шаг.
Наконец Дэмьен придержал коня. Лошадь Сензи тоже замедлила бег. Она вся покрылась потом и дрожала, как от холода. Он вдруг до конца осознал, насколько важны для них лошади. Ведь даже если они доберутся до замка и спасут Сиани, им еще предстоит обратный путь. «А пешие мы не продержимся и часа».
Дэмьен поднял арбалет и тут же выдохнул:
— Черт возьми!
— Что?
— Они держатся за пределами выстрела. Точка в точку. Дьявол! Либо им чертовски везет… — Он опустил оружие. — Либо у них уже есть опыт.
— Или они разумны, — прошептал Сензи. Помолчав, добавил: — Будем надеяться, что нет.
Что-то выпрыгнуло на дорогу.
С первого взгляда это существо выглядело как волк — довольно необычный огромный волк, с белым мехом и горящими красными глазами. Но приглядевшись, можно было заметить различия. Лапы больше походили на человеческие руки, челюсти были шире и мощнее, чем у любого волка. Да и весь его вид говорил не столько о голоде, сколько о сильной ненависти, отнюдь не звериной.
Волк вышел на середину тропы и остановился, как бы бросая вызов.
Дэмьен рванул поводья, и его конь, послушный каждому движению хозяина, взял с места в галоп. Вопреки желанию Сензи последовал за ним. Священник несся прямо на волколака, как будто желая сравнять его с землей. В ответ тот только низко зарычал и раздвинул губы в насмешливой, почти человеческой ухмылке.
Когда Дэмьен уже почти поравнялся с волком, его конь резко взял вправо от тропы. Они помчались по направлению к реке, и лошадям приходилось продираться сквозь плотные, едва ли проходимые заросли. Конь Дэмьена оступился, но смог удержаться на ногах. Проскакав какое-то время вдоль реки, они снова забрали к западу. Сензи сообразил, что священник надеется сделать круг, обогнуть стаю и снова выбраться на тропу. Но когда они решительно повернули на запад, то увидели поджидающие их красные огоньки. Зверюги рассчитали расстояние так точно, как будто договорились с беглецами встретиться именно в этом месте.
«Они загоняют нас», — в отчаянии подумал Сензи. Вероятно, та же мысль пришла в голову и Дэмьену; священник выхватил меч из ножен и приготовился прорываться через строй. Сензи прижал к груди арбалет и забормотал слова молитвы, гадая, молится ли сейчас Дэмьен и надеется ли он, что ему ответят, или молитва просто помогает ему сконцентрироваться.
Они вырвались на тропу. Их ожидала по меньшей мере дюжина волков, глаза их жарко горели, каждый из них мог одним ударом сбить наземь и человека, и лошадь.
И тут Дэмьен резко остановил коня и знаком приказал Сензи сделать то же. Удивленный подмастерье повиновался.
Посреди дороги, прямо перед ними, стоял человек.
Он был худой и долговязый, с волосами такого же белого оттенка, как и шкуры волков, даже кожа его казалась бесцветной. Его алые глаза пылали, зажженные светом Огня, как рубины. Под тонкой, почти прозрачной кожей незнакомца пульсировали вены и голубоватые артерии, охватывающие его белое шелковистое горло. На нем были белая рубашка и безрукавка, белые лосины и белые кожаные сапоги. Как будто, будучи сам альбиносом, он носил одежду из шкур зверей, страдающих подобным же недугом.
Он улыбнулся, показав острые зубы. Один из волков подошел к нему и скрестил лапы, словно в ожидании.
«Слишком много, — думал Сензи, — нам с ними не справиться».
Дэмьен, казалось, подумал о том же. Он не спрятал меч в ножны, но опустил его. Другой рукой он полез в карман и достал оттуда золотой диск.
Мужчина ухмыльнулся по-звериному. Когда он заговорил, в его голосе звучали отчасти шипение, отчасти смех.
— Вы призваны, чтобы стать слугами Охотника?
— Мы ищем одного из его слуг.
— А ты смелый, человек солнца. Или глупый. Или и то, и другое. — Он поморщился, глядя на Огонь. — Убери это.
Дэмьен помедлил, а потом приказал:
— Зажги факел.
Сензи не сразу понял, что это сказано ему. Он поискал в одном из притороченных тюков факел и спички. Нашел и зажег. При этом его руки, а заодно и пламя факела, отвратительно дрожали.
Дэмьен снял хрустальный фиал с пояса и повесил на шею, под рубашку. Свет Огня померк, и все озарилось дрожащим оранжевым естественным пламенем.
— Вот так-то лучше. А то все глаза спалишь.
Еще несколько волков вышли на дорогу. Сензи чувствовал, как дрожит его лошадь от столь близкой опасности.
— Я ищу Джеральда Тарранта, — заявил Дэмьен.
— Ладно. Он знает об этом.
— Вы знаете, где он сейчас?
Альбинос пожал плечами:
— В замке. В замке Охотника. Там он и живет.
— А женщина с ним?
Рубиновые глаза зло полыхнули.
— Я не слежу за женщинами Охотника.
Дэмьен подобрался, в какое-то мгновение Сензи показалось, что он сейчас бросится на этого человека. Он покосился на пару десятков окруживших их тварей и преисполнился отчаянием. «Готовься к смерти», — подумал он и крепче сжал арбалет.
Но Дэмьен не напал. Он только холодно произнес:
— Ты проведешь нас к нему.
В глазах альбиноса что-то блеснуло. Раздражение? Злость? Один из белых волков зарычал, но тут человек ответил голосом мягким, как шелк:
— За этим я и пришел.
Он посмотрел на юг, где уже в нескольких шагах дорога тонула во мраке. На мгновение показалось, что глаза его сияют не отраженным, а своим собственным алым светом. Он что-то прошептал, не обращаясь ни к кому — заклятие? — и замер в ожидании. Спустя минуту послышалась ритмичная, знакомая дробь. Стук копыт? Сензи хотелось посмотреть на выражение лица Дэмьена. Но священник не оглядывался, не спуская глаз с белого колдуна. И когда в круг света ворвалась лошадь, он не обернулся. Даже услышав сдавленный вскрик Сензи, он лишь презрительно дернул плечом.
Это была их лошадь, та, которую Дэмьен лично добил. Мертвая она стала какой-то бесцветной. Там, где раньше текла красная кровь, теперь пролегли голубые полосы. Ее глаза были пустые, безответные, глядящие в никуда. А из ее брюха…
Сензи смог подавить приступ рвоты только потому, что желудок давно изверг все, что в нем было. Или у него уже не осталось сил на спазмы.
Из лошадиного брюха свешивались хвосты червеподобных существ, въевшихся в плоть животного до самого хребта.
Альбинос вскочил на призрачную лошадь. Один из червей обвился вокруг его лодыжки, но внезапно отпрянул, как от огня. Через мгновение он содрогнулся и безвольно отпал. Всадник усмехнулся.
— Если вас не удалось пригнать, вас приведут, — прошипел он. — Не так ли? — Он тронул каблуками своего кошмарного скакуна, держась одной рукой за бесцветную гриву. — За мной! — И он мягко рассмеялся, шелково, неприязненно. — Надеюсь, Охотник ждет вас.

25

«Я убью его», — думал Дэмьен.
Он имел в виду не столько какого-то конкретного врага, сколько то, что ему хотелось убить — хоть кого-нибудь. Охотника так Охотника. Любезно наглый Джеральд Таррант тоже сойдет. Сгодится даже этот бледный прихвостень Охотника. Единственное, в чем сомневался священник, это сможет ли он вторично убить ту же самую лошадь, если потребуется спешить противника.
Его ярость сдерживала лишь одна-единственная мысль: «Сиани!» Это имя звучало у него в душе с необыкновенной силой. Она еще жива. Он чувствовал это. И если он поддастся своей ярости, из-за этого Сиани подвергнется новым мучениям… Нет! Сама мысль об этом была невыносима. Будь он один, он бы рискнул. Видит Бог, его меч выручал его и в худших переделках! Но теперь на его ответственности были другие. Он отвечал за их безопасность. Это было непривычно и временами тяготило не хуже кандалов. Будь он один — все решилось бы куда проще.
«И все же будь честным, приятель. Если бы не они, ты бы здесь вообще не очутился».
Он обернулся и посмотрел на Сензи, который ехал чуть позади. Лицо парня горело — его явно трясла лихорадка — и синяк на лбу отливал лиловым в свете факела. Рука подмастерья, сжимавшая поводья, дрожала — не столько от страха, сколько от усталости. Он выглядел плохо, очень плохо. Похоже, его жизни угрожала реальная опасность. Не надо было брать его с собой. Хотя на самом деле у них ведь не было выбора. Не оставлять же его в Морготе. Ведь там на него могли снова напасть те ракхообразные твари. И не останавливаться же посреди Леса, в надежде, что рядом случится доктор. Если бы он мог Исцелить товарища или хотя бы произнести заклятие, унимающее боль! Это было ужаснее всего: ехать по местам, переполненным Фэа невероятной мощи, и быть не в силах воспользоваться им даже для того, чтобы помочь тем, кого любишь. Но Дэмьен помнил, как Сензи в Кали чуть было не бросился с крыши гостиницы, пытаясь настичь нечто, что он позднее назвал «черным солнцем». Если даже в Кали поток Фэа был таким мощным, то здесь, почти в самом центре этого водоворота, пускать в ход Творение было равносильно самоубийству.
«Я все равно сделал бы это, — мрачно размышлял Дэмьен. — Если бы я знал наверняка, что успею Исцелить его прежде, чем эта сила захватит меня, я сделал бы это не задумываясь».
Они подъехали к подножию нового крутого склона. Дэмьен видел, что его лошадь трясет от усталости. И впервые за всю эту ночь священник почувствовал настоящее отчаяние. Если конь не выдержит, все его искусство их не спасет: они могут освободить Сиани и даже исцелить Сензи, но без лошадей живыми им из Леса не выбраться.
Тропинка петляла туда-сюда, задираясь все круче по мере того, как они поднимались. Значит, горы уже близко. Быть может, они уже в горах, но здесь, под покровом Леса, невозможно было определить, где они именно. После многих миль бесконечного, тяжкого пути Дэмьен окончательно потерял направление. Он похлопал коня по шее — тот фыркнул в ответ. «Ничего, бывало и хуже. Выберемся. А вот у Сензи лошадь нежная, городская. Долго ли она еще протянет?»
И тут они свернули еще раз и наконец-то увидели… взмывающий ввысь замок из черного обсидиана. Он поднимался куда выше крон деревьев, и над ним широко раскинулось ночное небо. Серебристо-голубой полумесяц Примы висел над центральной башней, как бы венчая ее, и холодный лунный свет трепетал на зеркальной поверхности камня каплями холодной ртути. Замок казался каким-то нереальным. Он был невероятно красив. И, как ни странно, знаком Дэмьену.
Где же он мог его видеть? Священник порылся в воспоминаниях, но так ничего и не вспомнил. Может, это был какой-нибудь другой замок, похожий на этот…
Замок, похожий на крепость Охотника?!
Они въехали во двор и на минуту застыли, пораженные открывшимся зрелищем. Свет факела отражался в витражах обсидианового фасада, заставляя их мерцать и переливаться ожившей радугой. На перекрытиях изогнутых арок расцветали языки черного пламени, а узкие готические окна окружали изысканные каменные кружева. Дэмьен узнал стиль времен Возрождения. Но только сейчас он осознал всю прелесть того периода.
«Бог мой, как же здесь должно быть красиво днем!»
Он вглядывался в оконные витражи, гадая, какие узоры откроются в них при свете солнца. И снова Дэмьена охватило чувство, что он где-то уже видел все это.
«Но где я мог видеть это раньше?»
Альбинос спешился, подошел к ним и застыл в ожидании. Дэмьен осторожно спрыгнул с коня, всячески оберегая раненую руку. Сензи тоже спешился, вернее, попытался. К счастью, Дэмьен успел подхватить незадачливого ученика, когда тот уже падал с лошади. Священник поддерживал молодого чародея, пока не убедился, что Сензи может твердо стоять на ногах. Жар, сжигавший больного, ощущался даже через рубашку.
«Ему нужно отдохнуть, — мрачно подумал Дэмьен. — И Исцелиться. Но ни то, ни другое здесь невозможно».
Из-под арки появились несколько теней: вполне похожие на людей существа собрались увести их лошадей. Но услышав предупреждающий рык Дэмьена, они живо отскочили подальше. Кто знает, увидят ли они своих лошадей снова? Священник в последний раз потрепал по шее своего коня, чтобы хоть немного успокоить его, а затем передал поводья ближайшему незнакомцу в черном плаще. Лошадь Сензи увели без заминки, правильно рассудив, что у раненого мага нет ни сил, ни желания возражать.
Плечом к плечу путники вошли в твердыню Охотника. Обсидиан сменился мрамором, черным, с небольшими вкраплениями темно-красного. В отсветах факела в руке Сензи казалось, что на полу кровь. Мебель тоже была выдержана в темных тонах. Массивные гарнитуры, такие же вычурные, как и фасад замка, с обивкой из черного мягкого бархата. Высокие окна скрывались за черной бархатной драпировкой, украшенной красными шелковыми кистями и изящной красной каймою. Кое-где виднелась позолота: на богато изукрашенных дверных кольцах, на замках, на ручках шкафов. Но все это только подчеркивало драматичную тьму замка.
Наконец у одной из дверей альбинос остановился.
— Вы можете подождать в этой комнате, — объявил он. — Полагаю, вы найдете ее… удобной. — Он едко улыбнулся.
Их провожатый распахнул дверь, и Дэмьен какое-то время не мог ничего рассмотреть. Но вот свет факела начал выхватывать детали интерьера…
И священник ступил внутрь, кивком подзывая Сензи. Он не мог поверить своим глазам. Он ничего не мог понять.
Это была настоящая часовня. Комната, во времена Возрождения отводимая для поклонения Господу. Здесь не было ни черного мрамора, ни каких-либо богохульных вещей. Создавалось впечатление, что эту комнату перенесли из Джаггернаута тысячу лет назад, и с тех пор она совершенно не изменилась. Но… но это невозможно!
Дэмьен подошел к алтарю, провел рукой по шелковому покрову. Как ему хотелось использовать Фэа, Узнать самому — ведь здесь не таилось никакой злой воли, лишь сила его истинной веры. Но даже в таком месте он не рискнул воспользоваться своими навыками. «Особенно в таком месте», — напомнил он себе.
У двери висело несколько лампад, и альбинос зажег их.
— Больше нет необходимости в открытом огне, — пояснил он и вежливо забрал у Сензи факел. Держа его в вытянутой руке, он повернулся к Дэмьену и хмыкнул: — Его Превосходительство весьма набожный человек. — Как будто эти слова что-то объясняли. — Я доложу о вас. Пока располагайтесь и чувствуйте себя как дома… если получится.
Он повернулся, чтобы уйти, но Дэмьен быстро шагнул вперед и схватил провожатого за руку. Тело альбиноса было холодным на ощупь, как будто Дэмьен коснулся мертвеца. Но, возможно, тот просто применил магию, чтобы избежать контакта, поэтому Дэмьен не убрал руку.
— Его Превосходительство? — с нажимом спросил священник. — Ты имеешь в виду Охотника?
— Он предпочитает именоваться своим титулом эпохи Возрождения, — объяснил альбинос и снял руку Дэмьена со своей. — Ваши люди называли его Владетелем Меренты. Должен сказать, он вообще придерживается традиций Возрождения. Будет неплохо, если вы это учтете. — Он зло усмехнулся, его зубы блеснули в свете лампад. — Я уверен, он будет рад увидеть вас здесь.
И приближенный ушел, плотно прикрыв за собою дверь, будто не желая осквернять весь остальной замок. Сензи посмотрел на Дэмьена. Тот разглядывал алтарь, словно в поисках поддержки, лицо его было призрачно-бледным.
— Замок Меренты, — прошептал он. — Это его точная копия. Так вот почему… Боже мой… — Рука священника, лежавшая на алтаре, сжалась, комкая покров. — Зен… Ты понимаешь? Ты знаешь, кто такой Владетель Меренты?
— Ну, я знаю, что он был одним из вдохновителей Возрождения. И стратегом Ганнона, так? Еще он поддерживал твою Церковь…
— Поддерживал?! Бог мой! Да он написал половину нашей Библии. Больше, чем половину! Его вензель стоит почти на каждой нашей священной книге! Идея, которой мы служим, — его, Зен! Его !
Сензи смутился:
— А как же ваш Пророк?
— Он и есть Пророк! Ты что, не понимаешь? Так его стали называть, когда… — Дэмьен закрыл глаза, по его телу пробежала легкая дрожь. — Это его имя в начале пути. В то время, когда он служил Богу и людям, когда верил, что истинная вера поможет обуздать Фэа, если ее примет все человечество. Могли бы мы пойти за ним, не зная, кто стоит у истоков нашего вдохновения? Но Церковь не осмелилась признать его имя, чтобы не воскрешать его дух. Они вычеркнули его из книг. А после… после…
Дэмьен отвернулся. Он не хотел, чтобы Сензи увидел текущие по его лицу слезы. Он мог неверно расценить причину, вызвавшую их, как слабость, хотя на самом деле это были слезы гнева.
— Он был посвященным, — хрипло прошептал Дэмьен. — Одним из первых. И первым рыцарем моего Ордена. И однажды он… пропал. Никто не знал куда и почему. Но те, кто побывал в замке Меренты после его исчезновения, нашли там тела его родных, страшно изуродованные. Видимо, он… убил свою жену и детей. — Дэмьен повернулся к Сензи. — Пойми, — горячо выдохнул он. — Для нас нет на свете большего зла. Потому что до своего падения он был всем, чему мы поклоняемся. Всем, к чему мы стремимся. И он отбросил все это! И без сомнения, таким бесчеловечным деянием он навсегда погубил свою душу…
— И никто не знает, куда он исчез?
— Считается, что он умер! Считается, что ад призвал его. Понятно, все это слухи. Как всегда в подобных случаях. Когда его братья погибли при странных обстоятельствах, его обвинили в их смерти. Его самый непримиримый противник был найден с разорванным горлом, и видно было, что это сделал не зверь. Призрак замка Меренты обвиняли более чем в ста преступлениях, но ни одно из них нельзя было доказать. И по прошествии нескольких столетий было решено, что он умер. Смерть — это то, что неизбежно для любого человека. — Дэмьен сжал руку в кулак и ударил по алтарю с такой силой, что свечи дрогнули. — Это было почти тысячу лет назад, Зен! Тысячу лет! Человек не может жить так долго!
— Но, может, он уже и не человек? — тихо произнес маг-подмастерье.
Дэмьен пораженно уставился на него и уже хотел что-то сказать, но тут распахнулась дверь и снова вошел альбинос. Мгновенно оценив представшую перед его взором картину, он улыбнулся легкой, едва уловимой улыбкой, сразу напомнив Дэмьену другого слугу Охотника — Джеральда Тарранта.
— Он согласен вас принять, — объявил альбинос и с минуту помолчал, дав им время осознать, что никого не интересует, согласны ли они. Понятное дело, что нет. И Охотник это знает. — Следуйте за мной, — приказал он, и Дэмьен почувствовал, как холод сжал его сердце.
Они шли через бесконечные залы — сияющие черным мрамором, увешанные гобеленами в красно-черных тонах, устеленные такими темными коврами, что от полов их отличала только бархатистая упругость. Хотя во всех позолоченных подсвечниках горели свечи, их сияние терялось среди холодных камней. Лишь облаченный во все белое красноглазый колдун не давал им сбиться с пути.
Перед двойными дверьми слоновой кости он остановился. Толкнув тяжелые створки, украшенные охотничьими и батальными сценами и Пляской Смерти, он объявил:
— Владетель Меренты!
За дверью открылся большой зал для аудиенций. Сводчатый потолок и узорные колонны особо подчеркивали возвышение в центре и человека, поджидавшего визитеров. Надменный и элегантный, он был одет в стиле древних веков: фигуру его скрывали многочисленные ниспадающие складки длинного одеяния, доходящего до темных плит пола, а грудь украшал знак Ордена Дэмьена на широкой цепи кованого золота.
Священника захлестнула волна неудержимого гнева, в какое-то мгновение даже мелькнула мысль о возможном средстве нападения — Огне, арбалете, острой стали верного меча, — и лишь усилием воли он смог взять себя в руки, сдержать готовую испепелить его ненависть. Он отлично осознавал силу этого человека, равно как и свою вынужденную беззащитность, не забывая при том о Сензи и Сиани.
Пытаясь унять дрожь в руках, он наконец выговорил:
— Ты, чертов ублюдок…
Джеральд Таррант рассмеялся:
— Какая учтивость! Нет, ты точно удивляешь меня, священник. А я-то полагал, что глава твоего Ордена заслуживает большего уважения.
— Ты не служитель Церкви!
— Напротив! И даже в большей мере, чем ты это можешь представить.
— Где Сиани? — крикнул Сензи.
Лицо Охотника помрачнело.
— В безопасности. Пока. За нее не беспокойтесь, нет на Эрне места более надежного, чем это.
— Сомневаюсь, — холодно произнес Дэмьен.
Таррант прищурился:
— Вы получите свою леди обратно в целости и сохранности, даже с воспоминаниями, которые я ненамеренно забрал у нее. Вы вместе поедете в земли ракхов, как и собирались. К тому же вам невероятно повезло — я еду с вами.
— Ты сам дьявол!
Светлые глаза Охотника блеснули.
— Конечно. — И прежде чем они успели ответить, добавил: — Я вспомнил, что упустил один важный момент. У вас нет выбора . — Он запнулся на мгновение, и на его лице появилось странное выражение беззащитности, которое тут же исчезло. — Впрочем, у меня его тоже нет, — тихо промолвил он.
— Думаешь, мы поверим тебе? После того, что ты сделал с Сиани?
— Именно потому, что  я сделал для Сиани! — Лицо его и тон ничего не выражали, и Дэмьен про себя проклял невозможность прочитать мысли этого человека.
— Мы не нуждаемся в твоей помощи, — заявил священник.
— Как раз наоборот — это именно то, что вам необходимо. Оставь мечты об отмщении и задайся одним вопросом, в котором вы явно просчитались, — ты и твой друг.
— Каким?
Он встретил взгляд серебряных глаз.
— Почему ваша леди потеряла свои способности?
В зале наступило молчание; Дэмьен слышал даже потрескивание свеч в канделябрах. Таррант продолжил:
— Этому нельзя научиться, это врожденное, неотделимое от плоти. Такая женщина, как Сиани, скорее позабыла бы как дышать, чем как управляться с Фэа. Тем не менее это произошло, и я хочу знать почему. Вы считаете, что на нее напали существа, порожденные Фэа, питающиеся человеческой памятью. Но хуже всего то, что она утратила не только память, но и силу. — Он помолчал, предоставив им время на раздумья. — Значит, одно из двух. Либо эти твари не то, чем кажутся, либо они созданы чем-то иным, чем-то более опасным и сложным, достаточно сильным, чтобы…
Охотника прервал стон, вырвавшийся у Сензи. Таррант повернулся к молодому магу и нахмурился. Дэмьен тоже посмотрел на друга и увидел, как тот оседает на пол. Священник бросился к нему, стараясь заслонить собой парня от возможного нападения. Он расстегнул магу ворот, потом потрогал его лоб и ощутил жар, сжигающий больного. Глаза Сензи были открыты, но пусты и бездумны. Хриплое дыхание вырывалось из приоткрытого рта.
— Он отмечен печатью смерти, — тихо проговорил Таррант.
— Удивляюсь, что ты можешь различить ее здесь.
Руки Дэмьена дрожали, пока он нащупывал пульс друга — частый и слабый, как биение сердечка маленькой испуганной птицы. Он знал, что должен попытаться Исцелить Сензи. Здесь. Сейчас. Или дать ему умереть.
«Прости. Я не должен был тащить тебя с собой, — с горечью думал он. — Прости. — И признался в самом тяжком своем грехе, совершенном едва ли не впервые: — Мне было страшно…»
Сензи, задыхаясь, проговорил:
— Извини…
— Все нормально, — тихо ответил священник. — Все будет хорошо.
«Чему быть, того не миновать».
Сердце Дэмьена застыло, как будто холод Леса уже впился в его плоть. Он попытался сконцентрироваться, готовясь к Творению, но слова Тарранта рассеяли его сосредоточенность.
— Здесь ты не сможешь его Исцелить.
Дэмьен поднялся и с ненавистью посмотрел на Охотника. Пальцы его сжались в кулак.
— Ты предлагаешь дать ему умереть? Ты этого хочешь?
— Я сам им займусь, — спокойно ответил Таррант.
С минуту Дэмьен молча смотрел на хозяина замка.
— Ты хочешь сказать, что умеешь Исцелять?
— Отнюдь, но твой товарищ нуждается сейчас не в этом.
Охотник сделал шаг к обмякшему магу, явно собираясь Творить, но Дэмьен сгреб его за складки туники на груди и развернул лицом к себе. Гнев придал ему сил.
— Не подходи к парню , — прошипел он. — С меня достаточно твоей Работы, и с него тоже. Думаешь, я позволю сделать с ним то же, что ты сотворил с тем мальчиком? — Он в ярости затряс головой. — Я не повторяю ошибок, Охотник!
Глаза Тарранта полыхнули нескрываемой ненавистью.
— Тебе придется  поверить мне, священник. — Он говорил почти шепотом, но сила Фэа земли в его голосе буквально вбивала все слова в мозг Дэмьена, вколачивала их в плоть. — И не потому, что ты захочешь этого. Не потому, что тебе это будет легко. А потому, что у тебя нет выбора .
Он оторвал руку Дэмьена от своей туники. Пальцы его обжигали, словно лед. Кулак священника напрягся в хватке Охотника, потом расслабился. Таррант оттолкнул его и брезгливо осмотрел складки одежды, будто Дэмьен смял не тунику, а его тело.
— И так как я вынужден служить вашей леди, то… у меня тоже нет выбора, — с горечью закончил он.
Он повернулся к двери. Дэмьен почувствовал поднимающуюся в нем силу, Фэа потянулось к нему, как вышколенный пес к ногам хозяина. Священник прижал поврежденную руку к груди, осторожно разминая другую, гадая, успеет ли он достать фиал с Огнем и бросить, прежде чем Таррант обернется?
В этот момент дверь распахнулась и в зал вошли двое мужчин. Охотник кивком указал им на Сензи.
— Вы совершили отважный и глупый поступок, появившись здесь, — обратился он к Дэмьену. На лице его снова застыла обычная маска, тон стал еще более сдержанным. — Признаюсь, я не ждал от вас такого. Но вы пришли, и я вынужден с вами разобраться. Пора вам понять положение вещей. — Пришедшие уже поднимали бесчувственного Сензи. Таррант продолжил: — Мы союзники, вы и я. Тебе может это не нравиться. А я проклял день, когда это стало необходимым. Но ты согласишься — ради леди. Как и я. — Он глянул в сторону Сензи и выразительно посмотрел на Дэмьена. — Советую принять мои услуги, пока не поздно. У твоего друга мало времени.
«Согласиться или попытаться подчинить себе Фэа? — думал Дэмьен. И вдруг с неожиданной ясностью понял, что сила Фэа выжмет жизнь из его израненного тела еще прежде, чем он успеет прошептать первые слова ключа. — Выбора нет, — горько размышлял он. — Мы должны подчиниться обстоятельствам».
— Пока… — начал Дэмьен. Никогда еще он не говорил с таким усилием, но Охотник был прав. У них просто не было выбора. — Я согласен.
«И берегись, если ты предашь нас!»
Сензи перенесли в комнату на следующем этаже, отведенную специально для гостей, Его положили на покрытую черным бархатом кровать под тяжелым балдахином на четырех витых опорах. Кровать была черного дерева, как и вся мебель замка, и даже красный цвет штор был так глубок, что скорее походил на черный. Но когда в большом камине разожгли огонь, золотистый мягкий свет придал всей комнате янтарный оттенок. По сравнению с залом внизу здесь стало почти по-человечески уютно.
Таррант не стал терять времени на поверхностный осмотр. Откуда-то из складок одежды он извлек узкий нож и с ловкостью хирурга разрезал на Сензи одежду. Белые повязки давно потеряли свою чистоту, покрывшись темными пятнами и разводами, от них исходила тяжелая вонь. Слуги вышли, как только нож Тарранта начал разрезать пропитанные кровью бинты. Постепенно он снял заскорузлые тряпки, и по комнате разнеслось зловоние зараженной плоти. Дэмьен хорошо знал этот запах — смрад гниющего мяса, когда смерть настолько входит в свои права, что больного уже невозможно Исцелить. С замирающим сердцем он смотрел, как Таррант вынул носовой платок, изящный белоснежный прямоугольник с золотым шитьем, и осторожно промокнул кровь на боку, так, чтобы можно было разглядеть всю рану.
Бок Сензи почернел и вздулся, края раны разошлись и теперь походили на распахнутый рыбий рот. В нем виднелись блестящие разбухшие мышцы и обломанный конец нижнего ребра, все какое-то обесцвеченное и разлагающееся. Дэмьен долго изучал эту безрадостную картину, а потом посмотрел на Тарранта и натолкнулся на его пристальный взгляд. Серебряные глаза в свете камина казались золотистыми.
— Если хочешь, можешь Посмотреть, — разрешил Охотник понимающим тоном. — Здесь потоки для тебя не опасны, но не вздумай прерывать меня или вмешиваться. Это может стоить жизни твоему другу. Понятно?
Дэмьен мрачно кивнул.
Таррант повернулся к Сензи и впился взглядом в его рану. Медленно и беззвучно зашевелились его губы — неужели заклятие? Дэмьен приготовился Творить, по его спине пробежал легкий холодок, но священник не остановился, активируя ключ Зрения.
Осторожно. Одним словом, одной лишь мыслью; у него не было никакого желания брать Фэа Леса больше, чем это необходимо. Отчужденность встала перед ним непроницаемой ледяной стеною; он направил мысль сквозь нее и быстро пронзил. Стена подалась, хотя холод ее проник в самое сердце Дэмьена. А его Зрение…
Оно было не таким, как прежде. Может, от того, что и Фэа здесь другое, чуждое? Темно-фиолетовые потоки силы охватывали ложе, струились по витым опорам, подобно огромной змее, и скрывали под собою тело Сензи. Дэмьен подавил желание Изгнать их. Хотя всеми фибрами души он чувствовал, что это облако призвано разрушать и поглощать, последние слова Охотника эхом отдавались в его голове: «Вмешайся, и это будет стоить жизни твоему другу».
И более зловещее обещание: «Ты поверишь мне… потому что тебе придется это сделать».
«Будь ты проклят, Владетель Меренты!»
Он наблюдал, как ручьи Фэа растворяются, образуя плотный фиолетовый туман, окутывавший тело Сензи. Дэмьену почудилось в нем какое-то движение, и он обострил свое восприятие, чтобы рассмотреть получше. И застыл в ужасе от Увиденного. На самом деле облако было не облаком, а мириадами созданий, настолько крошечных, что увидеть их, не прибегая к Фэа, было невозможно. Похожие на червей, голодные, они рыскали по телу Сензи в поисках пор, чтобы проникнуть внутрь. Они протискивались в каждую щелку, и снаружи виднелись только дергающиеся из стороны в сторону хвосты, исчезающие по мере продвижения вглубь. Еще Дэмьен заметил блеск зубов и вспомнил тварей, пожравших их лошадь. Эти были такие же, только гораздо меньшего размера. Священник боролся с подступающим отвращением. Если бы он мог Исцелять… Нет! Таррант хорошо дал это понять.
А существа были уже под кожей мага, прогрызаясь к артериям. Там, где сосуды не прятались глубоко, можно было видеть, где они движутся, — по коже пробегала дрожь. В теле Сензи сновали уже тысячи и тысячи хищников. Они окрашивали его кровь в темно-фиолетовый цвет, прогрызая дорогу для следующих тварей. Казалось, плоть больного сияет от наполнивших ее фиолетовых потоков. Дэмьен взглянул на рану и увидел, что там удобно устроилась самая большая гадина, поглощавшая разлагающуюся плоть. В горле священника встал плотный ком, и ему потребовалось большое усилие, чтобы сдержать рвоту. Дэмьену приходилось наблюдать и более кошмарные картины, но не при таких обстоятельствах: смотреть, как эти твари пожирают твоего товарища, не в силах что-либо предпринять. Неожиданно в нем поднялась такая ненависть к Тарранту, что перекрыла даже его отвращение к этому нечестивцу. Происходившее только усиливало его подозрение, что Охотник развлекается его безвыходным положением, смакуя триумф над поверженным служителем своей Церкви.
Но в это время облако, повисшее над Сензи, стало рассеиваться. Туман, теперь черный, вытекал из его вен, как кровь. Там, где его касался свет камина, раздавалось шипение и мельчайшие твари судорожно корчились на полу. Таррант произнес заклятие Изгнания, и все исчезло — не постепенно рассеиваясь, а мгновенно, будто воля Охотника не желала промедления.
Дэмьен глянул на рану и увидел алую незараженную кровь, сочащуюся из тканей. Пожиратели мертвечины исчезли или стали невидимы, и у него не было ни малейшего желания их искать. Он поднял глаза на Охотника и поразился его лицу, побледневшему от боли, как будто Исцеляя Сензи, он сам пострадал.
— Теперь жар, — прошептал Таррант и протянул руку вперед, ладонью вверх. Из нее поднялось странное сияние, холодный серебристый свет, озаряющий все вокруг и отдающий жаром, как настоящее пламя. — Холодный огонь, — пробормотал он и смял свет в руке, как комок глины, превращая его в настоящее пламя. Неожиданно оно вспыхнуло так, словно сама ладонь загорелась, но жара не было, и кожа его еле светилась. Дэмьен ощутил, как огонь потянулся к нему, желая сжечь, и торопливо возвел защитный барьер.
— Такой же неустойчивый, как настоящий огонь, — произнес Таррант, — и такой же опасный.
Он поднес ладонь к ране, и пламя стекло по руке, как вода. Когда огонь коснулся тела, Сензи вскрикнул — от боли, ужаса и беспомощности. Дэмьен бросился вперед и схватил друга за плечи, не столько чтобы удержать, сколько дать почувствовать, что он рядом. Под пальцами священник ощущал струящийся холодный огонь Тарранта, быстро поглощающий жар лихорадки. Когда же через сонные артерии он проник в мозг, Сензи сжался, пронзительно закричал и тут же обмяк. Дэмьен резко повернулся к Охотнику, который удовлетворенно разглядывал свою работу.
— Сейчас он заснет, — сообщил Таррант. — Я очистил рану, как смог. Настоящее Исцеление мне недоступно — оно убило бы меня, но в данном случае холодный огонь — вполне адекватная замена. Его лихорадка прошла и больше не вернется. Нужно получше заживить рану, но чарами жизни я уже не владею. Оставляю это тебе.
Дэмьен хотел что-то сказать, но вдруг раздался удар гонга. Отвечая на его безмолвный вопрос, Таррант произнес:
— Рассвет. У меня есть кое-какие дела, прежде чем замок закроют на день. — Он вынул из кармана маленький ключик и протянул его Дэмьену. — От окна. — Немного помолчал. — Думаю, ты понимаешь, что вам не разрешается гулять по крепости в дневное время. Пока не разрешается.
Усталость последних дней навалилась на Дэмьена, у него даже не было сил возражать.
— Что с Сиани?
— Завтра ночью. Обещаю… Я прослежу, чтобы вам принесли что-нибудь поесть. — Он осмотрел священника и прищурился: — И проводили в ванную. К этой комнате примыкает еще одна, со всеми удобствами. Можете свободно пользоваться. Двери на лестницу будут заперты до заката, открывать их будут только мои слуги. Я знаю, что ты легко можешь справиться с моими слугами, если захочешь. И если осмелишься оставить своего друга здесь одного… — В голосе Охотника прозвучала нескрываемая угроза. — К тому же леди еще у меня, не так ли? Что ж, это должно подтолкнуть тебя к сотрудничеству. — Он кивнул в сторону Сензи. — Проследи, чтобы он полежал под солнцем. Оно рассеет остатки моих чар в его крови. До этого лучше не начинай Исцелять. — Прозвучал еще один удар гонга, уже глуше. — Прошу прощения…
И Охотник вышел из комнаты. Вероятно, на обратной стороне двери был засов, потому что Дэмьен не услышал щелчка замка. Священник повернулся к окну и наконец позволил себе расслабиться. Тут же на него навалились усталость, голод и чувство глухой безнадежности, накопившиеся за это время. Он попытался сосчитать, сколько времени прошло с тех пор, как он очнулся на Морготе, но не смог. Казалось, минули месяцы или годы, или же они не въехали в Лес только этим вечером, а находились в нем всегда, борясь с голодом, страхами, извечной темнотой и силой его Фэа…
Дэмьен устало подошел к окну. Отодвинув тяжелые шторы, он увидел внутренние деревянные ставни. Он достал ключ, который выдал ему Таррант, и вставил его в небольшой позолоченный замок между створками. Ключ повернулся легко, но все оставшиеся силы ушли на то, чтобы сдвинуть ставни с места. Раздвинув их до середины, священник прислонился к стене, тяжело дыша и размышляя, как долго может тело работать на пределе, без сна и еды.
Над далеким горизонтом разливался серый рассвет. Дэмьен просчитал, сколько пройдет времени, прежде чем солнце поднимется на уровень окна, затем оглянулся на Сензи, проверить, попадут ли на него солнечные лучи. На большее у него не хватило сил. Слишком долго сдерживаемая боль в боку напомнила о его собственных ранах, да еще сказывалось напряжение сорока часов без сна, если не принимать во внимание краткое забытье на Морготе. Какое-то время он смотрел на горизонт, следя за переменами, которые происходили слишком медленно, чтобы уловить их, но когда на небосводе показалось белое солнце Эрны, скрыв ночные звезды, он погрузился в такой глубокий сон, что даже мысль о солнце над Лесом не могла заставить его проснуться.
За ним пришли на закате, как только начало темнеть. Ему дали время убедиться, что с Сензи все в порядке, что Исцеление, которое он провел в середине дня, не пропало с приходом ночи, а потом повели за собой, по коридорам верхних этажей замка. Дэмьен не боялся оставлять своего спутника одного. Вряд ли Охотник, потратив столько сил на то, чтобы вылечить парня, вздумает убить его в отсутствие священника.
Еда и отдых — не говоря уже о ванне и бритье — вернули Дэмьену прежнюю уверенность в себе. Он, правда, пару раз порезался, но зато со щек исчезла многодневная щетина, и еще Дэмьен смыл с себя грязь Леса и пятна засохшей крови. Он даже обмыл влажной тряпочкой Сензи, удалил с раненого бока запекшуюся кровь и обнаружил, что рана затянулась чистой розовой кожицей и быстро заживает. Это было даром земного Фэа Леса — будучи укрощенной, стихия усиливала воздействие каждого заклятия тысячекратно. Ему даже стало интересно — весь замок защищен от ярости потоков или только эта комната? Если защищен весь замок, они с Охотником сейчас почти на равных…
Наконец Дэмьена привели в комнату для гостей, где его поджидал Охотник… и где лежала Сиани, такая же бледная и неподвижная, как Сензи.
Не обращая внимания на посвященного, Дэмьен кинулся к Сиани. Ее тело было холодным на ощупь, но когда священник нащупал пульс, тот оказался сильным и ровным. Не успел Дэмьен убедиться в этом, как глаза женщины открылись — и она бросилась к нему в объятия, трепеща от смешанного страха и облегчения, уткнувшись лицом в его шерстяную рубашку.
— Видишь, — тихо сказал Охотник, — все как я обещал.
— И к ней вернулась память?
— Все, что я взял. — Посвященный помолчал как бы в нерешительности. — А может быть… а может, и больше.
Дэмьен внимательно посмотрел на мага. Сиани вздрогнула в его объятиях.
— Ладно, не буду мешать радостной встрече. Я лучше уйду, — буркнул Охотник. — Да, кстати, леди очнулась впервые за все время, как я увез ее из Моргота, так что она ничего не знает ни о ваших подвигах, ни о том, что произошло между нами. Расскажи сам о последних событиях. А когда управишься, кликни моих слуг, чтобы отвели тебя в обсерваторию. Нам нужно обсудить наши планы.
И ушел. И лишь когда затворилась тяжелая дверь, Сиани осмелилась оторваться от Дэмьена. Глаза у нее были красными, дыхание неровным.
— Таррант…
— Это Охотник, — тихо объяснил Дэмьен. И рассказал ей все — все, что они уже знали, о чем догадывались, чего боялись. Сиани жадно впитывала его слова, словно где-то в этом море сведений таился ключ к спасению их жизней. Впрочем, для нее это так и было. Даже в ее нынешнем состоянии.
Наконец женщина успокоилась. И Дэмьен убедился, что Охотник сказал правду: память действительно вернулась к ней, память обо всем, что случилось с ними, вплоть до дня нападения в Джаггернауте. Охотник вернул ей воспоминания.
— Ему было больно, — шептала Сиани. — По-моему, это чуть не убило его. Такое впечатление, будто сама человечность моих воспоминаний представляла угрозу для него. Я это чувствовала. Хотя и не знала, где я и что со мной происходит. — Сиани содрогнулась. — У меня было такое ощущение, словно… словно его мысли сделались моими.
— А что еще?
— Он был ужасно зол на вас. За то, что вы вошли в Лес. Он злился, потому что теперь придется разбираться и с вами, вместо того чтобы спокойно уладить все со мной. А любая связь с живыми представляет для него угрозу… Вроде бы это даже может стоить ему жизни, хотя здесь я не уверена. Он проклинает вас за это.
Глаза Дэмьена сузились.
— Ну и поделом! Мне тоже есть за что его проклинать.
Женщина еле заметно улыбнулась, и Дэмьен на миг увидел в ней прежнюю Сиани.
— А что он имел в виду, когда сказал, что вам нужно обсудить какие-то планы?
— Он говорит, что поедет с нами.
В глазах Сиани вспыхнул страх — но лишь на мгновение, а потом страх был подавлен значительно более сильным чувством — любопытством.
— Но ведь мы как раз этого и хотели, не так ли?
— Это ты  хотела этого, — напомнил Дэмьен. — Впрочем, теперь уже ничего не поделаешь — так или иначе, а нам придется ехать всем вместе. Нам просто не выбраться отсюда без его помощи. Еще он говорил о таких вещах… — Дэмьен запнулся. Ему не хотелось упоминать об этом. Не сейчас. Незачем ей пока знать, что напавшие на нее твари скорее всего были всего лишь орудием в руках другой, значительно более могущественной и более темной силы. С нее сейчас хватит и других забот. — Если на его слово действительно можно положиться, — а он утверждает, что это так, — то, возможно, мы будем почти что в полной безопасности.
— Можно… — Сиани смотрела куда-то вдаль, словно вспоминая какую-то давным-давно позабытую картину. — Честь — это стержень, на котором держится вся его жизнь. Последний осколок его человеческой сущности. Если он отречется от чести, он сделается всего лишь мертвой неразумной тварью, орудием ада, не имеющим собственной воли.
— Веселенькая перспектива!
— Он очень горд и очень решителен. Его воля к жизни так сильна, что все прочие его силы и стремления подчинены только этому. Только это и позволило ему прожить так долго. — Сиани снова вздрогнула. — Если бы он не чувствовал, что от чести зависит сама его жизнь…
— Мы все сейчас были бы уже мертвы, — закончил Дэмьен. — Это многое объясняет. Но чего я не могу понять, так это того, что он вернул тебе память — и часть своей собственной, насколько я понимаю, — и теперь мы все здесь, снова вместе. Он Исправил то, что произошло по его вине. Отчего же он так стремится отправиться с нами? И при чем тут его понятия о чести из эпохи Возрождения?
Ее глаза расширились, голос зазвучал торжественно:
— Он кому-то дал слово. Вот и все. Он пообещал, что никогда не причинит мне зла, — и нарушил обещание. Он нарушил свое слово. Он… — Сиани отвернулась. — Ты просто не можешь себе представить, как он ненавидит себя за это. Но я помню это. У меня просто нет слов… — Она судорожно обняла себя за плечи, словно желая защититься от воспоминаний. — Он балансирует на лезвии меча, а по обе стороны — смерть. И если он потеряет равновесие…
— То погибнет, — пробормотал Дэмьен.
— Если не хуже. То, что его ждет, гораздо хуже смерти.
«Еще бы, разумеется, — подумал Дэмьен. — Более тысячи лет мы творили ад, и каждый новый грешник порождал своих дьяволов. И теперь они все только и ждут, чтобы наброситься на гордого посвященного, который до сих пор ускользал из их лап».
Священник поцеловал Сиани в лоб.
— Умница! — похвалил он. И даже, несмотря на все свои страхи и долгие часы отчаяния, оставшиеся позади, улыбнулся. — Нам здорово повезло, что он проявил небрежность, когда возвращал тебе память, — твои сведения дают нам шанс вполне владеть ситуацией, чтобы спокойно чувствовать себя рядом с ним…
— Наверное, на это он и рассчитывал, — прошептала Сиани.
Изумленный Дэмьен умолк. И задумался, что он вообще знает об Охотнике — и насколько тяжело этому человеку должно было обсуждать такие вещи с посторонними. Выставлять напоказ свою душу — ведь иначе они могли и отказаться ехать с ним. Что означало бы, что он не сможет загладить последствия нарушенного слова. И тогда…
— Наверное, — тихо повторил Дэмьен. — Таррант, как и всегда, все держит под контролем. — Он покосился на дверь и невольно покрепче обнял Сиани. — Даже когда его здесь нет. — Он встал, помог женщине подняться. — Пошли, — позвал он. — Думаю, пора потолковать с нашим хозяином.
Обсерваторию устроили на крыше самой высокой башни замка. Площадка была окружена низкой стеной с амбразурами, откуда открывался великолепный вид на Лес. Повсюду стояли подзорные трубы и другие более сложные приборы непонятного назначения. Кроны Леса далеко внизу были затянуты белым туманом, и далекие горы вздымались над ним, словно острова над морем.
В самом центре крыши гордо устремлялась к небу особенно большая подзорная труба с каким-то замысловатым объективом. Вокруг нее на черном каменном полу был начертан круг из магических символов. Дэмьена изумило, что посвященный такого уровня пользуется подобными ухищрениями. Обычно к символам прибегают лишь непосвященные.
Когда они поднялись на башню, Джеральд Таррант возился как раз с этой большой трубой, но он не задумываясь оторвался от своего занятия, чтобы приветствовать их. Он поклонился Сиани — жест из другого времени, из другого мира. Он походил на существо какой-то иной породы — настолько изменилась Эрна за эту тысячу лет.
— Вы приняли решение, — произнес он. Это был скрытый вопрос.
Сиани хотела ответить, но Дэмьен перебил ее:
— Насколько я понимаю, у нас нет выбора!
— Вот именно, — подтвердил Таррант и отвернулся, вглядываясь в темноту, как бы читая письмена ночи. — Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что ваши враги устроили засаду по дороге на Шиву — наиболее вероятном направлении, по которому можно выбраться из Леса.
— А в сам Лес они не войдут? — осведомилась Сиани.
— Если бы они это сделали, все было бы куда проще: любой вошедший в Лес — в моей власти.
— Сколько их?
— Шестеро. Жуткая команда. Они оставили ложный след, ведущий к Змее, чтобы заставить вас поверить, будто убрались восвояси… Но на самом деле они прячутся на окраине моего королевства, и это терзает меня хуже раковой опухоли. Мне было бы трудно не заметить этого. — Он взглянул на Сиани. — Мне очень жаль, миледи, но, похоже, того, кто нападал на вас, среди них больше нет — вероятно, он исчез вскоре после той стычки в Морготе. Быть может, они почуяли, что, если бы он оставался с ними, нам было бы достаточно уничтожить этот мелкий отряд, чтобы ваши способности вернулись к вам.
— А так… — с горечью вздохнул Дэмьен.
— А так нам придется сделать то, что вы собирались сделать с самого начала: войти в земли ракхов и выследить эту тварь. Только теперь вам придется путешествовать по ночам.
Дэмьен не попался на эту удочку.
— Я так понимаю, что Шиву мы обойдем стороной?
— Чтобы они потом всю дорогу висели у нас на хвосте? Ну уж нет. — Охотник улыбнулся. — У меня другие планы.
Не дождавшись продолжения, Дэмьен прямо спросил:
— А как насчет того, чтобы поделиться этими планами?
— Пока еще рано. Я сообщу вам, когда все будет готово. Имейте терпение, святой отец.
Над головой неслись облака. Прима показалась из-за туч, и серебристый свет залил все вокруг. Таррант посмотрел на луну и стиснул ладонью подзорную трубу.
— На звезды любуетесь? — поинтересовался Дэмьен.
— Можете назвать это древним знанием. — Таррант внимательно посмотрел на них с Сиани, как бы размышляя, что им можно объяснить, а что не стоит. Потом отступил и махнул рукой в сторону тяжелого черного прибора. — Взгляните!
Дэмьен покосился на Сиани. Она кивнула. Священник с некоторым страхом вступил в круг, очерченный рунами. Но если древние символы и таили в себе какое-то колдовство, Дэмьен этого не ощутил. Он приблизил правый глаз к окуляру — и Прима метнулась навстречу из тьмы. На серебряном горизонте четко просматривался край кратера Магры, а под ним виднелись пять длинных каналов, расходящихся по диску луны, словно огромные пальцы.
Вдоволь наглядевшись на знакомые черты луны, Дэмьен выпрямился:
— Что-то она великовата для такого увеличения.
— В самом деле? — мягко спросил Охотник. — Пустите в ход Видение и посмотрите еще раз.
— Здесь? Но потоки…
— Я оградил ваши комнаты, чтобы вы смогли воспользоваться Исцелением. Здесь я сделал… нечто подобное. Пока вы здесь, вы в безопасности. Давайте, давайте, — подталкивал он. — Возможно, это зрелище научит вас чему-то новому.
Дэмьен колебался. Этот человек знал, чем его зацепить! И это понемногу начинало раздражать священника. Но наконец любопытство одержало верх над осторожностью.
— Ладно.
Он пустил в ход первый из ключей Видения; земное Фэа сплелось с его волей… И ничего не случилось. Совершенно ничего. Дэмьен попробовал пустить в ход остальные чувства. Результат был тот же. Это прямо-таки ошеломило его. Такое впечатление, будто Фэа внезапно сделалось… неуправляемым. Как будто все известные Дэмьену правила вдруг потеряли смысл.
— В этом кругу, — тихо сказал Таррант, — Фэа нет.
Дэмьен услышал, как Сиани ахнула. Он и сам едва не ахнул.
— Возможно ли это?
— Ладно, оставьте! — Охотник взялся за подзорную трубу. — Взгляните теперь.
Дэмьен наклонился к объективу и снова увидел Приму, такую же, как и раньше. В том же увеличении, те же самые детали, на которые телескоп был направлен раньше. Дэмьен выпрямился, но ничего не сказал. У него не было слов.
— Дэмьен! — окликнула его Сиани.
— То же самое, — еле выдавил он наконец. — Все то же самое! — Правда казалась слишком невероятной. — Это не подзорная труба!
Таррант покачал головой.
— В древности, на Земле, эта вещь называлась «телескоп». — Он с гордостью погладил черную трубу. — Хрустальные линзы специальной шлифовки, расположенные так, как советует земная наука. И он действует. Всегда. Независимо от того, кто в него смотрит, чего он ожидает, на что надеется, чего боится, — он действует всегда и без каких-либо изменений. — В голосе Охотника зазвучало нечто, чего Дэмьен прежде за ним не замечал. Благоговение? — Вы можете себе представить целый мир такой же, как этот телескоп? Мир, живущий по неизменным законам природы, мир, где воля живых не имеет власти над неодушевленными предметами, мир, где один и тот же опыт, повторенный тысячу раз в тысяче разных мест тысячей разных людей, всегда дает одни и те же результаты? Вот наше наследие, преподобный Райс! Вот наш мир, куда мы не можем вернуться!
Дэмьен посмотрел на телескоп и попытался вообразить мир, о котором говорил Охотник. И наконец пробормотал:
— Я не могу себе этого представить!
— И я тоже. А сколько лет пытался это сделать! Но это просто не укладывается в воображении. Целая планета, не подверженная влиянию жизни… и все же на ней есть жизнь!
— И весьма высокоразвитая.
Охотник слабо улыбнулся.
— Это мы предпочитаем так думать. — Он взглянул на Сиани и приглашающим жестом указал на телескоп. Женщина подошла и нагнулась к объективу. И тут Таррант тихо спросил: — Готовы ли вы ответить еще на один вопрос?
Дэмьен подобрался. Сиани подняла голову.
— Какой?
— Что было нужно тем тварям в Джаггернауте?
— Это когда они напали на меня? — спросила Сиани.
— Именно.
— Отомстить, — уверенно заявил Дэмьен. — Сиани удалось…
— Стоило ли тащиться в такую даль лишь ради мести?
Ночь как будто замерла.
— А как считаете вы?
— Я ничего не считаю. Просто… спрашиваю. Например, что произошло бы, если бы тот, кто напал на леди, сразу после этого вернулся к себе, в земли ракхов, как он, видимо, и собирался? — Таррант дал им время обдумать эту мысль, затем продолжил: — Судя по тому, что нам известно о Завесе, в тот момент, когда он пересек этот барьер, возникшая между ними связь должна была оборваться. Исчезнуть. Видимо, с точки зрения леди, это было бы равносильно тому, что он умер.
— И она бы освободилась!
— Не очень-то эффективная месть, не правда ли? Она бы помучилась пару недель, и на этом все бы и кончилось.
Его светлые глаза были устремлены на Сиани, словно в ожидании ответа; голод, светившийся в его взгляде, заставил Дэмьена поежиться.
— То есть вы думаете, что они замышляли нечто иное?
Таррант с очевидной неохотой отвел глаза от Сиани:
— Я думаю, верно одно из двух. Либо они хотели убить ее, либо забрать с собой. Так или иначе, им было выгодно лишить ее способностей — и памяти, и колдовской силы. С той разницей, что в первом случае это было не обязательно. Нож в сердце не менее смертелен для посвященного, чем для любого прохожего на улице. Если она находилась в их власти так долго, что они успели лишить ее способностей, значит, они вряд ли хотели ее убивать.
Дэмьен подвинулся ближе к Сиани, обнял ее за плечи. Женщина дрожала.
— Вы хотите сказать, что они хотели увести меня с собой? — произнесла она шепотом.
— Боюсь, что так, миледи. Это единственное логичное объяснение. Видимо, они именно за этим и явились в Джаггернаут. А потом, когда сработала защита вашей лавки, они испугались и убежали. Если бы ваш подмастерье не представил дело так, будто вы погибли, они непременно вернулись бы за вами. А так они решили, что им уже до вас не добраться.
— И отправились домой.
— И встретились с подкреплениями. Быть может, это были их сородичи, которых они оставили, чтобы замести следы; быть может, они явились позднее, после того, как первая атака потерпела поражение. Это не важно. Они догадались, что ваши друзья замышляют отомстить за вас, и решили объединить силы, чтобы расправиться с ними. И устроили засаду в Морготе, потому что знали, что вам никак не миновать этого порта. Могу поручиться, что теперь они знают, кто ваша спутница.
— Вот тебе и маскировка! И что же дальше?
— Это зависит от того, зачем она им. Быть может, они еще раз попытаются захватить ее. А может, решат просто перебить вас всех, чтобы развязаться с этим делом. Позвольте вам напомнить, что троих из них мы уже убили. Они могут решить, что игра не стоит свеч.
— Так или иначе…
— В Шиве нас ждет засада, — тихо проговорила Сиани. — И все из-за меня…
— Никакая засада нас в Шиве не ждет! — с раздражением обронил Таррант. — Об этом я уже позаботился. К тому времени, как ваш друг будет в состоянии отправиться в путь, этой шайки давно уже и след простынет. Так что давайте сосредоточимся на более серьезных делах. — Облака над головой закрыли Приму плотным покрывалом. Стало совсем темно. Лица Тарранта было не видно. — Для леди будет безопаснее всего остаться здесь, — объявил он.
— Нет, — отрезал Дэмьен. А Сиани гордо вскинула голову, словно одно это предложение добавило ей сил.
— Нет! — повторила и она. — Я не могу просто сидеть и ждать. Не могу! В конце концов, это все из-за меня!
— Я так и думал, — тихо сказал Таррант. — Но предложить все же следовало. Решать вам. Значит, так. Леди едет с нами. Мы пересечем Завесу. И узнаем, что за сила правит тварями, которые так отчаянно стремятся захватить ее. Если мы хотим освободить леди, другого выхода нет. Но имейте в виду, — закончил Таррант, и в голосе его зазвучала холодная и темная осенняя ночь, — что, если мы привезем леди в земли ракхов, каковы бы ни были наши намерения, мы сделаем именно то, чего добивается наш враг!

26

Они ждали у дороги на Шиву. Ждали уже много ночей подряд. Некоторые начинали сомневаться, но предводитель настаивал на том, что место выбрано верно; и они ждали, голодные, нервные, — им не терпелось отомстить и вернуться домой. Один из них уже вернулся — чтобы передать донесение Держателю.
И они дождались!
Люди появились из Леса примерно через час после наступления Тьмы. Двое мужчин и одна женщина — все та же троица, что много дней назад выехала из Джаггернаута. Только теперь грим женщины был не таким плотным. Видимо, за ночи, проведенные в Лесу, она несколько утратила свое искусство маскировки. Даже новички, недавно пришедшие из земель ракхов, узнали ее по описаниям.
«Она жива!» — прошипел один.
«Пока да», — подтвердил другой, сверкая голодным взглядом.
А ничего не подозревающие люди спокойно разговаривали. Вот они подъехали ближе, можно было уже различить слова. Женщина сердилась на Охотника за то, что он с ней сделал, и торопилась как можно быстрее покинуть Лес. Большой человек, который причинил им столько неприятностей в Морготе, утверждал, что все это к лучшему: если бы она не настояла на том, чтобы Охотник не ехал с ними, он был бы вынужден согласиться взять его с собой. Высокий и бледный мужчина молчал, но когда он поднял руку, чтобы подправить свои магические очки, стало видно, что он многое перенес и еще не вполне оправился.
Чудесно.
В засаде сидело шестеро — в два раза больше, чем их было, когда они впервые отправились в путь! Для этой жалкой троицы они были все равно что целая армия!
«Колдуна с ними нет!» — радостно воскликнул один.
«Они отказались взять его с собой…»
«Нам везет…»
«Да…»
Тот колдун застал их врасплох. Он да еще эта проклятая сука с равнин. Она-то отправилась домой сразу после драки — ей было неуютно рядом с жуткими владениями колдуна. Так что теперь она вне игры. А колдун? А ну его! Какая разница, где он шляется, — лишь бы не здесь! Люди одни. Остальное не важно.
«Их надо убить, — заявил один из новопришедших. — Быстро и наверняка».
Раздались протестующие возгласы. Они хотели есть, и им было страшно. Но вскоре недовольные угомонились. Новичок был прав. Они уже пытались пустить в ход более сложный план — и вот эти люди преследуют их. Нет, с этим пора кончать.
Держателю придется смириться с этим.
Люди были уже совсем близко. Они спорили. Шестеро напряглись, выжидая момент.
— Это была ошибка… — говорил худой.
— Нет, Зен, ты остался в меньшинстве, — звучал непреклонный голос большого. — Таррант все же слишком опасен. Я предпочел бы выйти с голыми руками против всей орды этих демонов, чем иметь подобного союзника у себя за спиной.
— Но…
— Он прав, Зен, — тихо сказала женщина. Ее голос звучал напряженно. Она выглядела так, словно не спала несколько суток кряду. — Мы не знаем, кто он и чего хочет. Нам известно лишь одно: он питается людским страхом. И если бы он отправился с нами, рано или поздно мы стали бы для него всего лишь подходящей пищей. — Она содрогнулась. — Один раз он уже пытался сожрать меня. С меня довольно.
Они бросились вперед.
Они двигались бесшумно, скользя меж теней, словно и сами были всего лишь сгустками тьмы. А люди были так поглощены своим спором, что лишь через какое-то время обнаружили, что что-то неладно. Упущенное время. Первый из нападающих вскинулся на расстоянии вытянутой руки от лошадей, когда священник воскликнул:
— Враги!
И началась битва.
Но для людей она началась слишком поздно. Не успел священник выхватить меч, как ближайший из нападавших схватил его коня под уздцы и свернул животному шею. Лошадь бешено рванулась, и удар священника не достиг цели. Еще один рывок — и конь тяжело рухнул наземь. Священник едва успел выскочить из стремян и покатился по земле. Встать и поднять меч ему уже не позволили — на него навалился второй противник. Острые когти прочертили лицо человека, и по загорелой коже потекли струйки крови. Священник содрогнулся, ощутив первое прикосновение холодных щупалец их голода. Изо всех сил он пнул противника — а для человека он был довольно силен, — но хотя нога нападающего хрустнула и переломилась, добычу тот не выпустил.
Священник и его товарищи сражались отчаянно, но теперь нападающие знали все их уловки и не попадались два раза на один крючок. К тому же высокий ужасный колдун до сих пор не явился на помощь — значит, и не явится. Видно, он отрекся от этих людей, так же, как они отреклись от него.
Противник священника уже ощущал вкус победы, и это придало ему новых сил. И тогда в нем проснулся голод. Он с жадностью впился в человека, и в его разуме вспыхнули обрывки памяти — образы столь глубокие и яркие, что он зашипел от удовольствия. Его когти вонзились в кольчужный воротник священника и сдавили человеку горло. Он впитывал стремления священника, его страхи, его победы, его любовь. Он упивался страстными женскими объятиями, как некогда этот человек, — дикими, опьяняющими, самозабвенными и бесстыдными. Он упивался восторгом битвы, который так походил на любовный экстаз. Он упивался и всем остальным — воспоминаниями детства, желаниями зрелости, мечтами, надеждами, полночными ужасами — и обретал плоть. Его бледное, полупрозрачное тело наливалось жизнью и теплом, пустые глаза наполнялись светом. Напавший на священника на миг уподобился настоящему человеку — а этого прежде не бывало ни с кем из его рода. Никому еще не удавалось достичь этого полностью…
Но постепенно потоки крови, которые струились по его рукам из ран, нанесенных когтями, иссякли. А с ними иссякла и память, и согревающее наслаждение, доставляемое убийством. «Наверняка!» — сказал себе нападающий и, вгрызшись в тело, перекусил сонную артерию. Из нее вытекла лишь тоненькая струйка крови — это было все, что оставалось в человеке. Он слизнул струйку и еще раз ощутил в себе слабое биение воспоминаний. А потом и это утихло, поглощенное голодом. Священник был мертв.
Удовлетворенный, он встал. Бой был окончен. На краю поляны лежал бледный человек — ему вырвали глаза в горячке битвы. Нападавшие сидели меж трупов, слизывая с рук горячую кровь, трепеща от наслаждения крадеными воспоминаниями. Он поискал взглядом женщину — она не могла спастись! — и нашел ее. Она лежала рядом со своим худощавым спутником. Она была мертва.
Видимо, ее конь встал на дыбы в ужасе, и она вылетела из седла. Она ударилась головой о гранитный валун, и череп треснул, как перезрелая дыня. Из трещин выползала жирная, влажная масса.
«Мертва…» — прошептал он.
Они собрались вокруг него.
«Мертва», — подтвердил другой.
«Точно мертва!» — добавил третий.
«Кто доложит Держателю, что мы ее потеряли?»
Они смотрели на трупы людей и лошадей, на дорогу… куда угодно, лишь бы не на своих спутников.
«Держатель и так узнает, — сказал наконец один. — Как только мы вступим в наши земли. Сразу же».
Они поразмыслили над этим. Некоторые содрогнулись.
«Мы могли бы… могли бы не возвращаться…»
На некоторое время наступило молчание. Они обдумывали это предложение. Но это не выход. Они это знали. Гнев Держателя будет, конечно, ужасен, но это ничто по сравнению с тем, что им придется вынести, если они решат скрыться.
«Хозяин Лема мудр и опытен, — говорили они себе, — и узнает, как это вышло. Наказание не будет слишком суровым…»
Они посмотрели на трупы, слизнули с губ кровь, наслаждаясь последним эхом воплей своих жертв, и повернули на юг, в сторону Шивы. Пора было начинать долгое путешествие домой.

27

«Дело сделано», — думал Джеральд Таррант, глядя в ночь.
Черный камень обсерватории почти растворялся во мраке истинной ночи, так что даже сам Таррант с трудом видел пол и стены. Однако скоро должна была взойти Каска, которая зальет все вокруг своим неверным светом. И тончайшие струи мощнейшего темного Фэа развеются. А с ними — и созданное ими Творение.
Хорошо. Дело сделано. Демоны из земель ракхов, уверенные в своей победе, повернули домой. Через несколько дней они пересекут Завесу, и барьер помешает им понять, что их провели.
Он смотрел своим колдовским Зрением на то, как тает вдали Сотворенное им, как трое убитых людей, которых он Изменил, обретают свой истинный облик. Теперь это было не важно. Демоны уже ушли и не увидят перемены. Да, создать такую иллюзию можно лишь с помощью темного Фэа — полное уподобление не только грубой телесной оболочки, но и мыслей. Но темное Фэа — сила зыбкая и ненадежная, и потому такую иллюзию нельзя поддерживать долго. А леди и ее друзей придется провести другой дорогой. А не то они увидят трупы и у них могут возникнуть вопросы.
«Как тебе не стыдно? — одернул он себя. — Ты что, угождаешь им? — И сам же возразил себе: — Это лучше, чем если они будут угождать мне».
Через три ночи — а может быть, и раньше — он покинет Лес, который так долго служил ему домом, щитом, убежищем. Землю, которая принадлежала ему так же, как его тело.
«А что, если какой-нибудь идиот вздумает подпалить его, пока меня нет?» Он взглянул на густые кроны внизу. Может, вызвать дождь? Если приложить достаточно сил, можно установить погодный режим с регулярными осадками на много месяцев вперед… Но грядет зима, стало быть, осадки будут снегом, а слишком много снега тоже нехорошо. Нет. Пусть все идет своим чередом. Амориль управится с лесом и без него. Правда, альбинос пока не умеет управлять погодой — а может быть, и никогда не научится, — но зато он достаточно искусен в других отношениях. Правда, временами ему недостает… эстетического чувства, скажем так… Но зато сколько в нем энтузиазма!
К тому же не следует забывать, что никто ведь не узнает, что Охотник уехал. Никто не узнает, что Охотник пересек границу, непреодолимую для мысли, и оказался отрезан от источника силы, который он взращивал много веков подряд…
Он ощутил внутреннюю дрожь, словно некая часть давным-давно погребенной человеческой сущности пробивалась наружу. Страх? Предчувствия? Он так долго жил в гостеприимном Лесу, где ему ничто не грозило, что успел позабыть, что такое страх. Он потерял это вместе со всем прочим, словно страх был неразрывно связан с любовью, состраданием, отцовским чувством, и он утратил его в час кровавого жертвоприношения, давшего ему новую жизнь.
Но если он испытывает страх — не найдется ли тварь, которая захочет поживиться им? Как сам он питался чужими страхами — последним сладостным мигом, когда человеческий разум лишается последней надежды и все защитные стены души враз рушатся? Человек поселился на этой планете немногим более тысячи лет назад, а здесь уже успели расплодиться мириады созданий, которые паразитируют на людях; так почему же пищевая цепочка должна обрываться на нем?
«Интересно, — спросил себя Владетель Меренты, — а сколько времени занимает эволюция проклятых?»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЦИТАДЕЛЬ БУРЬ

28

Они выехали из черного подобия замка Мерента в сумерках. По крайней мере, так им сказали. Сверху, с башен, было видно солнце и можно было узнать, зашло оно или еще нет. Но в темные коридоры замка и под густой покров Леса солнце никогда не проникало, и приходилось верить Охотнику на слово. Выбора не было.
Таррант раздобыл лошадей для себя и Сиани — угольно-черных мускулистых тварей, покрытых густой блестящей шерстью. Они оставляли за собой следы в форме полумесяца, не похожие ни на трехпалые отпечатки копыт лошадей Дэмьена, ни на следы какого-либо другого зверя. Да и сами по себе они выглядели довольно странно: чем-то они напоминали своих южных собратьев — и все же были другими. Дэмьен не смог бы сказать, чем именно они отличаются, но точно знал, что это различие создано намеренно, искусственным путем. У Владетеля Меренты были в распоряжении тысяча лет и почти неограниченный магический потенциал Леса. И Владетель исполнил свою самую честолюбивую мечту. Он вывел на Эрне настоящих лошадей!
Они направились на восток. Ехали молча, не говоря ни слова, словно опасаясь, что звуки их речи могут каким-то образом пробудить подстерегающую их опасность. Густые заросли расступались перед ними, как живые, а если они не спешили расступаться, холодный огонь Охотника прожигал путь. И каждый побег на пути этого пламени безжизненно сникал, словно его заморозили, а сучья деревьев рассыпались в прах от стука копыт.
Прошло несколько часов. Наконец Дэмьен попросил сделать привал — он решил, что лошадям нужно дать отдохнуть, если они хотят ехать так же быстро до самого рассвета. Он взглянул на Тарранта и указал на землю, как бы спрашивая, не опасно ли здесь спешиваться. Охотник чуть заметно усмехнулся, как будто путешествовать с простыми смертными было само по себе очень забавно, и обнажил меч. Все вокруг залил серебристо-голубой свет, и порыв холодного ветра пронесся мимо Дэмьена, притянутый магическим оружием. Затем Охотник вонзил меч в землю. Почва содрогнулась, и от того места, куда вонзился меч, во все стороны побежали трещинки. Из-под земли высунулась голова червеобразной твари и застыла, а потом разлетелась на мелкие осколки, которые свежевыпавшим снегом заблестели на замерзшей земле. И все стихло.
— Можете слезать, — разрешил Охотник.
Дэмьен и Сензи накормили своих коней — фураж они захватили с собой. Черные кони Охотника, выросшие на подножном корму, принялись ощипывать безлистые стебли, что росли на поляне. Священник спрашивал себя, что надо было сделать с пищеварительной системой этих животных, чтобы они могли прожить на здешней скудной растительности. Должно быть, массивные копыта защищали их от лесных хищников, которые иначе непременно выследили бы их по горячему следу. Но к чему подобные приспособления были на Земле? Ведь там, кажется, не водилось тварей, которые разыскивают добычу по теплу?
— Я попросил бы вас не упоминать моего титула, когда мы доберемся до Шивы. И в дальнейшем тоже, — заговорил Таррант. — Я предпочел бы остаться неузнанным.
— В Мордрете вас вроде бы признали, — с вызовом напомнил Сензи.
— Там меня считают слугой Охотника. Они не знают, что я и есть сам Охотник.
— А какая разница?
— Большая. Прежде чем убить слугу Охотника — или хотя бы ослушаться его, — человек еще три раза задумается, а что скажет на это его хозяин. А вот если он сдуру решит, что может одним ударом покончить с самим хозяином… Так что представляться слугой Охотника куда проще. Это избавляет меня от необходимости убивать каждый раз, когда я покидаю пределы Леса. Вас это устраивает? — сухо поинтересовался он.
— Вполне, — выдохнул Дэмьен сквозь стиснутые зубы.
Ночь. Здесь, внизу, всегда царила истинная ночь, безразличная к тому, что происходит на небе. Даже свет Домины не мог пробиться сквозь густые кроны, которые почти не пропускали и солнца. Толстые белые лианы поблескивали в свете фонаря. Их безлистые плети тянулись вдоль стволов наверх, к солнцу. Из книг, хранившихся в библиотеке замка, Дэмьен узнал, что некогда Лес был самым обычным лесом, примечательным лишь тем, что он раскинулся близ естественного фокуса земного Фэа. Это Охотник переделал его. Это он вырастил здесь удивительные деревья, чьи опавшие листья запутывались в паутине тонких веточек, так что даже зимой свет не падал на землю. Но что еще он сделал с Лесом, чтобы его экосистема продолжала работать? Вечная тьма должна была уничтожить все светолюбивые растения. Должно быть, Охотник потрудился над всем, меняя с помощью Фэа травы, зверей, насекомых и кустарники, пока в Лесу не появились тысячи новых видов, приспособленных к тому, чтобы жить без света. Должно быть, Охотник создал и совершенно новые виды. Дэмьен вспомнил тех червеобразных тварей и понял, что и они исполняют здесь какую-то важную функцию. В биосфере с таким малым притоком энергии не должно быть ничего лишнего.
Какой же ум надо иметь, чтобы просчитать все это? Задумать такое и исполнить? Ведь стоило Охотнику упустить из виду какое-нибудь насекомое, пропустить одно-единственное звено в пищевой цепочке — и Лес превратился бы в бесплодную пустыню. При одной мысли о масштабах этой работы у Дэмьена захватило дух. Впрочем, имея в распоряжении тысячу лет, такой способный человек мог преуспеть даже в этом. Такой человек, как Владетель Меренты, который провел последние годы своей нормальной человеческой жизни, примиряя человека с Богом, выверяя и устраивая человеческое общество с той же детальной точностью, что и лошадей и флору Леса…
И тут впереди показался неясный просвет. Совсем слабый — и все же очертил силуэт ехавшего впереди Охотника. Земля впереди была озарена предрассветными сумерками.
— Уже почти утро! — недовольно буркнул Таррант, махнув рукой на восток. — До Шивы самое большее миль пять. Ждите меня там.
— Надеюсь, это место поприличнее Мордрета, — проворчал Сензи.
Охотник вроде бы улыбнулся, но приближающийся рассвет прогнал с его лица все следы улыбки.
— Мордрет — место особое. Но осенние ночи слишком коротки для длинных разговоров. Если у вас есть вопросы, приберегите их до вечера — может быть, я на них и отвечу.
— Похоже, этот свет вас не особенно беспокоит, — с вызовом бросил Дэмьен.
Таррант покосился на него. Что выражал этот взгляд? Трудно сказать. Гнев? Раздражение? Презрение? Быть может, и то, и другое, и третье.
— Любой человек, который может вынести свет звезд, переживет и солнечный свет. Все дело в количестве. — Он спешился, легко и бесшумно. — Но проверять, на сколько меня хватит, что-то совсем не хочется. — Он передал поводья Дэмьену. Поколебавшись, тот взял их. — Кормите его тем же, чем и своих, — подсказал Охотник. — Всем, что едят лошади. Не бойтесь, он выживет.
— Как, разве вы не позавтракаете с нами?
— Боюсь, моя манера завтракать испортит вам аппетит. — Таррант снова взглянул на восток и, похоже, напрягся. — Днем можете делать что вам угодно, — тихо закончил он. — Я вас найду.
— Но как же вы… — начал Сензи.
Но Охотник уже скрылся в Лесу, и темнота укрыла его, словно плащом.
— Да, он явно не жаворонок, — заметил Дэмьен.
Как хорошо было снова очутиться в городе, среди нормальных живых людей! Как хорошо было войти в чистую, добела отмытую комнату в кирпичном доме, с яркими лоскутным одеялами на кроватях и тонкими занавесками, пропускавшими дивный солнечный свет! Как хорошо было снова окунуться в море человеческой деятельности — даже несмотря на то, что этот шум мешал заснуть! И солнце, солнце, солнце!
Впрочем, радости хватило всего на несколько часов. К закату они уже торопились снова пуститься в путь, и когда к ним наконец присоединился Джеральд Таррант, они испытали почти что облегчение.
«Всем нам хочется поскорее добраться до места. Поскорее покончить с этим», — думал Дэмьен.
Они выехали на восток. Предместья города выходили на равнину, называемую долиной Ракшей. Добравшись до реки Лета, они двинулись вдоль нее на юго-восток. К берегам реки прилепилось множество мелких поселков. Когда им хотелось есть, они ели нормальную еду в нормальных трактирах. А Таррант молча поглядывал на них, прихлебывая из стакана свежую кровь или, когда крови не было, северное вино. Чем он еще питался — в то короткое время после заката, которое он отводил для своих личных дел, — Дэмьен не знал и знать не хотел. Но днем ему часто снились всякие ужасы с участием Тарранта, и священник нередко просыпался в холодном поту, хватаясь за меч. И с ужасом сознавал, что это из-за него Таррант странствует по здешним землям, и путь их наверняка отмечен чередой его жертв.
В конце концов они достигли цели своего путешествия. Маленький городишко, живущий не столько торговлей, сколько туризмом. Саттин находился так близко от границы земель ракхов, что в ясную погоду за Змеей были видны зубчатые утесы, охранявшие этот таинственный край и, предположительно, силовую завесу, которая также хранила его. Даже в эту неласковую пору городок кишел зеваками, которые выложили немало денег и проделали тяжелый путь лишь затем, чтобы хоть издали увидеть то, что реклама именовала «Последним бастионом туземного влияния». Правда, строго говоря, на самом деле эта страна не была ни бастионом, ни даже «туземной». Но эта фраза служила хорошей рекламой.
Здесь вовсю практиковали колдуны — и в таком количестве, что их хватило бы на заселение небольшой колонии. Подобная деятельность отмечалась крупными жирными заголовками в местной газетке, отпечатанной на грубой северной бумаге: «Южанин кормит Змею: самоубийство или жертвоприношение?», «Колдунья находит знак Охотника на спинке своей кровати!» Ну и, разумеется, «Возвращение Призрака Каски — местный колдун раскрывает чудовищную истину!» Реклама лезла из каждой щели. Предложения «Поделиться Видением», лодочные экскурсии «До самой Завесы!» или «Пророк предсказывает будущее — за умеренную плату!».
Дэмьена вся эта бесстыдная и безвкусная коммерция только забавляла. Тарранта же она возмутила до глубины души. Но, похоже, ночного посвященного мучило не только это. Он несколько раз огрызнулся в ответ на какие-то реплики Дэмьена, что обычно было ему совершенно не свойственно. Один раз священнику даже показалось, что в серебристых глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Но это выражение исчезло так стремительно и к тому же это было так не похоже на Охотника, к которому они привыкли, что в конце концов Дэмьен решил, что ошибся. Чего бояться Охотнику в таком месте, как это?
Пока они пытались справиться с тем, что называлось ужином в одном из многочисленных местных ресторанов, — безумные цены без малейшего намека на доброкачественность, немногим лучше их походного сухого пайка, — Таррант отправился искать лодку, которая перевезла бы их на ту сторону. Это заняло на удивление много времени, если принять во внимание, что обычно Таррант справлялся с такими вещами довольно быстро, так что они успели уничтожить несколько одинаково несъедобных блюд, прежде чем он вернулся.
— Трусы они все! — фыркнул он. — Подплыть к самой Завесе ради горсти туристского золота — это пожалуйста, а вот проплыть сквозь нее…
Говоря, он постукивал пальцами по столу — столь нетерпеливый жест прежде тоже не замечался. «С чего бы это?» — еще раз задумался Дэмьен.
— Ладно, в конце концов я нашел человека, который согласился рискнуть. Правда, просит он дорого. Я бы назвал это грабежом — но, впрочем, не важно. — Увидев, что Дэмьен хочет что-то сказать, Таррант перебил его: — Деньги у меня есть. К тому же монеты йаганнской чеканки заставят его дважды подумать, прежде чем попытаться выкинуть нас в пролив.
Сиани вздрогнула:
— Разве такое возможно?
— Чужая душа — потемки, миледи. Кому это знать, как не мне? А жадность — могучий властелин. Добавьте к этому чувство самосохранения, и… Да, думаю, вполне возможно, что человек, которого я нанял, чтобы отвезти нас к устью Ахерона, может счесть полезным… м-м… слегка разгрузить свою посудину перед тем, как пристать. Это очень даже вероятно. Те земли таят в себе реальные опасности, а рисковать любят далеко не все. Так что нам лучше быть настороже.
— Я мог бы Сотворить… — предложил Дэмьен.
— И я мог бы. И получше вашего. Но под Завесой все это утратит силу. Вы что, хотите, чтобы наш лодочник проявил свою звериную сущность как раз тогда, когда мы будем менее всего способны себя защитить? Когда даже бессознательное применение силы может ударить по нам самим? — Он устало пожал плечами. Этот жест выглядел удивительно человеческим. — Я выбрал лучшего из тех, кого мог найти. Сначала хорошо заплатил ему, потом умело припугнул. Принуждение — один из моих врожденных талантов. Будем надеяться, что оно сработает. — Он обернулся к Сиани. — Миледи, я три раза кряду обыскал весь город, а также его окрестности и Змею. Я просмотрел каждый из потоков Фэа, что протекает через него. Ваших врагов здесь нет. Лодочник говорит, что надо выждать две ночи — тогда прилив сам отнесет нас в сторону земель ракхов. Ждать придется здесь. О чем я весьма сожалею. Это место… гм… мягко говоря, неприятное. Зато безопасное. Я хочу, чтобы вы знали об этом. Ваши враги ушли отсюда несколько дней назад и не оставили никаких сторожевых знаков. Это я знаю точно.
— Спасибо, — тихо поблагодарила Сиани. — Это для меня очень важно.
— Так. А теперь… — Таррант отодвинул стул и встал. Он посмотрел Дэмьену прямо в глаза, и взгляд его светился враждебностью. — Должен вам сказать, святой отец, что предпочел бы иметь своим спутником кого угодно, только не вас. Думаю, наша неприязнь взаимна. Вы не будете возражать, если я проведу оставшееся до отъезда время в другом обществе?
— Ни в коем случае, — вежливо заверил его Дэмьен. И снова подумал: «Что за черт его гложет?»
Гора отстояла довольно далеко от города, и подниматься на нее было нелегко. Зато сюда не забредали даже случайные туристы, несмотря на то, что сверху открывался прекрасный вид на пролив. Сиани потребовалось немало времени, чтобы достичь вершины, и потом она еще долго не могла отдышаться.
Он стоял на самой вершине, на краю обрыва, совершенно неподвижный. Ночной бриз слегка развевал черный плащ, светлые глаза смотрели куда-то на тот берег. А может, и в пустоту. Подойдя ближе, Сиани увидела, что он абсолютно не шевелится. Казалось, он даже не дышит. Сиани попыталась вспомнить, а дышит ли он, когда говорит? На какой ступени между жизнью и нежизнью он застрял?
Он обернулся и увидел ее. На миг в его глазах вспыхнуло изумление. Потом он снова взял себя в руки, и лицо его спряталось за привычной непроницаемой маской. Он поклонился:
— Миледи! Вы одни?
— Вы же говорили, что здесь безопасно.
— Я говорил, что здесь нет ваших врагов. Зато, как и везде, хватает грабителей, насильников и прочего сброда. Это же город.
— Я родилась и выросла в городе, — возразила Сиани. — И неплохо умею защищаться. Даже без помощи Фэа. Любому грабителю не так-то просто со мной управиться.
Некоторое время Таррант внимательно изучал ее, в уголках его губ появилось нечто, похожее на улыбку.
— Да. Думаю, вы правы.
Потом он снова взглянул в сторону другого берега, и улыбка исчезла. Ноздри его раздувались, словно Охотник принюхивался.
— Вы меня искали, — отметил он с вызовом.
Она кивнула.
— И они отпустили вас?
— Они не знают об этом.
Он удивился.
— Они думают, я у себя, — заявила она вызывающе, словно нарочно напрашиваясь на выговор. — Вы же сами сказали, что я в безопасности.
Он помолчал. Потом заметил, очень тихо:
— Знаете, как-то непривычно слышать, что женщина в моем присутствии чувствует себя в безопасности.
— Но разве это не так?
— В отношении вас? Да, конечно. Но ваши друзья, похоже, не очень-то верят в это.
— Они не видели вас изнутри. А я видела.
Он напрягся и отвернулся к проливу.
— Как вы меня нашли?
— Это было нетрудно. В этих краях не так уж много мест, где можно побыть одному. А посвященный захочет видеть Завесу. Я задавала те же вопросы, что задавали бы вы, желая найти такое место. Вот мне и указали эту гору. — Сиани посмотрела в ту же сторону, что и он. — Что вы Видите?
Он поколебался, потом ответил:
— Ничего.
— Быть может, когда мы окажемся ближе…
Таррант покачал головой:
— Вы меня не поняли. Завесу прекрасно видно и отсюда. Это точно она, ее ни с чем не спутаешь. Такое впечатление, что в этом месте мир кончается. Проходит черта, а за ней ничего нет. Нет, разумеется, я вижу и море, и горы на том берегу… но силы, зримые лишь для посвященного, обрываются, и за этой чертой ничего нет. Пусто. Стена пустоты.
— И вы думаете, что она убьет вас.
Охотник напрягся. Сиани видела, что он собирается ответить в своей обычной манере — учтивой и уклончивой. Но вместо этого он просто сказал:
— Быть может. Не знаю. Я не могу предвидеть этого. Если там совершенно невозможно использовать Фэа, то… то я буду отрезан от силы, которая поддерживает мое существование. — Он пожал плечами. Жест вышел неуклюжий, натянутый. — Ваши друзья, священник и колдун-подмастерье, это знают?
— Они могут догадываться. Я им ничего не говорила.
— И не надо.
Сиани кивнула.
— Вы затем и пришли, чтобы это узнать?
Вместо того чтобы ответить, Сиани спросила:
— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?
Охотник посмотрел на нее. Сиани поняла, что он пытается заглянуть ей в душу. И очень старается сдержать свои силы в узде.
— Сделайте так, чтобы они находились от меня подальше, — сказал он наконец. — На яхте есть закрытая каюта, ключ от нее у меня. Это было одним из условий сделки. Но кто знает, что они могут натворить, если попытаются вмешаться? Даже если они всего лишь захотят помочь. Хотя это маловероятно, — добавил он и рассмеялся невеселым смехом.
— Я постараюсь, — пообещала Сиани. — За этим, собственно, я и пришла, — тихо заметила она. И направилась по каменистому склону в сторону городка.
— Миледи…
Она остановилась, полуобернувшись.
— Вы можете вернуть себе Фэа.
Несколько секунд женщина стояла и смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Затем слегка дрожащим голосом спросила:
— Как?
— Нет, не способности посвященного. Этого не смогу вернуть вам даже я. Но вы можете научиться Творить, как это делают колдуны. Видения это вам не вернет. Вам потребуются ключи, символы, множество заклятий и упражнений…
— И вы предлагаете научить меня этому? — выдохнула она.
Его серебристые глаза горели холодным огнем в лунном свете, так, что больно было смотреть.
— Ну а если бы я вам это предложил?
Она встретилась с ним взглядом, упиваясь болью, и силой, и всем сразу.
— Что бы вы сказали, если бы в час вашей смерти кто-нибудь предложил вам жизнь? Стали бы вы спрашивать об условиях? Или вы ухватились бы за это обеими руками!
— Это сравнение ближе, чем вы думаете, — предупредил ее Таррант. — И мне, наверное, не стоит говорить вам, что выбрал бы я. Что я выбрал , когда передо мной встал такой выбор.
— Тогда вы знаете, что выберу я.
Он протянул ей руку. Сиани взяла ее не раздумывая. Она вздрогнула от прикосновения ледяной ладони, но этот холод сулил ей радость — и она улыбнулась.
— Когда мы начнем? — прошептала она.
Они отправились в поход на земли ракхов сразу после заката. Владелец яхты ворчал по поводу позднего отъезда, и по поводу лошадей и плохой погоды, и по тысяче других поводов, пока, наконец, Джеральд Таррант не подошел и не взглянул на него. Просто взглянул. Но взгляд его был не менее красноречив, чем у змеи, собирающейся напасть. Капитан немедленно заткнулся.
Но у них хватало и других проблем, и разобраться со всем было далеко не так просто. Во-первых, лошади. Нанятая яхта была гораздо меньше той, на которой они плыли к Морготу. Мелкая осадка, низкая палуба и отовсюду видна вода. Так что коней как следует не спрячешь. Дэмьен втихомолку мечтал о судне с нормальным трюмом, прекрасно зная при этом, что корабль с большей осадкой не прошел бы среди предательских мелей у берегов ракхов. Таррант не мог даже успокоить животных с помощью Фэа — ведь был риск, что действие заклятия прекратится, как только они войдут под Завесу. Оставались, конечно, наркотики, которые могли успокоить животных, и путешественники обсуждали, не стоит ли пустить их в дело. Но в этом тоже имелся свой риск: высадка могла оказаться опасной и опоенные лошади до добра бы не довели. В конце концов по совету капитана было решено завязать лошадям глаза и привязать их так, чтобы они никого не зашибли, если им вдруг вздумается вырваться.
«Мы можем потерять коней и должны быть готовы к этому», — говорил себе Дэмьен. Предвидя такую возможность, они достали из вьюков все самое ценное и уложили в свои сумки. Так было спокойнее. Но что толку во всем этом, если вдруг придется плыть? Что лучше: встретиться с врагами безоружным или потонуть с двумя тяжелыми мечами на спине? Вернее, что хуже… «Все хуже. И никуда от этого не денешься. Просто надо сделать все, что можно. И молиться об удаче», — добавил Дэмьен.
Но поначалу все вроде бы шло хорошо. Вопреки мрачным предсказаниям капитана, Змея вела себя на удивление спокойно. Вода блестела как ртуть в свете Домины. На востоке вставала Прима, быстро догоняя свою более массивную товарку. Большой прилив должен был начаться около полуночи: две крупнейшие луны Эрны совместно потянут за собой море, и вода в Змее поднимется настолько, что даже самые крупные скалы берега ракхов скроются на глубине нескольких футов. По крайней мере, путешественники надеялись на это. Иногда безопасность отделяет от смерти всего несколько дюймов. Дэмьен рассчитывал, что их капитан и в самом деле так хорошо знает тот берег, как утверждает. И что этот берег не слишком переменился с тех пор, как капитан побывал там в последний раз: здесь, в зоне сейсмической активности, ничто не оставалось неизменным достаточно долго.
Тут он случайно бросил взгляд на воду, и ему показалось, будто он что-то видит. Обрывок свечения Фэа, поднимающийся с поверхности воды. Дэмьен попытался рассмотреть его получше, но свечение ускользало от глаз. Каждый раз, как Дэмьен пытался сосредоточиться, взор уходил куда-то в сторону, а если Дэмьену удавалось зафиксировать какое-то место, тогда рассеивались мысли.
— Край Завесы, — заметил Таррант, стоявший позади.
На этот раз Дэмьен не вздрогнул: теперь ему казалось вполне естественным, что посвященный стоит рядом и взгляд его так же холоден, как волны за бортом. Через мгновение Сиани легким прикосновением дала ему знать, что тоже подошла и встала рядом. Слева от нее держался Сензи. Его лицо порозовело после недавнего Исцеления. Он слегка касался прочных медных перил, которые опоясывали нос яхты.
— Не пытайтесь Смотреть, — предупредил Охотник. Тихо, словно предостерегая ребенка.
Дэмьену почему-то показалось, что эти слова обращены не к нему и не к Сензи, а к Сиани. Он обернулся к посвященному, собираясь спросить… но не успел и рта раскрыть, как Охотник застыл и напрягся, словно волк, почуявший запах добычи. Глаза его сузились, руки сжались в кулаки… Он что, боится? Возможно ли это? Или, быть может, Дэмьен приписывает посвященному свое собственное беспокойство, заметив признаки человеческих эмоций в человеке, который давным-давно отрекся от всего человеческого?
Он посмотрел на юг, туда же, куда и Охотник. И увидел Завесу. По крайней мере, ее ближний край. Та была отчетливо видна даже без помощи Видения. Не как плотный объект и даже не как что-то эфемерное, но все же материальное, вроде облака. Это была не столько вещь, сколько впечатление: она на миг касалась разума и исчезала, оставляя лишь след, но столь яркий, что он крепко-накрепко врезался в память. Завеса плясала над водой какими-то обрывками сияния — это напомнило Дэмьену зеркальную гладь воды, когда смотришь на нее снизу, из глубины: светлая, чуть трепещущая, переливчатая поверхность. А на самом краю поля зрения, как далекие звезды на границе Галактики, вспыхивали крохотные дразнящие искорки. Если всматриваться достаточно долго, сквозь эту мерцающую занавесь можно было различить вдалеке более материальные объекты: берег ракхов, зубчатые скалы и угрюмые утесы, залитые светом двух лун, и белые барашки над мелями. На миг это зрелище отчасти успокоило Дэмьена. Но потом он заметил, что даже сама береговая линия как будто плывет и меняется, словно эти скалы были не прочнее висевшей перед глазами Завесы ракхов. «Иллюзия!» — сказал он себе. Эта мысль наполнила его холодным страхом. Если Завеса может влиять на зрение за несколько миль, как же они проплывут туда? Как они будут причаливать? Внезапно Дэмьен отчетливо осознал, что это просто невозможно. Для того чтобы пристать к берегу, надо пересечь Завесу. Иначе никак. Он попытался припомнить, какова ширина Завесы, насколько быстро она может перемещаться, на каком среднем расстоянии от берега находится. Но ничего не вспоминалось. Он обернулся к Тарранту — уж посвященный-то должен это знать, он ведь наверняка собирал все сведения об оккультных силах, — но на том месте, где только что стоял Охотник, теперь никого не было. Ничто не говорило о том, что этот человек (если можно его так назвать) был здесь; ничто не говорило о том, куда он делся.
К ним подошел капитан. Мрачно ухмыльнулся.
— Говорят, что если рыба проплывет здесь от одного берега к другому, то вернется уже не такой, как была.
Он потер руки, размазывая по ладоням темное масло. Моряк, по-видимому, собирался сказать и что-то еще — вне сомнения, столь же обнадеживающее, — но Дэмьен перебил его:
— Где господин Таррант?
— Вы имеете в виду его светлость? — Капитан коротко мотнул головой назад, в сторону двери его личной каюты. — Вроде как отдыхает. И не суйтесь к нему, ясно? Таковы условия сделки.
Священник исподлобья взглянул на хозяина яхты и направился к каюте. Сиани схватила его за руку.
— Оставь его, — тихо попросила она.
— Что он там еще…
— Дэмьен, пожалуйста! Останься здесь. С ним все будет в порядке.
Некоторое время священник смотрел на нее, ничего не понимая. Наконец до него дошло. Завеса. Охотник. Постоянное Творение, которое требуется, чтобы поддерживать эту неестественную жизнь. Что сделает Завеса с такой магией и с человеком, который почти полностью зависит от Фэа?..
Должно быть, он непроизвольно шагнул в сторону каюты — Сиани крепче вцепилась в его рукав, не пуская его.
— Оставь его, — настойчиво повторила она, тихо, но твердо. — Пожалуйста. Мы ничего не сможем сделать, только хуже будет.
— Что, так плохо? — спросил он внезапно охрипшим голосом. О Господи, он едва успел привыкнуть к этому человеку… Как это похоже на Тарранта: бросить их именно тогда, когда он нужнее всего…
Дэмьен видел в женских глазах озабоченность и немой страх. Она боялась не за безликого посвященного и не за древнее воплощение зла, но за человека. В священнике вспыхнула ревность, но он сурово подавил недостойное чувство. Не место и не время. Лучше смириться…
И тут Завеса коснулась их. Сперва мягко, обезоруживающе, как легкий ветерок, что летит впереди урагана. Облик Сиани расплылся, развеялся в смутный, туманный образ, постепенно растворявшийся в ночном воздухе, пока ее тело не стало настолько прозрачным, что сквозь него можно было видеть берег и скалы. Дэмьен втянул в себя воздух — тот был густым, текучим, он обжигал легкие и воспламенял кровь. Казалось, вокруг звучит музыка, но даже эта музыка была какой-то неопределенной: то тихая и нежная, то сложная и дисгармоничная, то мягкая и плавная, то пронзительная и душераздирающая — словно оркестр, состоящий из множества расстроенных инструментов, пытался сыграть фортиссимо. Дэмьен обнаружил, что дрожит — скорее от растерянности, чем от страха. За спиной панически заржала одна из лошадей и раздались удары копыт. Это тоже смешалось с музыкой, и мерцающая стена Фэа объединила все это в единую гармонию, как будто целый зоопарк зверей взревел согласно, как по нотам. Сила тяжести тоже переменилась — Дэмьена потянуло вперед, в глубь Завесы. Он с трудом удержался на месте — это странная сила притягивала его, словно пение сирен. Все вокруг расплывалось, ничего не было видно отчетливо. Он уже не знал, держится ли по-прежнему Сиани рукой (а может, обеими руками? А может, у нее уже не две руки, а больше?) за его рукав. Сам он ухватился за фальшборт и обнаружил, что перила извиваются у него в руках, словно ползущая змея. Позади один конь захрипел от ужаса, второй — от боли: испуганный товарищ лягнул его. Сиани вроде бы упала ему на руки, а может, это и не она, а клок колдовского тумана, принявший ее облик? Дэмьен даже не был уверен, что Сиани рядом, как не был уверен, что палуба внизу, а не вверху. У ног струилось нечто ледяное, как воды Змеи, и уже начинало засасывать его. Это нечто было пахучим, нежным, соблазнительным, как женские объятия. Дэмьен изо всех сил боролся, чтобы не потерять последнюю связь с реальностью, — или хотя бы теми осколками реальности, что еще оставались в его распоряжении, — и как можно дольше твердо стоять на палубе яхты. А это становилось все труднее и труднее по мере того, как они продвигались в глубь Завесы. Инстинкт самосохранения подсказывал, что пора пускать в ход Творение, но Дэмьен знал, что это опасно и может стоить ему жизни. В лучшем случае Завеса просто сведет его усилия на нет; в худшем — обратит Фэа против него. Священник закрыл глаза, пытаясь отгородиться от окружившего их хаоса — лошадям еще повезло, у них глаза завязаны! — но веки тоже стали прозрачными, как стекло, и Дэмьен по-прежнему видел бурю красок, бушевавшую на маленькой яхте. «Нет!» — приказал он себе и заставил глаза закрыться, закрыться по-настоящему, так, чтобы ничего не видеть. Заставил себя поверить , что он закрыл глаза. Вспомнить, что такое темнота, вспомнить ее цвет, вкус, и запах, и какова она на ощупь… Он собирал Тьму внутри себя, пока она не заструилась наружу, подавляя назойливые видения. И наконец наступила настоящая тьма. Прохладная, как сама ночь, она остудила его разгоряченный мозг. Никогда в жизни Дэмьен не думал, что будет так радоваться темноте.
Казалось, прошла целая вечность — впрочем, может, так оно и было на самом деле: кто может знать, как идет время в подобном месте? — и палуба постепенно снова приобрела устойчивость. Мучительно медленно сила тяжести тоже вернулась к своему обычному направлению и силе. Туман сгустился и обрел знакомую форму и запах — Сиани! Странные огоньки потухли. Музыка утихла. Страх выпустил Дэмьена из своих объятий настолько, что он смог достаточно свободно вдохнуть. Он обнял Сиани и ощутил знакомое теплое, трепещущее женское тело. Она тихонько всхлипывала. «Тс-с-с!» — ласково шепнул Дэмьен, желая успокоить ее. Но голос, искаженный краем Завесы, прозвучал как шипение. Сиани напряглась. У каюты стоял человек — это мог быть Сензи, но все вокруг еще настолько несло печать искажений, что разглядеть что-либо было невозможно. Может, это был капитан, а может, и вовсе какое-нибудь фантастическое видение, созданное диким Фэа.
«Надо просто дождаться, пока это пройдет, — думал Дэмьен. — Ускорить это невозможно. Худшее уже позади. Надо только подождать».
Священник был так рад тому, что вновь обрел способность нормально видеть, что на миг забыл о грозящей им опасности и о том, что надо держаться настороже. Как и предполагал Таррант, если бы капитан решил избавиться от них, это был бы самый благоприятный момент. Он мог бы спокойно сбросить их в пролив, пока они еще были беспомощны, как котята. Дэмьен заставил себя открыть глаза и оглядеться — но это было все равно, как покружиться на карусели, а потом резко остановиться. Мир бешено завертелся, и священник почувствовал, что теряет равновесие, споткнулся о медный столбик фальшборта… и понял, что падает. Фальшборт был высотой по пояс, Дэмьен перегнулся через него и чуть было не свалился в темную бурлящую воду, но тут что-то теплое и тяжелое навалилось на него сзади, стащило назад, вниз, и стукнуло о палубу с такой силой, что он сразу пришел в себя. Остатки иллюзии были разбиты резкой, вполне реальной болью.
Наконец Дэмьен снова решился открыть глаза и увидел над собой беззвездное небо. Голова гудела. Над ним склонилось озабоченное лицо Сиани.
— Ты чуть не упал за борт! — прошептала она.
Дэмьен перекатился на бок, выискивая глазами капитана. И на этот раз нашел. Капитан был на корме с одним из своих матросов, они проверяли турбину, вполголоса обсуждая, не испортился ли механизм от прохождения сквозь Завесу. Заметив, что Дэмьен смотрит на него, капитан лукаво ухмыльнулся и подмигнул, словно догадываясь, о чем думает священник. Так, словно все это было устроено исключительно затем, чтобы позабавить его.
— Что, не сладко пришлось? — крикнул он Дэмьену. — Держитесь крепче!
Тут к ним подошел — вернее, подковылял — Сензи и помог обоим подняться на ноги. Значит, все на месте — кроме одного.
— Где этот чертов Таррант? — пробормотал Дэмьен.
Сиани ответила не сразу.
— Он сейчас должен выйти, — пообещала женщина, но видно было, что сама она вовсе не уверена в этом. Она бросила взгляд на дверь каюты и поспешно отвернулась, словно ее страх мог каким-то образом повредить посвященному. — Он скоро выйдет, — еще раз прошептала она.
— Земля! — окликнул их капитан. И добавил: — Лошади ваши, похоже, целы.
Дэмьен взглянул на привязанных коней. Его опытный глаз сразу же обнаружил, что оптимизм капитана не очень-то оправдан. Одна из лошадей была вся в мыле и задыхалась, словно загнанная, а другая демонстративно не наступала на заднюю ногу. Но все же они были живы. И прошли сквозь Завесу. «Могло быть хуже, — сказал себе Дэмьен. — Гораздо хуже».
Он оглянулся на Сиани и увидел, что она не сводит глаз с двери каюты. Она даже как будто дрожала. Дэмьен мягко коснулся ее щеки и почувствовал, как она вздрогнула.
«Она боится. Его? Или за него?»
Священник заставил себя говорить ласково:
— С ним что-то случилось?
Сиани ответила не сразу.
— Могло случиться, — подтвердила она наконец. И опустила глаза, словно, говоря об этом, совершала предательство. — Он говорил, что Завеса может убить его. Он решился пойти на это, чтобы помочь мне…
«Он решился на это, чтобы спасти самого себя!» — с раздражением подумал Дэмьен. Но ему все же удалось сохранить ровный тон. Если Таррант погиб — что ж… Если же он жив — настолько жив, насколько он вообще может быть жив, в его-то годы, — незачем обострять и без того натянутые отношения.
— Может быть, стоит пойти посмотреть? — предложил он.
Как раз в этот момент дверь отворилась. Таррант вышел на палубу, моргая, как будто даже лунный свет слепил ему глаза. Несколько долгих мгновений он стоял у двери, держась за стену. Выглядел он ужасно — видимо, таким он и должен был быть: худой, осунувшийся, неестественно бледный. Дэмьену пришло в голову, что впервые за все время, что они знакомы, Таррант выглядит как оживший мертвец. От этой мысли его почему-то пробрала дрожь.
— С вами все в порядке? — встревожилась Сиани.
Таррант ответил не сразу.
— Я жив, — с трудом выдавил он. — Если это называется «жив». — Он, похоже, хотел сказать еще что-то, но потом отказался от этой мысли. Голова его склонилась набок, словно шея была не в силах держать ее прямо, руки судорожно сжимали дверной косяк. — А ведь это самое главное. Не так ли, святой отец?
— Вам помочь? — тихо спросил Дэмьен.
— Вы что, хотите попробовать Исцеление? Это убьет меня вернее любой Завесы!
Посвященный поглядел туда, где были привязаны лошади. Те все еще нервно метались. Он поморщился при мысли, что придется успокаивать их с помощью магии, но тем не менее оторвался от косяка и подошел к животным. Его движения были достаточно ловкими, и для рядового человека он двигался вполне нормально, но Дэмьен путешествовал с Охотником достаточно долго, чтобы заметить, что его жесты выглядят несколько скованными, что каждый шаг причиняет ему боль, что ступает он тяжелее обычного.
Таррант принялся Творить над лошадьми, как тогда, в Кали. Но здесь был не Кали. Да и сам Таррант утратил прежнюю силу. Каждое усилие стоило ему немалой части энергии; перед каждым новым Творением он делал перерыв, чтобы отдышаться. Дэмьен заметил, что он мелко дрожит, как от сильнейшей усталости или от боли.
Священник подошел и встал рядом, наблюдая, как лошади одна за другой опускают головы и принимаются щипать воображаемую траву. Потом нарочито небрежно заметил:
— Вода здесь глубокая, до Фэа добраться нелегко…
Некоторое время Охотник не отвечал и только смотрел на воду. Но все-таки прошептал:
— Да, и это тоже…
— С вами все в порядке?
— А вам не все равно?
— Сиани беспокоится…
Охотник взглянул на него. Глаза у него запали и налились кровью.
— Бывало и хуже. — На губах у него появилась слабая улыбка, почти не смягчившая его лица, всего лишь слабая тень прежнего насмешливого Тарранта. — Правда, крайне редко, — добавил он.
Тем временем Сензи, стоявший на носу яхты, тоже начал Творить, внимательно глядя на волны, рассекаемые кораблем. Капитан собирался высадить их к востоку от устья Ахерона, где был самый ровный берег во всех этих местах. Но и там их поджидали сотни незримых препятствий, зазубренных каменных гребней, вздымавшихся со дна пролива, выточенных замысловатыми приливами и отливами Эрны и расколотых на острейшие обломки многочисленными землетрясениями. Кое-какие ловушки можно было обойти, но большинство из них выглядели непреодолимыми. Хорошо еще, что все они были открыты взору колдуна благодаря земной Фэа, которая пробивалась сквозь тонкий слой воды. Мели буквально светились силой, тогда как на глубине царила непроницаемая тьма. Сензи находил рифы один за другим и указывал на них лоцману корабля. В обычных обстоятельствах судно такого размера не стало бы подходить так близко к берегу. Если кому-то требовалось высадиться, для этого использовались каноэ и гребные лодки, более мелкие и маневренные. Но необходимость перевезти коней делала это невозможным: скакуна в каноэ не засунешь.
Дюйм за дюймом, ярд за ярдом приближались они к берегу. Шлепанье гребных колес почти стихло, и яхта дрейфовала вперед своим ходом, медленно-медленно. Капитан стоял рядом с Сензи, одобрительно кивая при каждом новом его указании. По другую руку от мага застыла Сиани, также не отрывавшая глаз от волн. Дэмьену было жаль ее до слез. Как она была похожа сейчас на истинного посвященного! Как сосредоточенно смотрела она на волны — словно и впрямь могла Видеть струящиеся под водой потоки силы!
«Словно слепой, уставившийся на солнце, как будто солнечный свет может рассеять тьму, что застит ему глаза! — подумал Дэмьен. — А я не могу даже представить себе, как ей плохо. Не могу даже сделать вид, будто понимаю, как тяжело ей было лишиться своей силы. Но мы вернем ей способности! Помоги нам, Боже! Клянусь, что сделаю это!»
Наконец капитан, похоже, разглядел вдали нечто нужное: он указал на восток и кивнул Сензи, чтобы тот Посмотрел. Колдун прищурился, потом тоже кивнул — поначалу нерешительно, потом еще раз, уверенней.
— Вы могли бы неплохо заработать, — сообщил капитан Сензи. — В наших местах человеку с вашим искусством будут платить кучу денег.
— Вы нашли место, где можно высадиться? — перебил его Дэмьен.
— Я нашел место, где можно подойти почти к самому берегу, не рискуя продырявить корпус. Ничего лучшего тут не сыщешь. Будем надеяться, что она не подведет, — добавил капитан, кивая на спасательную шлюпку. — Я посажу вас в нее вместе с одним из матросов, который потом приведет ее обратно. А вот лошади…
— Лошади смогут проплыть, — холодно вставил Таррант.
— Вы уверены?
Светлые глаза обратились к нему с явным, хотя и несколько усталым, пренебрежением.
— Вы хотите спросить, уверен ли я, что этот навык у них врожденный? Да, уверен. Я проверял.
Он оставил капитана стоять разинув рот, точь-в-точь как выброшенная на берег рыба, и прошел на нос посмотреть, как продвигается судно. Дэмьен подумал, что высокомерие Тарранта, слава Богу, обратилось на сей раз на другого, и ощутил легкие угрызения совести.
Мимо медленно проползали острозубые утесы. Непрерывные землетрясения раскололи каменные скалы в десятках мест, и весь берег был усыпан сотнями обломков, так что непонятно даже было, где кончается вода и начинаются скалы. «Да, местечко негостеприимное», — решил Дэмьен. А при отливе, должно быть, здесь еще неуютнее. Сколько здесь скал и мелей, которые через несколько часов станут совершенно непреодолимыми?
«Капитан знал, что делает, когда говорил, что надо плыть во время большого прилива. Стало быть, человек он толковый и знающий». Это утешало.
Место, которое приметил капитан, оказалось выступом скалы, косо уходившим под воду, достаточно плоским, чтобы на него можно было выбраться, и в то же время обрывавшимся на достаточной глубине. Вода над ним была сравнительно спокойной, без барашков, которыми пестрела почти вся береговая линия. Когда они подошли поближе, капитан одобрительно кивнул и обменялся несколькими словами с Сензи, чей ответ вполне удовлетворил его. Видя, что капитан относительно спокоен, при том, как тревожился он насчет заключительной части путешествия, Дэмьен подумал: «Ну, похоже, выберемся. — И добавил, уже несколько мрачнее: — По крайней мере, на берег».
Должно же им было повезти наконец!
Внезапно близ вершины одного из утесов мелькнула искорка — короткая вспышка, Дэмьен едва успел заметить этот яркий проблеск света. Он повернулся в ту сторону и внимательно осмотрел утес, но не увидел ничего, кроме скал и деревьев, цепляющихся за расщелины, чьи корни змеями тянулись к воде. Дэмьен осторожно пустил в ход Творение. Выудить Фэа из-под воды было нелегко, но ему все же удалось это. Он пустил в ход Познание…
Металлические украшения… блестящие стеклянные бусины… человеческие глаза, в которых светятся нечеловеческие мысли, и острый запах ненависти…
Дэмьен содрогнулся и прервал контакт прежде, чем это существо успело перехватить его. Очевидно, за ними следили. Насколько он мог судить — контакт был слишком коротким и прикосновение слишком осторожным, — это существо не было человеком и, похоже, оно питало к ним вражду. Через некоторое время Дэмьен взял себя в руки и попытался снова Увидеть это существо. Но наблюдатель уже исчез, и все следы, которые он оставил за собой, были слишком далекими или слишком слабыми. Дэмьен не сумел ничего распознать.
Он вдруг подумал — хорошо, что они отоспались в Саттине. Священник подозревал, что теперь им долго не придется поспать как следует.
— Что-то случилось? — Подошел Таррант.
Дэмьен кивнул в сторону утеса, возвышающегося неподалеку в лунном свете.
— По-моему, там что-то вроде береговой охраны. Это был не человек.
— Ракх, — шепнул Охотник.
Дэмьен пристально поглядел на него:
— Вы это Знаете? Или просто догадываетесь?
— А кто еще станет охранять эти утесы? И кто может знать, что именно здесь есть место, где можно высадиться? — Он помолчал, разглядывая берег. — Эта земля — последнее прибежище ракхов, святой отец. И я бы очень удивился, если бы здесь не было охраны. И в случае вторжения людей они будут отчаянно защищать ее.
— Вы думаете, они нападут на нас?
— Не сомневаюсь. Другой вопрос — когда.
— А вы не можете Провидеть этого?
— Вы имеете в виду — прочесть будущее? Этого не может никто. Что же до того, чтобы узнать настоящее настолько, чтобы суметь что-то предсказать… Могу, но не сейчас. Для этого нужны силы, ясность ума…
Его голос затих на полуслове, и это молчание красноречивее всяких слов говорило о его изнеможении. Дэмьен посмотрел на посвященного. Хотел бы он иметь какую-нибудь шкалу, по которой можно было бы судить о состоянии Охотника! Много ли времени потребуется ему, чтобы исцелиться? Ведь пока Таррант без сил, все они в опасности!
— Подплываем! — объявил капитан, и облегчение, прозвучавшее в его голосе, порадовало Дэмьена.
Матросы остановили турбину, бросили якорь. Убедившись, что все в порядке, капитан подошел к священнику с Охотником, встал рядом с ними и посмотрел на берег. Там было темно, и в темноте могло таиться множество опасностей.
— Ну, пока что здесь все спокойно, — утешил он. — Отсюда и вброд дойти можно. Можно, конечно, попробовать подойти поближе, но если я тут сяду на мель, мне не сняться до самого Судного дня.
— Ничего, и так хорошо, — тихо буркнул Таррант. Он достал из кармана небольшой кожаный кошелек и протянул его капитану. Если внутри звякнуло золото, то сумма была внушительная. Дэмьен понял, что это — сверх договоренного. За перевоз Таррант расплатился заранее.
Капитан кошелька не взял, но слегка поклонился в знак благодарности.
— Передайте Охотнику, что я был рад оказать ему услугу.
— Вернусь — передам. А пока… — Таррант взял руку капитана и вложил в нее кошелек. — Можете считать, что Охотник доволен вами.
Капитан низко поклонился — его искренняя благодарность сделала этот традиционный жест даже изящным — и отошел, чтобы проследить за высадкой.
Когда он удалился настолько, что уже не мог их слышать, Дэмьен шепнул Тарранту:
— Я знаю немало высокопоставленных лиц, которые отдали бы жизнь за такое влияние.
Охотник улыбнулся — и впервые за все время с тех пор, как они прошли Завесу, в его глазах блеснула жизнь и настоящий юмор.
— Если бы они действительно отдали жизнь, — хмыкнул Охотник, — они могли бы получить его.
Высадка ничем не обманула ожиданий: было очень тяжело, но в конце концов они выбрались на берег. И лошади тоже. Таррант снова наложил на них заклятие, и хотя силы его явно были на пределе — а быть может, здесь просто было трудней собрать потоки Фэа, — ему все же удалось заставить их спрыгнуть в воду. К тому времени, как лошадей выгнали на уступ скалы, они успели вымочить всех до нитки, но это была мелочь по сравнению с тем, как нужны будут им кони в этом походе.
Путешественники стояли на берегу и смотрели, как яхта медленно исчезает во мраке. Наконец тьма поглотила ее, и луны освещали лишь белую пену на волнах Змеи.
«Добрались! — подумал Дэмьен. — Слава Богу — мы добрались!»
Они промокли, устали и промерзли до костей, но все-таки пересекли Завесу. И это главное.
Он обернулся к береговым утесам — посмотреть, не вернулся ли тот наблюдатель и не грозит ли им еще какая-нибудь опасность, но не успел сосредоточиться, как позади раздался испуганный визг одной из лошадей. Это был конь Сиани, великолепный черный скакун, который до сих пор никак не пострадал. Он бродил по мелководью и оступился и теперь отчаянно молотил копытами воду, тщетно пытаясь встать. Судя по тому, как торчала его передняя нога, конь явно сломал ее — и серьезно. Испуганное животное чуть-чуть не лягнуло Сензи, который едва успел отшатнуться — иначе бы копыто разбило ему лицо.
Таррант и Сиани в мгновение ока подскочили на помощь. Женщина помогла своему бывшему подмастерью выбраться из воды, подальше от обезумевшего животного. Конь был черный, да еще лежал наполовину в воде, поэтому Дэмьен не мог разглядеть, велика ли рана; но ему показалось, будто он чует запах крови. Он сунулся было в воду, пытаясь подойти к коню, но Таррант удержал его.
— Подождите.
Посвященный напряженно хмурился, собирая из-под ног земное Фэа, чтобы направить его над поверхностью воды. Это всегда нелегко, а Охотник к тому же был явно не в лучшей форме. Дэмьен слышал, как тяжело он дышит, почти задыхаясь от боли. Но внимание посвященного ни на миг не отвлекалось. Тело лошади судорожно дернулось, потом застыло, словно мороз намертво сковал ей суставы. Дэмьен видел, как дрожат ее передние ноги, видел ужас в глазах.
— Теперь иди, — шепнул Охотник.
Дэмьен шагнул к лошади. Ледяной холод воды снова ужалил ступни. Сломанная нога коня по-прежнему пряталась под водой. Дэмьен оглянулся на Тарранта. Тот кивнул, щурясь от напряжения. Священник взялся за ногу. Конь задрожал и всхрапнул, но даже не пошевелился. Дэмьен бережно поднял ногу, так, чтобы поврежденное место показалось над поверхностью воды. Дело было плохо: сложный перелом, прорвавший кожу в двух местах. Страх лошади еще ухудшил дело. Фэа может выкидывать такие штуки.
Он осторожно начал Творить. Добраться сквозь слой воды до земного Фэа было нелегко. Дэмьену еще не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Даже учитывая сопротивление воды — она липла к Фэа, словно клей, так что было почти невозможно управлять Силой, — сам поток здесь казался каким-то слабым. Невещественным. Словно земное Фэа каким-то образом было вытянуто из этого места, оставив лишь тень силы, когда-то омывавшей здешний берег.
Что до Тарранта, который удерживал коня… Дэмьен старался не думать об этом. Старался не думать, как много сейчас зависит от сил этого человека — его сил и его «чести». Старался не думать, что стоит тому чуть-чуть расслабиться, всего на миг, и тогда — упокой, Господи, душу единственного члена экспедиции, который смеет противостоять ему!
«До сих пор он щадил нас потому, что видит, что Сиани нуждается в нас. Что будет, если он вдруг передумает?»
Священник заставил себя сосредоточиться на Исцелении. Он чувствовал, как конь дрожит, пытаясь освободиться от заклятия Тарранта, и знал, что достаточно малейшей оплошности посвященного — и конь ударит его. Он размещал осколки кости — сперва руками, потом Прикосновением — и ощущал, как по ноге животного разливается боль. Но с таким слабым потоком Фэа, да еще из-под воды, было невозможно полностью снять боль. Пустив в ход магическое Зрение, чтобы Увидеть, что надо вправлять, он оплетал обломки кости струями целительного Фэа и медленно и аккуратно сводил их вместе. Конь один раз взвизгнул от боли, но Таррант своим колдовством заставил его замолчать. Дэмьен заставил лошадиную плоть и кожу затянуть рану и тысячекратно ускорил срастание кости.
«Подержи его еще чуть-чуть, пожалуйста. Совсем немного…»
Губчатая масса заполнила разлом и затвердела; обломки кости ушли вглубь, чтобы стать основой новой кости. Дэмьен обливался холодным потом, и соленые капли вместе с брызгами морской воды сползали ему за шиворот.
«Еще немного!»
Он почувствовал, как конь вздрогнул, — это Таррант на какой-то миг ослабил контроль.
«Еще минуточку!»
А потом нога срослась, и Дэмьен отскочил назад — и как раз вовремя. Могучий конь поднялся на ноги. Его ноздри гневно раздувались. Но нога была цела, и боль прошла, и воспоминание об этом быстро исчезло из памяти лошади. Это тоже было частью Исцеления, и Дэмьен с радостью увидел, что все получилось.
Дрожа от холода, он наконец вывел коня на берег. Сиани открыла мешок, обернутый промасленной тканью, и достала сухую одежду. Не думая о скромности, Дэмьен сел и переоделся. На утес он взглянул лишь раз, вытирая волосы запасной рубашкой.
Потом он поискал взглядом Джеральда Тарранта.
Посвященного не было видно. Сиани поняла, кого ищет Дэмьен, и указала на запад, туда, где выступ скалы скрывал из виду часть берега. Но когда священник направился в ту сторону, Сиани схватила его за руку.
— Ему очень плохо, — объяснила она. — Ему было плохо с самой Завесы, а теперь еще этот конь… Дай ему время прийти в себя, Дэмьен.
Он мягко высвободился. Еще раз взглянул в сторону утеса — не видно ли врагов. Никого. И осторожно обогнул выступ скалы, причудливо источенный ветрами и волнами.
Таррант был там. Он стоял, прикрыв глаза и прислонившись к скале, — иначе бы наверняка упал. Он не услышал приближения Дэмьена — или, быть может, у него просто не было сил как-то отреагировать. Время от времени его сотрясала мелкая дрожь — от усталости или от боли.
— С вами все в порядке? — тихо спросил Дэмьен.
Посвященный вскинулся; возможно, он хотел сказать в ответ какую-то резкость, но все-таки сдержался. В следующий миг напряжение оставило его, он обмяк и снова привалился к скале.
— Нет, — ответил он. Его голос был еле слышен. — А вам не все равно, святой отец?
— Если бы мне было все равно, меня бы здесь не было.
Джеральд Таррант ничего не ответил.
— Вам плохо.
— Как вы наблюдательны!
Дэмьен готов был вскипеть, но заставил себя успокоиться.
— Я вижу, вы изо всех сил стараетесь, чтобы помочь вам было как можно труднее.
Охотник искоса взглянул на него. Запавшие глаза блестели в лунном свете.
— Так вы пришли, чтобы помочь мне?
— Отчасти.
Охотник отвернулся и снова прикрыл глаза.
— Завеса высосала меня досуха, — прошептал он. — Вы это хотели услышать? Заклятие, поддерживающее мои силы, нужно восстанавливать медленно, минуту за минутой, среди бурных и непредсказуемых потоков. Так удивительно ли, что я выбился из сил? Чудо, что я вообще еще жив!
— Значит, вам просто нужно отдохнуть?
Охотник вздохнул.
— Святой отец, после трудной работы вы должны есть, чтобы подкрепить свои силы. Мне тоже нужна пища. Только еда у меня другая. Не беспокойтесь, я не покушусь на вас и ваших друзей, если вы об этом. Бог знает, годятся ли ракхи на то, чтобы употреблять их в пищу… Но потоки говорят мне, что за Завесой есть и кое-что другое. Я не собираюсь умирать с голоду, — заверил собеседника Охотник.
— А что вам нужно? — неуверенно поинтересовался Дэмьен.
Охотник глянул на священника. В его глазах вспыхнул злой огонек, и меж ними пролетел холодный ветер.
— Что вам до этого? — выдохнул Таррант.
— Я хочу помочь.
— Вряд ли вы пойдете на это.
— Попробуйте. Что вам нужно?
Посвященный не ответил.
— Кровь? — прямо спросил Дэмьен.
— Кровь? Нет. Кровь — это просто аперитив. Сила, поддерживающая мою жизнь, по сути своей демоническая, и я, как и настоящие демоны, питаюсь жизненной энергией людей. Отрицательными эмоциями: тоской, отчаянием, страхом. Особенно — страхом, святой отец. Страх сытнее всего.
— Потому вы и Охотник.
— Да.
— Это вам и нужно?
Таррант нехотя кивнул.
— Кровь, конечно, поможет — ненадолго, — но лишь чтобы остаться в живых; необходимо же мне человеческое страдание. — Ледяные глаза уставились на Дэмьена. — Вы можете предложить мне это?
— Почему бы и нет? — отозвался Дэмьен ровным тоном.
— Вы отважный человек, — вздохнул Таррант. — И глупый…
— Я предложил.
— Вы мне так доверяете?
— Нет, — резко ответил Дэмьен. — Но я не думаю, что вы захотите меня убить или вывести из строя в ближайшее время. С другой стороны, и вы бесполезны для нас в таком состоянии.
«И я хочу поднять тебя на ноги, пока еще кто-нибудь не решил помочь. Сензи этого не выдержит. У Сиани не хватит сил…»
— Если это можно сделать — один раз и без того, чтобы… — Дэмьен замялся, подыскивая нужное слово.
— Не убивая вас? — Таррант кивнул. В его голосе прорезались какие-то другие, более пронзительные нотки. Голод? — Можно. Сны. Кошмары. Я могу создать их в вашем разуме, чтобы вызвать нужные эмоции… Но для этого потребуется особая связь. И она не исчезнет с восходом солнца. Готовы ли вы связать себя со мной таким каналом — на всю жизнь?
Дэмьен задумался.
— Объясните, чем это грозит.
— Тем же, чем и любой канал. Канал — это путь наименьшего сопротивления для Фэа, по которому может передаваться любое Творение. Его невозможно будет разорвать, святой отец.
— А если он не используется?
— Сам по себе канал силы не имеет — если вы об этом. Но даже со временем он не слабеет и не исчезает. Такую связь может оборвать лишь смерть — и то не всегда.
Дэмьен подумал об этом. Подумал о том, что их ждет в противном случае. И мрачно спросил:
— Другого пути нет?
— Для меня — нет, — прошептал Охотник. — Не сейчас. А если я не получу поддержки, мои силы истают… Впрочем, мне кажется, вас это должно только порадовать.
— Вы наш товарищ, — отрезал Дэмьен. — С того момента, как мы пересекли Завесу, и до тех пор, как мы выберемся из-за нее, мы обязаны держаться вместе. По крайней мере, я так считаю. Если вас это не устраивает, лучше скажите сразу.
Таррант пристально посмотрел на него:
— Не возражаю.
— Лошади для вас, очевидно, бесполезны — иначе вы давно сделали бы что-нибудь. Воспользоваться Сиани или Сензи я вам не позволю. Точка. Значит, остаюсь я. Или же вы остаетесь как есть, и тогда мы все лишаемся поддержки вашей силы. Верно? А лично мне ваше общество не настолько приятно, чтобы я согласился возить вас с собой исключительно в качестве собеседника. Так вы скажете, что нужно, чтобы установить эту вашу связь, или предоставите мне догадываться самому?
Некоторое время Охотник молчал. Потом произнес голосом, холодным, как воды Змеи:
— Вы не перестаете меня удивлять. Я принимаю ваше предложение. Что же до канала… Могу вас заверить, что для меня это почти так же опасно, как и для вас. Если вас это утешит. — Он отодвинулся от скалы, пошатнулся, но устоял на ногах. Хотя и с трудом. — Прежде чем взяться за дело, надо убраться отсюда. Подальше от любопытных глаз и солнечного света. Найдем безопасное место, а тогда… — Он с любопытством взглянул на Дэмьена. В его глазах горел нескрываемый голод. — Давненько не пробовал я крови священника! — заявил он.

29

В самом сердце Дома Гроз, в зале, отведенном для Творения, Хозяин Лема застыл, не закончив вызов, встревоженный внезапным изменением потока. Но рука, обтянутая перчаткой, быстро взмахнула, и вышколенный разум развеял то, что появилось было в замкнутом круге, а негромко сказанный ключ восстановил Знание.
Еще миг — долгий миг — и последовал жест облегчения. И нетерпения.
— Калеста! — Имя было шепотом-заклинанием-командой. — Прими форму, Калеста. Ну же!
Из темноты сгустилась тень, уплотнилась под властью чародейской воли. Очертания ее напоминали мужчину, но ни одна деталь облика не была полностью человеческой. Кожа демона отливала тяжелым глянцевым блеском обсидиана, одежда обволакивала тело, подобно туману. Черты лица имели сходство с человеческими — насколько это возможно для резного вулканического стекла, — но уж никак не были человеческими глаза — зеркальные фасетчатые шары, отражавшие объект внимания существа в тысячах сверкающих граней.
Демон по имени Калеста молча поклонился. Но и молчанием он смог выразить уважение к тому, кому служил, к тому, кто звался Хозяин Лема… Держатель душ… Тот, Кто Связывает.
— Попробуй, Калеста! — Голодный шепот, напряженное предвкушение. — Она вошла под Завесу. Чувствуешь? И с ней другой. Посвященный. Два посвященных…
— Могу я послать за ними Темных? — Голос демона скорее можно было ощутить, нежели услышать, — скрип ногтей по сухой грифельной доске, вкус шелка, рвущегося под зубами.
— Дрянь, дурачье! — Чародей сплюнул. — Что с них толку? Даешь им душу посвященного — сытнейшее кушанье! — а они, как детки на званом обеде, бросают пищу, едва затеялась новая игра! Нет. На этот раз ты сам займешься делом, Калеста. Выясни, кто они. Куда направляются. Расскажешь мне. Потом обдумаем, как поступить с ними дальше.
Тот, Кто Связывает вновь проверил поток. И дрожь возбуждения пробежала по телу, словно только что впрыснутый наркотик вызвал буйство адреналина в крови.
— Посвященные мои, — прошептал Хозяин.

30

«Сумерки. Уходит за горизонт бледное, вспухшее солнце. Пыль заметает пустынную землю, голые безжизненные холмы бесконечной чередой уползают вдаль. Резкий треск раскалывает воздух, ритмичный, как барабанный бой. Смерть.
Он брел, пошатываясь, по полю битвы, измученный острой болью в боку. Слева от него прогремел гром, земля вспучилась и рассыпалась, оставив на склоне холма рваную рану. Взрывчатка. Они используют взрывчатку. Чуть поодаль новое извержение, облако пыли расплылось в тускнеющем воздухе. Охранная взрывчатка, решил он. Заложили, чтобы сработало, если что-то живое подойдет слишком близко. Очень опасное Творение, требующее редкой отваги; и то, что враг применил такое средство, многое говорит и о его искусстве, и о его самонадеянности.
Еще сотня ярдов, и он ступил в настоящее месиво плоти. На земле в беспорядке валялись обломки человеческих тел, выброшенные извержением из растерзанного кратера. Куски рук и ног, осколки вдребезги разбитых черепов усыпали землю, насколько доставал взгляд, — некоторые тела еще судорожно подергивались, и этого хватало, чтобы сполна почувствовать боль истекающей в пыльную землю крови и жизни. Он задержался у одной из жертв, моля о силе, чтобы устоять, о власти, чтобы Исцелить. Огонь взрыва, как резкий удар барабана вдали, и тут же — залп сотен револьверов, совершенно синхронно. Острый приступ страха после звука, от какой-то его ненатуральности. Какое же Творение нужно применить, чтобы сотня стволов выстрелила в один и тот же миг, с таким точным расчетом? Такого он никогда не видел и не мог даже представить.
Опухшее солнце, тревожно-желтое, смотрело в молчании, как он опустился на колени перед первым телом, как он собирался с силами для Творения. Женщина, лежавшая перед ним, тихо стонала, ее лицо наполовину скрывала кровь. Очень болезненное ранение, но не смертельное: если он сможет собрать достаточно Силы, чтоб остановить кровь, у нее появится неплохой шанс выжить.
Он Творил.
Или пытался.
Отклика не было.
Потрясенный, он глянул на поле битвы. На юге за его спиной внезапно взлетел к небу фонтан черной земли, сопровождаемый громовым раскатом взрыва. Он попытался задействовать Видение, Увидеть, на что похожи здешние потоки — ведь место чужое, незнакомое; быть может, следует проверить схему Фэа, прежде чем Творить, но он не увидел никакого Фэа, он Творил без Видения, вокруг него были только мертвые и умирающие. Ничего, что дало бы ему власть или надежду.
Он задрожал, хотя воздух был теплым.
Он с усилием заставил себя подняться на ноги и перешел к следующему телу. Мужчина с оторванной левой рукой. Тысячи мелких осколков изранили его, и многие еще торчали в теле. Он коснулся трепещущей плоти и взмолился, чтоб пришла власть, чтобы она послужила ему, он применил все свое мастерство, что копил годами. Он сосредоточился на своей жажде Творения, на крайней необходимости Целения — отчаянной необходимости — и на вере, что помогала ему пройти сквозь боль, сквозь смерть, вела в свои владения, куда только священное могло вступить…
И ничего не отозвалось. Абсолютно ничего. Планета была мертва, она не отвечала на его желания. Он ощутил первый холодный удар отчаяния, а потом такой страх, какого доселе не испытывал. Опасность, с которой он имел дело, смерть, которой он противостоял столько раз, ничуть не походили на эту… абсолютную безнадежность в обличье человеческого страдания. Внезапно он осознал, что его желания здесь не имеют никакого смысла, что он сам не имеет смысла, что у него не больше власти повлиять на линии судьбы, чем у истерзанной плоти на этом поле, у холодеющей крови, что на глазах превращала сухую землю в грязь под его ногами.
И первый раз в своей жизни он познал отвратительный вкус ужаса. Не предвиденный страх рассчитанного риска, но безграничный ужас абсолютного, всеохватывающего неведения. Ружейный огонь еще раз полыхнул вдали, и впервые с тех пор, как попал сюда, он осознал, в чем причина этой расчетливой регулярности. Человеческая воля не имела здесь власти — она не могла ни убить, ни исцелить, ни изменить мир, ни приспособиться к нему. Весь этот мир был смертью для человека, смертью для его мечты, смертью, равнодушной к его нуждам и мольбам и даже к его страху. Даже представить жутко, невозможно. Он почувствовал, что стоит на коленях и бормочет ключ, вновь и вновь пытаясь задействовать Фэа, найти какую-то точку опоры в этой чуждой вселенной. Ничего. Ответа не приходило. Здесь не было ни капли Фэа, которой он мог бы воспользоваться, чтобы связать свою волю с остальной вселенной. Мир сомкнулся вокруг него, как мертвая рука смыкается вокруг плоти. Клаустрофобия полнейшего отчаяния захлестнула его. Он перестал дышать. Он…»
Пробуждение. Судорожный вздох, дрожь. Испарина холодным бисером покрывала лоб, а сердце колотилось так, словно где-то там внутри все еще палили те памятные ружья. Еще одно долгое, болезненное мгновение он приходил в себя.
— Зен? — Его горло еле-еле выдавило из себя невнятный хрип. — Си?
Ответа не последовало. Он посмотрел вокруг, увидел постели, аккуратно сложенные у входа в пещеру. Сумрачный свет означал, что солнце садится — или уже село? — а это, в свою очередь, означало, что он проспал много часов. Слишком много часов. Несмотря на то что дежурство его закончилось задолго до полудня, он ощущал такую усталость, будто вовсе не смыкал глаз. Как будто он провел остаток дня в непрестанной битве и все мышцы его и душа все еще болели от непомерных усилий.
Он заставил себя подняться и постоял, опираясь рукой о стену пещеры, пока мерзкая дрожь не унялась, чтобы он смог двинуться с места. Как научил его Охотник, он попросил Сиани и Зена, чтобы его не будили, пока он сам не проснется. Он никогда не думал, что это растянется так надолго.
«Они будут чертовски расстроены». Сколько стоит рассказать им о том, что произошло между ним и Охотником? С одной стороны, это без толку растревожило бы их, с другой — если установлен какой-то постоянный канал, разве не имеют они права знать? Голова Дэмьена кружилась, и он никак не мог принять решение.
«Держись, Райс. Шаг за шагом. И еще шаг».
Его воля сдерживала непослушные ноги словно клещами; он уже видел вход в пещеру. Там, укрывшись под гранитным навесом, сидел Джеральд Таррант — смежив веки, расслабив мышцы, удовлетворенно дыша. Внизу на пляже (если это можно было назвать пляжем) мерцал крохотный костерок, над ним склонилась темная фигура. Сиани, догадался он. Сензи должен быть на страже.
Он взглянул на Охотника, и очевидное довольство этого человека ударило по его нервам сильнее, чем все кошмары, вместе взятые.
— Надеюсь, тебе достаточно, — хрипло прошептал он.
— Вполне. — Таррант повернулся к священнику, в светлых глазах блеснуло вялое злорадство. Он напомнил Дэмьену хищника, лениво разглядывающего добычу. — Вы, кажется, удивлены, святой отец, что я смог внушить вам такой страх? Если так, вы зря разуверились в себе. Это была моя седьмая попытка, и далась она нелегко. Мои жертвы обычно более… уязвимы. — Его голос упал до шепота, и он добавил с мягким нажимом: — Это была Земля, знаете ли.
— Ваше представление о Земле.
— Это мечта, которой вы служите. Будущее, которое Церковь надеется сделать настоящим. Земля, на которой Фэа не властно изменить судьбу или человека… Как это на ваш вкус, а, святой отец? Приятно было попробовать бессилия землян?
— Они достигли звезд, — парировал Дэмьен. — Менее чем за двенадцать веков наши земные предки прошли путь от варварства до колонизации Галактики. А что мы сделали за такое огромное время? Заселили два континента на одной-единственной планете — и только. И вы осмеливаетесь спрашивать меня, стоит ли такой ценой восстанавливать наше утраченное наследство? Любой ценой, Охотник. Любой.
— Ваша вера сильна, — заметил тот.
— Вот именно. Это ваше  наследство, Владетель. Ваши мечты. Некоторые из нас достаточно глупы, чтоб настаивать на этом. Ладно, теперь вы лучше себя чувствуете или все эти усилия были затрачены впустую?
— Не впустую, — мягко усмехнулся Охотник. — Если бы у меня было еще три ночи и полный контроль над вашим окружением, было бы, конечно, еще лучше… но мне хватило и того, что есть.
— Вы уже можете Творить?
— Если потоки позволят. Фэа едва откликается на мой зов. По крайней мере, так было, когда мы высадились. Я был не в лучшей форме.
— Но сейчас вы в порядке.
— Да. — Какое-то мгновение он, казалось, колебался. Подыскивал нужное слово? Сколько веков прошло с тех пор, как он в последний раз чувствовал себя в долгу перед обычным человеком? — Спасибо, — тихо проговорил он наконец. Слова явно давались ему с трудом. — Я… очень благодарен.
Справившись наконец со слабостью, Дэмьен пожал плечами:
— Все в порядке.
Наблюдатель не вернулся. Это была первая новость из тех, что встретили их, когда они спустились из своей потаенной ниши на скале утеса. Какое бы существо ни следило за ними, когда они выбирались на берег, оно не вернулось. Дэмьен и хотел бы порадоваться на этот счет, но судить было еще рано, а оптимизм бывает весьма опасен, если он основан на простом предположении.
Пока они ели, — тушенку из сухого пайка да мясо какой-то рептилии, которую умудрился подстрелить Сензи во время последнего дежурства, Джеральд Таррант отошел в сторонку, сказав, что проверит потоки. Когда он вернулся, лицо его помрачнело. Действительно, подтвердил он, земное Фэа здесь очень слабое, и потоки, что управляют его движением, жидкие и неплотные. Это просто невозможно, заявил он. Вообще немыслимо. Он, казалось, даже рассердился, как будто Фэа как-то нарочно сговорилось, чтобы его взбесить. Когда Сензи попытался что-то уточнить, Охотник молча пошел туда, где были свалены вещи, и вернулся со здоровенной охапкой карт, среди которых были и его собственные. Тяжелые пергаментные полотна, совершенно неповрежденные, туго скатанные и втиснутые в непромокаемые вощеные футляры.
— Вот, — буркнул он и развернул перед ними одну из своих драгоценных карт. Отблески костра дрожали на ее поверхности, пока он придавливал углы камнями. — Смотрите сами.
Карта — без сомнения очень древняя, явно вычерченная до того, как воздвиглась Завеса, — изображала местные потоки в районе, который они сейчас пересекали. Пунктирные линии вдоль многочисленных струй земного Фэа, энергетические вихри, что окружали предгорья Ниспосланных гор и восточного хребта, как это и следовало. Таррант вглядывался в карты, как будто пытался согласовать их с тем, что видел вокруг себя. Наконец он раздраженно тряхнул головой.
— Фэа здесь слабее, чем должно быть, — вздохнул он. — Никаких законов природы на сей счет я не знаю, но это так. Несомненно. А значит, все наши Творения — включая и мои — будут не так уж и эффективны.
— Как насчет нашего врага? — спросил Сензи.
— Может быть, это верно и для него. Но я бы не стал биться об заклад на свою жизнь.
— А может, все же какие-то естественные причины?
— Земное Фэа является — и всегда было — предсказуемой, упорядоченной силой. Ее направление и мощность подчиняются своим законам, и если знаешь их, Фэа можно управлять. Вы что, забыли учение своего Пророка? — сухо поинтересовался он.
— Простите, что подвергаю сомнению ваши каноны.
В светлых глазах замерцал насмешливый огонек.
— А как насчет энергии противодействия? — задумалась Сиани. — Она ведь непредсказуема?
Охотник колебался — без сомнения сухой, насмешливый ответ готов был сорваться с его губ. Но он с некоторым усилием проглотил его и лишь сказал:
— Нет. Совершенно предсказуема. Человеческое Творение осложняется тем, что у человеческого сознания слишком много уровней, а земное Фэа не различает их. Если страх человека звучит громче, чем его мольба, он и определяет, что получится в результате. Поэтому-то причина ошибки внутри нас, леди, дело тут не в Фэа. — Он глянул на землю перед собой и коснулся ее тонким пальцем: проверяет поток, решил Дэмьен. Использует Зрение посвященного, чтобы определить его силу. — С каждой новой вспышкой сейсмической активности земное Фэа поднимается к поверхности планеты. В итоге оно собирается в скопления, вихри и потоки, которые мы можем нанести на карту. Кроме тех случаев, как сейчас, когда они должны быть, а их нет. Вообще нет. — Он остановился и посмотрел на всех по очереди — изучал их реакцию? — По-моему, это говорит о вмешательстве извне.
«Но масштаб! — думал Дэмьен. — Какое существо — или какая сила — способны на такое?» Он представил, как пульсирует огромная атомная печь — сердце планеты, как тонны магмы рвутся вверх сквозь планетарную кору, пока сами континенты не сдвинутся с места, а земля прогнется, вспучится, растрескается под чудовищным давлением, и сейсмическая ударная волна высвободит мощь, что зовется Земной Силой, Фэа, в количестве столь непомерном, что ни один человек не осмелится прикоснуться к ней. Ведь она так могущественна в своей чистой форме, что попытайся он Творить — и она сожжет его до углей. А здесь она искусственно ослаблена. Как? Каким образом? Что случилось здесь в те века, когда ракхи завладели этой землей, что изменило самую природу Эрны?
«А может, Фэа недостает только в нашем понимании? — размышлял Дэмьен. — Может, мы просто не видим какого-то ключа? Может, мы просто не знаем, куда смотреть?»
Джеральд Таррант осторожно извлек из чехла следующее полотно. И по тому, как он обращался с ним, по глубокой почтительности, с которой он бережно разворачивал его и придавливал углы гладкими, отполированными водой гальками, можно было судить о его значении.
Поначалу Дэмьен не смог разобраться, что это такое. Подвинув одну из ламп поближе, он увидел тонкий абрис континента, разделенного несколькими резкими красными линиями. Очертания берегов были незнакомы ему, но чуть погодя, присмотревшись только к основным формам, он уловил знакомые контуры. Восточные земли. Земли ракхов. Змея. Вздрогнув, Дэмьен внезапно понял, что Стикс на карте течет скорее к западу, а не на север, и впадает в море у Меренты. Лета также сдвинулась, да и береговая линия близ Сета заметно отличалась.
— Древняя карта, — прошептал он.
Охотник кивнул:
— Ей более двенадцати сотен лет. И она не предназначалась для длительного хранения. Если б не мое Действие, она бы давным-давно рассыпалась в пыль.
— Двенадцать веков? — ошарашенно переспросил Сензи. — Это значит…
— Это обзорная карта, — сообщил Охотник. — Тектоническая экстраполяция. Сделана с борта земного корабля перед Высадкой. У меня хранится документ, согласно которому это было стандартной процедурой на борту таких судов. Они проверяли возможные места приземления на сейсмическую активность — и прочие факторы, — чтобы оценить опасность, с какой могут столкнуться колонисты. На то, чтобы определить, годится ли планета для колонизации, обычно уходило от пяти до десяти земных лет. На Эрне понадобилось девяносто. — Он положил ладонь на карту. — И вот причина.
— Сейсмическая активность, — невесело подытожил Дэмьен.
Охотник подтвердил:
— Достаточная, чтоб сделать колонизацию затруднительной, если не вообще невозможной. Может быть, если бы у них был выбор, корабль вообще бы ушел отсюда. А может быть, у них не оставалось выбора. Они зашли так далеко, отказались от стольких планет на своем пути, что, если бы отвергли и эту, идти было бы уже некуда. Они зависли на самом краю Галактики, и ничего кроме тьмы впереди, и только два варианта — высадить колонистов и расселиться здесь или двинуться дальше. Возврата нет. Пути домой нет. Таковы были законы.
— Они были безумны, — выдохнул Сензи.
— Может, и так. Как и те мужчины и женщины, что бросили вызов восточному морю, чтобы выяснить, что лежит за ним. Как те, кто отправился к Новой Атлантиде, не испугавшись тамошних непрерывных извержений… Как эта леди, что прошла под Завесой, чтобы исследовать запретные земли. Человеческое безумие — жажда знаний, жажда нового, тоска по запретным пределам. Но хотя мы и их дети, я бы сказал, что у нас есть некоторое право на критику. — Он постучал по карте тонким указательным пальцем, отметив точку в трехстах милях восточнее. — Если наш враг действительно существует, — закончил он тихо, — его нужно искать вот здесь.
— Почему?
— Просто потому, что здесь нет лучшего места. — Палец Охотника обвел красную линию, что проходила через восточную горную цепь и под острым углом пересекалась с другой. — Следите за пунктирной линией. Три континентальных плиты встречаются здесь, и каждая давит на другие с силой, которую трудно себе представить. Плиты сталкиваются, материки сминаются в горные цепи, реки меняют русло… и каждый раз высвобождается громадная неукрощенная энергия. — Он небрежно очертил круг около пересечения пунктирных линий, приблизительно сорок миль в диаметре. — Вот что называется энергетическим узлом — неиссякаемый источник земной Фэа, и если что-то в этой земле потребляет Фэа или Творит — оно должно быть там. Где-то внутри этой границы.
— Почему не в самой точке? — спросила Сиани.
Охотник искоса взглянул на нее, и что-то в его глазах заставило Дэмьена насторожиться. Не обычное глумливое веселье, с которым он игнорировал вопросы, не привычная насмешка над остальными, нет. Что-то неуловимое, вкрадчивое. Интимное. Дэмьен уловил волну соблазна — как от гипнотизирующего взгляда змеи.
— Только глупец мог бы построить крепость на самом разломе, — веско проговорил Таррант. — Одно дело — уберечься от толчков землетрясений, и совсем другое — пытаться сохранить строение, когда часть фундамента внезапно поднимается или опускается или трещина разрывает его. Даже посвященный погибнет, если рухнет кровля и раздавит его, леди. Особенно если это случится в тот момент, когда он побоится прибегнуть к Действию, чтоб спасти себя.
— Я знаю, — прошептала она.
— Это означает, — Охотник свернул карту, — что впереди у нас трудное путешествие.
— И враг, который знает о нашей высадке, — печально добавил Сензи.
Таррант вскинул голову, изучая скалы; глаза его сузились, словно он думал, что увидит наблюдателя, если достаточно внимательно присмотрится.
— Не могу понять, чей это след, — пробормотал он. — Какого черта здесь такие слабые потоки! В Лесу я сразу сказал бы вам, кто это был, кто видел нас и чего он хотел… он или она…
— Или оно, — вставил Дэмьен.
Порыв ледяного ветра пронесся над Змеей. Какое-то мгновение царила тишина, только лошади с хрустом жевали корм. Сиани принялась засыпать костер песком.
— Верно, — откликнулся наконец Таррант. Ему явно не нравился ни вкус слова, ни его смысл. — Он, она или оно.
— Пошли, — сказал священник. — Пора выступать.
Никогда прежде Сензи и помыслить не мог, что он окажется самым сильным из всего отряда. Ну не сильным… Самым полезным. Приспособленным.
Может быть, это накапливалось подспудно. Многие годы он всматривался в потоки там, дома, сосредоточенно следя за переливами энергии, томимый неутолимой жаждой — понять, ощутить их мгновенные изменения, как бы утверждая этим свое искусство. Многие годы он наблюдал за Творением Сиани, оттачивал свое Зрение, пока она совершенствовала более тонкие искусства, и знал, что все, за что бы он ни взялся, она сделает лучше и легче. Все, что угодно. Как бы то ни было, в результате, здесь и теперь, Сензи Рис был в силах сделать в точности то необходимое, чтоб провести своих товарищей из одного места в другое, минуя всяческие опасности.
Устало шлепая по неприветливым осенним волнам, чаще верхом, иногда пешком, он беспрестанно всматривался в многочисленные прибрежные водовороты, пользуясь Зрением, чтоб прочувствовать потоки, прятавшиеся под соленой пеной. Он использовал Зрение, чтоб разглядеть подводные камни, о которые можно споткнуться, тончайшие трещины и заполненные галькой полости, что могли податься под тяжестью путников. Все это отражалось в земном Фэа, как будто просвечивало сквозь воду, все имело свой особый аромат, свой особый блеск. Как он вел яхту через мели у берега ракхов, так же теперь он вел свой отряд вдоль побережья, по мелкой гальке природных пляжей, через нагромождения наполовину погруженных в воду валунов, через волны, порой захлестывавшие их до пояса. И никто не мог сделать это лучше него. Это точно. Священник разбирался в Целении, искусстве жизни; посвященный Джеральд Таррант, со всей его внушающей страх властью, казалось, изнемог после легчайшего Действия, попытавшись проложить путь через воду, и предпочел переложить эту обязанность на другого. А Сиани… Парня ранила сама мысль, что он воспользовался, как милостью, ее беспомощностью. Но что делать — никогда прежде он не испытывал такого удовольствия, такой абсолютной уверенности в том, что он нужен, что он обладает именно тем мастерством, которое необходимо, что он может наконец-то проявить себя. Только он один. Годы, проведенные с Сиани, прошли в плодотворной работе; в испытаниях родилась настоящая дружба, но только сейчас он осознал, чего стоило ему быть в ее тени все эти годы. Сколь многое в нем не жило до этого момента.
Шаг за шагом, препятствие за препятствием четверо прокладывали путь на запад, к устью Ахерона. Временами берег выглядел почти гостеприимным, узкие пляжи из обкатанной гальки и раздробленных ракушек покрывал толстый слой водорослей, что позволяло им ехать достаточно быстро. Но удобный путь внезапно обрывался, сплошная стена скал отвесно уходила в воду, и им приходилось пробираться через глубокую ледяную воду, их лошади мучительно выискивали опору среди рытвин, уходящая волна пенилась у ног, под черной водой скрывались ямы… Это был опасный маршрут, полный напряжения, но он, Сензи Рис, упорно вел их вперед. Обходил по краю смертельные ямы-ловушки, которые прибой выбил в подножии стен утесов, выбирал единственно верную дорогу в жидкой грязи, нащупывал пустоты, в которых таились ядовитые твари, выяснял, что скрывается под холмами гниющих водорослей… На губах его все время было слово Творения, и некое чутье помогало ему читать тончайшие вариации земного Фэа, и он использовал это Видение, чтоб найти единственный безопасный путь среди тысяч смертельно опасных. Это была изматывающая работа, и в конце ночи его голова звенела от боли и напряжения. Но это была восхитительная боль. Опьяняющая боль. Боль, что казалась утонченным сексуальным наслаждением, точно он впервые входил в женщину, и жажда, и головокружительный страх, и чувство правоты сливались в одной ослепительной агонии изнеможения.
«Вот для чего я рожден, — думал он, поднимая руку, чтоб растереть пульсирующий болью висок, — чтобы идти там, где спотыкаются посвященные».
Лишь однажды они остановили коней — надо было хоть немного перекусить и подумать, что делать дальше. Лошади без всякого удовольствия хрустели калорийными лепешками. Они взяли корм из своего собственного рациона, и это было лучше, чем ничего, но животные явно не испытывали наслаждения. Дэмьен пробормотал, что надо бы найти нормальное пастбище, прежде чем их невеликие запасы иссякнут. Им хотелось хоть ненадолго остановиться, пока позволяют условия, но на самом деле выбора не было: участие в экспедиции Тарранта означало, что днем они не могут путешествовать, а значит, должны пройти за ночь столько, сколько смогут. Так что они выжали одежду и подождали, пока священник достаточно подчинит себе земное Фэа, чтобы защитить их от усталости, и приведет в норму температуру их тел — никакой гарантии в таких потоках, предупредил он их, но лучше уж так, чем вообще ничего не делать. И путь продолжился.
Первым признаком того, что они приближаются к цели, послужило отдаленное ворчание, похожее на то, что можно услышать, приложив раковину к уху или уловив шум бегущей в теле крови. Звук не был ритмичным, как шум прибоя, что разбивался о неровный берег; он скорее походил на стремительный напор воды, мчащейся сквозь теснину. «Река», — подумал Сензи. Он увидел, как Дэмьен вскинул голову, услышав этот шум, и лицо священника слегка помрачнело. «Дело плохо?» — встревожился подмастерье. Но спросить не решился. Даже его собственное искусство мало принесло бы пользы в бурлящей белой реке, и что это будет за путь… Он вздрогнул. Воля богов, земля здесь достаточно прочна, чтоб выдержать их.
Еще около часа понадобилось, чтоб достигнуть устья; им встретилось множество препятствий, и порой Сензи думал, что они так и не дойдут. Но когда рев бушующей воды стал таким громким, что невозможно было разговаривать без крика, они обогнули мыс, и река предстала перед ними во всем своем неистовом великолепии. Слева в скальной стене открылся пролом, сквозь который и вырывалась вода, подобно стае диких зверей, в паническом бегстве бросающихся на гряды камней и прибрежные отмели, а навстречу ей вздымались волны прилива. Ревущие белые буруны увенчивали волны Змеи, и лунный свет дробился миллионами искр на ее яростно вспененной поверхности. Рой мельчайших капель густым облаком висел над водой, и туманные вихри ходили внутри него, как духи, призраки, которые едва нарождались из воды, как ветер беспощадно развеивал их.
Сензи прижимался к стене утесов, ослепленный рассеянной влагой. Трудно было что-то увидеть, трудно сориентироваться, где они находились и где им надо оказаться. Он попытался Творить, но его Действие полностью зависело от поля зрения — а здесь оно сузилось до невозможности.
— Сюда! — Возглас Тарранта прозвучал неожиданно отчетливо, но, разумеется, посвященный Усилил свой голос.
Сензи попытался отозваться, но его лошадь шарахнулась от невиданного доселе зрелища, и он вынужден был укротить ее, прежде чем посмотрел, куда показывает Охотник. Еще он заметил, как Дэмьен одной рукой придерживает лошадь Сиани — та, обезумев от страха, готова была нестись стрелой, и давно бы так и сделала, если б ее не держали.
— Сюда, — повторил Охотник, указывая на скальную стену.
В первый момент ничего не было видно. Потом — по воле случая или по воле Тарранта — стена тумана перед ними разошлась. Теперь можно было разглядеть брешь в стене утесов, через которую вырвавшаяся на волю река невысоким, но яростно грохочущим водопадом низвергалась в Змею. Стало видно еще, что уровень воды в реке когда-то был выше — или это был след дождливого сезона — и в стене вдоль течения выточен эрозией узкий уступ. В десяти ярдах над потоком, в полумиле пути от них. Все равно что на другой планете.
— Как насчет того, чтоб расступились воды? — прокричал Тарранту Дэмьен — это, видимо, было шуткой на религиозные темы, потому что Охотник скупо усмехнулся.
«Назад пути нет, — мрачно размышлял Сензи. — А вперед ведет только этот путь».
Как бы в ответ на его мысли Дэмьен соскользнул со спины своей лошади и потоптался на галечной насыпи. Некоторое время повозившись среди тюков, он отвязал один и взвалил его себе на плечи. И посмотрел на своих спутников. Его лицо выражало мрачную решимость, и Сензи понял, что так или иначе, с лошадью или без нее, священник поднимется на уступ. Пойдут ли они за ним? Сензи посмотрел на Сиани, и сердце его сжалось, когда он увидел ее глаза и прочел, что в них было. Это была не храбрость, даже не твердость — ей просто уже нечего было терять.
Остальные тоже спешились. У Тарранта были с собой личные вещи, но кроме этого его лошадь везла часть лагерного снаряжения отряда; Дэмьен просмотрел узлы, выбрал наиболее нужные и молча забросил их на спину. Лошадь Сиани, почувствовав, что ее освободили от груза, встала было на дыбы, но резкое слово Тарранта прорезало рев реки, и, вздрогнув, та покорно подчинилась.
Ведя лошадей в поводу, они осторожно двинулись вперед, ничего не видя в сплошных брызгах, ощупью отыскивая тропу. Рев воды был подобен грому, в ее оглушающей какофонии невозможно было говорить и почти невозможно думать. Но Сензи пытался ступать твердо. Сиани однажды споткнулась, но он быстро подхватил ее под руку, поддержав сзади, пока она искала, куда поставить ногу. Его поразило, что лошади еще тащились за ними, хотя и выглядели совершенно ошалевшими. Наверное, Таррант помог этому; но, видят боги, они сейчас от кого угодно приняли бы помощь.
Вот наконец и подножие каменной стены; ближе подойти, не рискуя угодить в воду, было нельзя. Сензи видел, что Дэмьен показывает вверх, но не мог разглядеть, что священник там высмотрел. Он последовал за ним вслепую. Карабкаясь вверх по склону, скользкому от воды и водорослей, он пытался отыскать безопасную тропу для лошади там, где едва мог найти опору для себя самого. Он чувствовал, что животных охватывает паника, и страх их настолько велик, что уже волнует Фэа; облако лошадиного испуга вырастало перед ним, засасывало его, едва он пытался двинуться вперед, гонимый острым животным ужасом, раздирающим его собственную плоть. Он споткнулся, почувствовав, что нетвердые ноги больше не служат ему. В отчаянии он попытался Творить — под ним была твердая земля, следовательно, земное Фэа должно было быть доступно — и сумел провести Изгнание; этого хватило, чтобы ужас немного отступил, но никак не хватало, чтоб вызволить остальных. «Паршиво…» Стиснув зубы, он противостоял волнам страха, что поднимались внутри него, — его собственный, лошадиный, боги одни ведают, чей еще, — он бросил всю свою волю в Действие, всю до последней капли власть, которую вообще мог явить. И гнетущее облако ужаса заколыхалось, поредело и рассеялось наконец в тумане.
Он распрямился в изнеможении. И как-то сумел дойти сам и затащить насмерть перепуганную лошадь на самый верх склона, к узкому уступу в скале, что нависала над Ахероном. Дэмьен подхватил его за руку и подтянул — разве этот человек мог хоть чего-то испугаться? — и вот уже туман остался позади, грохот стал глуше, превратился в простое ворчание, и под ногами опять была ровная прочная дорога. Он протянул руку к уздечке своей лошади и внезапно перегнулся пополам, и его мучительно вырвало.
Когда он выпрямился, то увидел, что и остальные его товарищи уже наверху. Тоже вымокшие, такие же измученные, но наверх поднялись все. Даже лошади. Дэмьен навьючивал свой тюк на спину своего скакуна. Сензи слабо, благодарно улыбнулся ему. Они прошли. Худший участок пути уже позади. По крайней мере, худший из всего, что было раньше.
Тарранту понадобилось еще несколько минут, чтоб выгнать последний страх из животных. Может быть, он поставил своеобразные шоры, заслоняя их сознание от опасностей пути, а может, просто подавил их эмоции, но Сиани, казалось, была благодарна за передышку, как и Сензи. Женщина отжимала воду из своих волос, пытаясь не смотреть вниз. Там, несколькими ярдами ниже их ног, стеклянная гладь воды уже начинала пениться, предчувствуя скорое падение.
Взгляд Сензи скользнул над кипением водопада, дальше, к Змее. Но видел он только облака — белые, серебряные, они поднимались, как испарения, над поверхностью воды. И какие-то неуловимые блики вспыхивали и гасли в черном небе, дрожали, переливались и таяли, как призрачные искры в морской пузырящейся пене. Завеса. Так близко?
Он повернулся и обнаружил, что Дэмьен наблюдает за ним. Когда священник убедился, что с ним все в порядке, тревожное участие в его глазах сменилось кривой усмешкой; напряженное лицо смягчилось.
— Добро пожаловать в земли ракхов, — хмыкнул он.
Ахерон прокладывал свой прихотливый путь через земли ракхов на протяжении веков и теперь струился в глубоком извилистом каньоне, чьи выветренные, изъеденные эрозией стены были прорезаны узкими уступами, что располагались над водой вдоль течения, словно чьи-то тропы. Они ехали по одной такой, растянувшись цепочкой, пока наконец та не расширилась до почти удобной дороги. Когда уже можно было не опасаться свалиться в стремительный поток, они наконец остановились перевести дух. Бледная Сиани, дрожа, опустилась на землю — ноги ее не держали. Сензи чувствовал себя немногим лучше. Даже неутомимый Дэмьен Райс выглядел измученным часами борьбы с холодными волнами, предательскими скалами и страхами, что столпились вокруг них, как неутомимые призраки в ночной тьме.
— Дьявольское восхождение, — выдохнул он.
— Мы должны развести огонь, — сказала Сиани.
— Обсохнуть бы надо, — согласился Сензи.
— Поищем укрытие, — спокойно предложил Таррант — и что-то в его тоне привлекло их внимание, так что все дружно обернулись, увидев, что он смотрит на скалу за их спинами, в точку ярдах в двенадцати над их головами.
— За нами следят? — напряженно прошептал Дэмьен.
Охотник покачал головой.
— Сейчас нет. Но след есть. — Он сосредоточенно сощурил глаза, потом пробормотал: — Такой же след. Но старый.
— Насколько старый? — настаивал Дэмьен.
— Один день. Или два. Полагаю, это часть той же системы наблюдения, что отметила нас, когда мы высадились; может, даже тот же шпион перебрался с одного поста на другой. Выглядит очень похоже.
— Но не точно так же? — не унимался Дэмьен.
Охотник поглядел на него. Выражение его лица было не разобрать.
— Не человек, — тихо сообщил он. — Достаточно?
Дэмьен пристально посмотрел вверх на отвесную стену и негромко выругался.
— Удобное место для наблюдения, — мрачно пробормотал он. — Кто бы ни поднимался от берега, он обязательно остановится здесь передохнуть.
— Наш враг неплохо расставляет свои посты, — подтвердил Охотник. — Мне бы надо… — Его голос отдавался эхом во тьме.
— Чего? — потребовал ответа священник.
Таррант, казалось, колебался.
— В другом месте я бы смог… не здесь. Не там, где Фэа так слабо.
— Увидеть?
— И это тоже. Я имел в виду, надо бы разведать дорогу. Но вот беда, — проговорил он быстро, подав короткий знак Дэмьену, — я не могу сделать это. И, естественно, никто из вас не может.
— Я не смогу пройти еще хоть сколько-то, — прошептала Сиани.
— И совсем не могут лошади, — кивнул Таррант. — До сих пор я добавлял им сил на подъем… но мои собственные силы тоже имеют предел, как вы понимаете.
И он снова взглянул на Дэмьена — очень странно, подумал Сензи, — как будто напомнил ему что-то тайное, известное только им двоим.
— Мы станем на дневку, как только выпадет такая возможность, — пообещал священник.
Однако им пришлось встать на ноги. Пришлось пробираться дальше, хотя тела отчаянно протестовали против малейших усилий. По мере того как они продвигались, стены каньона над головой поднимались все выше, а река зарывалась все глубже. Блуждающие искры слюды вспыхивали там и тут на слоистых скалах, как будто духи пытались выбраться на волю. Прямой лунный свет уже не проникал в ущелье; а лампы, что еще горели, едва разгоняли тьму перед собой, их явно не хватало, чтоб рассеять темное Фэа, которое медленно собиралось вокруг. Однажды Сензи показалось, будто он видит лицо, принявшее форму поблескивающего обнажения скальной породы, но он быстро пробормотал ключ Изгнания, и лицо исчезло. Раз или два он слышал, как Дэмьен шептал слово, которое могло быть ключом Творения, и сердце его уходило в пятки при мысли о том, какого рода твари могли появиться в таком месте. Ему даже почудилось, что он слышит шепот Творения со стороны Сиани, но это лишь показывало, до какой степени он испуган, до какой степени может потерять рассудок. Как могла Сиани Творить? Только Таррант молчал, явно будучи в мире с ночью и ее тьмой. А почему бы и нет? Половина тех, кто мог жаждать их жизни, кто мог принимать хорошо знакомые формы, чтобы получить доступ к их крови и их жизненной силе, были ему сродни. Чего он должен бояться?
Как бы отвечая на подобные мысли, Таррант придержал коня. Всмотрелся, потом указал куда-то во тьму.
— Укрытие или что-то вроде того. — Он посмотрел вверх, на скалистую стену, что возвышалась над ними, как будто чего-то ждал. Первых лучей рассвета? — Солнце скоро взойдет.
Дэмьен тщетно вглядывался в темноту.
— Ваши глаза лучше моих, Охотник.
— Само собой. — Тот указал чуть вперед и налево. — В эту щель, сюда.
Скосив глаза, Сензи еле-еле различил очертания трещины в скале. Она была очень узкой, но проходимой, и за ней могла скрываться широкая каверна.
— Думаешь, там безопасно? — спросил он.
— Думаю, нигде здесь не безопасно, — коротко отозвался Таррант. — Но если мы сейчас пойдем дальше, пользы не прибудет, а риск возрастет. Враг ожидает нас. Солнце вот-вот покажется. А я, к вашему сведению, не имею намерения геройствовать. Вы можете поступать как хотите.
Он спешился и шагнул ко входу в расщелину. Его конь был либо хорошо вымуштрован, либо совершенно обессилел от усталости; он покорно застыл на месте, поджидая хозяина, который не потрудился даже привязать его. Пытаясь совладать с поднимающимся отчаянием, Сензи смотрел, как Таррант приблизился к темному зеву пещеры, окинул его взглядом и скользнул внутрь. И как будто челюсти капкана сомкнулись вокруг них, глаза невидимого соглядатая буравили спину, вокруг безопасного убежища стягивались орды невиданных воинственных тварей, ждущих только слова, чтоб ударить… Дрожа от холода и дурных предчувствий, Сензи сгорбился, тесно обхватив себя руками. Как будто пытался удержать рвущийся наружу страх.
«Не теряй голову, Зен! Как поступит враг… Они знают, где мы можем остановиться на отдых, но их не было там, когда мы появились, ведь так? Они не знают, что мы путешествуем только ночью, следовательно, не могут сразу догадаться о наших планах. Они не знают, что мы нуждаемся в укрытии от солнца, что пещера может приманить нас, как сыр в мышеловке…» Слова звучали убаюкивающе, но страх внутри не утихал.
Внезапно из отверстия пещеры вырвался рык, дикий звериный вой, от которого мороз пробежал по коже. Сензи увидел, как Дэмьен рванулся вперед, но с усилием остановил себя. Лицо священника было мрачно. Вой перешел в визг, крик боли, шум драки, вопли ужаса и отчаянной защиты собственного логова — и вдруг все оборвалось. Все поглотила тишина ночи.
Появился Таррант. Проведя рукой по плечу, стряхнул какой-то пещерный сор, приставший к одежде.
— Один день здесь провести можно, — сообщил он. Может быть, Сензи почудилось, но когда он говорил, на зубах его сверкнул слабый красный отблеск.
— Не занято? — спросил Дэмьен.
Глаза Тарранта холодно блеснули.
— Теперь нет. Можете даже… приготовить обед, если хотите. Там найдется толика мяса. — И добавил, нехорошо усмехнувшись: — Я уже пообедал.
Все трое молча уставились на Охотника. Никому особенно не хотелось видеть, что за укрытие он для них нашел и что за мертвечину оно сейчас скрывало.
— Какого черта! — Сиани опомнилась первая. Она соскользнула со спины лошади и как-то умудрилась устоять, хотя ноги ее явно не держали. Боги, да она же сейчас просто рухнет! — Останемся, пока не обсохнем, — сказала она.
Что-то произошло между ними, решил Дэмьен. Что-то произошло между Сиани и Джеральдом Таррантом, и это ему очень не нравилось. Он не мог точно сказать, что именно, но это случилось без сомнения. Словно какой-то канал образовался и между ними. Он почти мог Увидеть его.
Пока готовились к дневке, он вполглаза следил за ними. Таррант исследовал глухие закоулки в задней части узкой пещеры, чтобы удостовериться, что там не скрывается опасность, а Сиани сопровождала его. Таррант — в последний относительно темный час — взял на себя обязанность проследить, чтоб лошади были вытерты насухо, и успокоить их, и привязать там, где они могли пощипать сочный кустарник, и Сиани, у которой было мало опыта в таких делах, ходила помогать ему. Дэмьен догадывался о тихом, на пределе слышимости, шепоте, о безмолвно заключенном тайном соглашении. Но какие цели оно могло преследовать? Ничего толком не зная, говорил он себе, ты не имеешь права вмешиваться. Сиани имеет свои причины проявлять интерес к посвященному, и если Таррант отвечал на ее вопросы, тем лучше для нее. И если дело только в этом, Дэмьен действительно не имел права вмешиваться. Но если нет? Достаточно ли Сиани понимает, как опасен Охотник, — до какой степени должна быть развращена душа, опустившаяся с вершин пророчества к такому убийственному, паразитическому существованию? Одна мысль об их затянувшемся общении вызывала у Дэмьена желудочный спазм. Он осторожно наблюдал. Стараясь хотя бы слышать их. Надеясь под любым разумным предлогом удержать Сиани подальше от ее жуткого спутника.
Пещера, которую освободил для них Таррант, — чуть больше обычной трещины при входе, шесть футов в самой широкой части и значительно меньше там, где она врезалась под острым углом в слоистую скалу, — явно была долгое время населена. В воздухе стояла густая вонь многих поколений животных, пахло брачными играми, птичьим пометом, едкими брызгами территориальных отметин. Не говоря уж о той убоине, что предложил им Таррант, — мокрый комок окровавленного меха и парного мяса еще источал животный ужас. Но здесь было сухо и безопасно, и пол был покрыт толстым слоем мусора, а больше им ничего и не требовалось. Они расстелили постели вдоль пещеры, разделали добычу Тарранта, вырезали съедобные куски — остальное выкинули в Ахерон — и разложили при входе свою влажную одежду — почти все, что у них с собой было, чтобы ее высушило восходящее солнце. Распределили часы дежурств. Разожгли небольшой костерок, и пещера стала почти уютной. Самозваные захватчики даже приготовили роскошную трапезу, хоть и с душком. И терпеливо ожидали, когда взойдет солнце, зная, что лишь несколько часов его прямые лучи смогут освещать узкое ущелье, глубоко прорезанное течением Ахерона, — ждали, когда смогут увидеть, куда завела их дорога, что обещают им эти места и какие еще опасности явятся при свете дня.
Под конец своей вахты Дэмьен прошел в дальний конец пещеры, в угол, где укрылся Таррант. Ему хотелось увидеть, что делает посвященный. В глубине пещеры прятались укромные ниши, их отгораживала от входа огромная глыба, отколовшаяся от потолка при последнем землетрясении. Когда священник попытался обогнуть ее, перед ним, в углублении, куда не достигал дневной свет, выросла стена холодного огня. Абсолютно холодная. Абсолютно непроходимая.
— Ах, так? — хмыкнул он. — Отлично. — И добавил, надеясь, что Охотник его слышит: — Я тоже верю вам.
Земля, через которую протекал Ахерон, походила на роскошный трехмерный гобелен, на котором были вытканы все этапы геологической истории; его изнанку обнажило разрушительное действие течения. Внизу — гранитное ложе реки, выше — слои черного базальта и осадочных пород, спрессованный вулканический пепел — все это было страницами истории, она читалась в узоре, что украшал скальные стены, — извержения вулканов, нашествия ледников и вездесущие, постоянно встречающиеся рваные отметины землетрясений. Отдельные тонкие пласты, представлявшие собой когда-то показательную карту геологических этапов, теперь были расколоты последовательными смещениями, превратились в зубчатую мозаику, что покрывала стены ущелья, точно гротескное, неимоверной величины абстрактное полотно. Ветры прорезали соединения пластов, расширили трещины, выдули подпорки из-под всевозможных обнажений, так что над головой высились причудливо изрезанные известняковые колонны, маячили остроугольные арки, — гигантская сюрреалистическая скульптура, что давным-давно рассыпалась на куски. Зелень укоренялась где могла, но большей частью, сколько хватало взгляда, отвесные стены были безжизненны: пятна лишайника, пучки жесткой травы, может, несколько сухих корней отмечали места, где пыталось удержаться отчаянно храброе дерево. И все. Там, куда можно было добраться, по крайней мере. И это означало, что они обречены следовать вдоль речного русла, пока какое-нибудь изменение структуры каньона не позволит им подняться к обильным пастбищам, окружавшим его.
На закате, бросив последний взгляд на уходящий день, они вновь вывели лошадей на ту же узкую тропу. Ни шпионы, ни какие-либо другие признаки наблюдения пока не появлялись. Дэмьену хотелось думать, что этому можно порадоваться. Может быть, кому-то просто понадобилось осмотреть эти земли, и никто не проявлял особого интереса именно к ним, и зря они так насторожены.
«Правильно. Прямо-таки чертовски верно. Помечтай еще, священник».
Они выступили. Лошади явно не были в восторге от выбранной дороги, но хороший дневной отдых в относительно сухом месте — да к тому же свежая пища и вода — немного взбодрил их. С некоторым трудом Дэмьен заставил свою лошадь первой выбраться на узкий уступ, и напряжение прошлой ночи стало лишь смутной памятью, как только их поглотил мерный ритм движения. Когда Каска показалась на три четверти над западной стеной, они остановились передохнуть. В тени гротескной природной скульптуры они жевали мясо и лепешки, осторожным шепотом обсуждая, можно ли найти ночью путь из каньона наверх. Таррант вновь вытащил свои карты и отметил несколько точек, где возможен был выход: в Ахерон впадало несколько притоков, но неизвестно, насколько они могли разрушить стены. Судя по его лицу, шансы были неплохими — и впервые с начала пути он проявлял хоть какой-то оптимизм. Дэмьена это более чем устраивало. В виде исключения все складывалось к лучшему.
Но тут он подумал: «Когда мы поднимемся на равнину, там-то и начнется настоящая работа. Настоящая опасность». Это была отрезвляющая мысль, и он не захотел поделиться ею со своими спутниками. Пусть наслаждаются, пока еще чувствуя себя в безопасности. Такие мгновения вряд ли еще повторятся.
Каска ушла за восточную стену, и Прима заняла ее место в небесах. Свет любой луны ослаблял темное Фэа, которое иначе изводило бы их, и Дэмьен с благодарностью смотрел в небо, где луны сменяли одна другую, точно по расписанию. В скором времени настанет период истинной ночи, полностью лишенный естественного света, но он надеялся выбраться из каньона раньше, чтоб не карабкаться в полном мраке, как мухи по стене, по извилистым тропкам, с которых того и гляди соскользнешь в кипящую черную воду, которая так и ждет их. А ведь все их страхи еще возрастут под властью истинной ночи.
«Вот когда наступит время Тарранта, — думал он. — Впервые с момента нашей высадки к нему придет настоящая сила». От этой мысли его охватил озноб, но почему-то он боялся не так сильно, как прежде. Возможно ли, что полезность Тарранта пересилила отвращение, которое вызывала в Дэмьене его натура? Это было опасно. Это пугало. Это тревожило его больше, чем сама истинная ночь, больше, чем все остальное вместе взятое. Как могло статься, что он привык к такому злу? Так привык, что потерял представление об истинной сути, привлеченный элегантным фасадом? Содрогнувшись, он поклялся, что не допустит, чтобы такое случилось. И взмолился Господу, чтоб ему удалось выполнить клятву.
Постепенно каньон сужался. Река неслась к северу, и шум ее становился все громче, все яростней. Дэмьен не решался взглянуть вниз — голова кружилась, — но догадывался по звуку, что под ними белая пена, что стены здесь растресканы, и каменные глыбы часто обваливаются, образуя сотни новых порогов, через которые бешено рвется вода, о которые вдребезги разобьется любой, кто по несчастью сорвется с уступа. Падать не хотелось. Он потянул повод, отвернув лошадь от края, и надеялся, что остальные последуют его примеру. Чем осторожнее они пойдут — а уступ делался все уже, — тем вероятнее избежать опасности.
Тут они обогнули выступ, и сердце его похолодело. Он быстро взмахнул рукой, чтобы все остановились, и, успокоив лошадь, принялся внимательно разглядывать тропу, освещенную обманчивым лунным светом. Тревога его спутников давила на него, стояла за спиной, как плотное облако.
Наконец он поманил к себе Тарранта, знаком попросив того подойти.
— Вы видите ночью лучше меня. Поглядите-ка. Что делать?
Охотник спешился и прошел вперед. Какое-то время молча смотрел во тьму.
— Дальше тропа еще уже, — сообщил он наконец. — И мне не нравится ее вид. Вода подмыла скалу, и камень растрескался. Тропа будет похуже той, по которой мы уже прошли.
— Она выдержит нас? — сдавленно спросил Сензи.
Таррант поморщился. Сосредоточенный взгляд коротко вспыхнул. Творение, понял Дэмьен.
— Такая выдержит, — ответил Охотник. — Если ничто не помешает.
— А других путей нет? — поинтересовалась Сиани.
Таррант оглянулся на нее, холодные глаза лучились блеском, как ртуть.
— Я не вижу ни одного, леди. Кроме пути назад, разумеется. Это весь выбор.
Женщина сжалась.
— Нет, — прошептала она. — Нет, пока я еще могу идти.
— Тогда других путей нет.
— Мы поедем, — твердо сказала она.
Охотник кивнул и снова сел на лошадь. В полном молчании они ступили на покрытый трещинами участок тропы. Они двигались медленно, осторожно, понимая, что один-единственный удар копыта может обрушить ненадежный уступ, и тогда они камнем полетят в белеющую внизу воду. По мере продвижения карниз становился все уже и уже. Скоро Дэмьену, чтоб удержать лошадь на тропе, пришлось ехать вплотную к стене, левой ногой постоянно задевая камни; каждый раз сыпался щебень, осколки шелестели по стене, отскакивали от уступа и, подпрыгивая, исчезали внизу, в бушующей реке.
«Захоти мы сейчас повернуть, и уже не сможем. Разве что заставить лошадей пройти несколько миль задом наперед, а они скорей в реку прыгнут. Да поможет нам Бог, если тропа совсем пропадет», — размышлял Дэмьен, но думать об этом не имело смысла, так что он загнал эту мысль в подполье. Тропа должна продолжаться, она должна быть настолько прочной, чтоб выдержать их, а если нет — они все равно сумеют сделать… что-нибудь.
Путь проходил в напряженном молчании, каждый боролся со своими страхами. Под ними неслась ревущая вода, и белая пена искрилась в свете Примы. Луна уже коснулась краем восточной стены ущелья и скоро закатится совсем. Что тогда? Как они смогут пройти по опаснейшей тропе, если путь освещают лишь светильники? Дэмьену казалось, что он уже целую вечность идет во главе отряда, а тропа столь узка и ненадежна, что вот-вот кто-нибудь из них оступится и упадет. Его лошадь вряд ли потеряет опору; животное побывало в передрягах и умело заранее выверять каждый шаг. Но не соскользнет ли с тропы лошадь Сензи, выросшая в городе? Или твари из Леса, знавшие до того лишь утоптанную ровную землю? Если какая-нибудь из них сорвется… лучше об этом не думать. Лучше вообще ни о чем не думать и положиться на инстинкт животных.
Наконец — казалось, прошла вечность — уступ чуть-чуть расширился, медленно, почти незаметно, но ноги путников больше не скребли по стене, и лошади перешли на рысь, почуяв под ногами более надежную почву.
— Выбрались, — прошептал Дэмьен. Он начинал думать, что опасность и вправду миновала. Священник позволил себе роскошь глубоко вздохнуть и освободил ноги из стремян — точно заново родился…
— Берегись! — рявкнул Охотник. — И не Творите, что бы ни случилось!
Дэмьен быстро обернулся. Посвященный прикрывал рукой глаза, как если бы защищал их от солнца. Но Дэмьен ничего не видел. Сензи и Сиани, похоже, тоже были в замешательстве. Что внезапно открылось взору посвященного, что вдруг так ярко вспыхнуло перед ним?..
— Дьявол! — расслышал он шепот Сиани; женщина первой поняла, что случилось.
Низкий рокочущий гул наполнил окружающий воздух — это было землетрясение, очень близкое и очень скверное. Проклятие! Только не сейчас! Скала над головой содрогнулась, и Дэмьен почуял, что лошадь под ним дрожит, нервно отзываясь на полу ощущаемые, полуугадываемые сигналы, идущие от земли. Он судорожно вцепился в поводья, но ничего не мог сделать, совершенно ничего. Они были отданы на милость Природы, а она не знала жалости. Он пытался подтолкнуть свою лошадь хоть на шаг ближе к стене утеса, но либо животному не нравилась его стратегия, либо оно было уже так охвачено ужасом, что просто не понимало команд. Дэмьен решил, что безопаснее пойти пешком, и перебросил ногу через седло. Внезапно скальная стена над головой с грохотом раскололась, и осколки камня величиной с человеческую голову посыпались на тропу справа от него. Он не отважился закончить маневр, чтобы животное не сбросило его, но и в седле было опасно — падавшие осколки барабанили по нему, как градины, он отчаянно пытался удержать управление и хоть как-то успокоить испуганную лошадь. Но никакие привычные слова и жесты не помогали — быть может, животное лучше хозяина понимало опасность их положения или Фэа вливало ужас Дэмьена в сознание его лошади, так что в ней бушевал человеческий ужас вдобавок к своему. А может, гигантская волна земной Силы, что ослепила Джеральда Тарранта, была способна умножить все их эмоции, так что любое логическое решение захлестывал первобытный страх.
Что-то тяжелое ударило Дэмьена. Острый осколок камня глубоко рассек макушку, как будто он налетел на стену или стена налетела на него. Одновременно что-то чудовищно тяжелое свалилось на него, вышибло из седла и швырнуло вместе с лошадью на дорогу. Только дороги больше не было. Ноги его лошади судорожно ударили по тому месту, где должен был быть камень, и провалились в пустоту. Растрескавшаяся скала распадалась — и они оба кувырком полетели вниз. Сквозь кровь, заливавшую глаза, Дэмьен увидел, как река яростно ринулась им навстречу. Он чувствовал, что тьма охватывает его, и все в нем отчаянно протестовало, все в нем жаждало жить, потому что потерять сознание сейчас означало умереть, только и всего. Голова раскалывалась от боли, руки не слушались, он как-то умудрился освободить ноги и развернуться так, чтоб животное упало первым, а он на него. Они ударились с такой силой, что вода хлестнула на стены ущелья. Лошадь пронзительно взвизгнула от боли и бешено забилась, когда они достигли дна. Сверху лавиной сыпались камни, а Дэмьен изворачивался, стараясь не попасть под удары копыт. Потом течение подхватило его и он ушел под воду; ледяная вода обожгла рот, когда яростная река со всего размаха швырнула его на скалы — раз, другой, еще раз. Он пытался дотянуться хоть до какой-нибудь зацепки, удержаться, бороться с течением, но его пальцы встречали только гладкий камень и соскальзывали, оставляя его во власти волн. Он смутно сознавал, что течение тащит его все глубже, очень глубоко, тащит на стремнину и вниз. Легкие уже разрывались от боли, он старался не дышать, пытаясь сориентироваться. Но вокруг царил полный хаос, взбаламученный ад ледяной воды и камня, в котором не было ни направления, ни порядка. Он плечом проехал по дну, содрав кожу. Удар был так силен, что почти вышиб последний воздух из легких; в миг отчаяния он совсем уж собрался было Сотворить что-нибудь, чтоб спасти себя, но земля еще тряслась, грохот землетрясения слышен был даже под водой, а значит, любое Творение означало смерть. Только глупец мог решиться на такое.
Или мертвец.
Он попытался сосредоточиться, частью сознания понимая, что Творение погубит его, и страшась этого, и зная вместе с тем, что если он ничего не сделает, то наверняка погибнет. Река была слишком сильна, чтобы бороться. Ему требовался воздух. Кроваво-красные звезды вспыхивали перед глазами, легкие разрывались в конвульсиях, но он плотно сжимал губы, собираясь с силами для Творения. Он цепенел от холода, и вместе с тем его бил странно жаркий озноб. Неужто это уже смерть? Нет, еще чуть-чуть. Овладеть энергией…
И тут что-то с силой рвануло его. От толчка, не сдержавшись, он выдохнул последние капли воздуха, и прежде чем он смог остановить себя, вода ринулась в легкие, унося его жизнь. Но что-то крепко держало его за ремень и тащило за собой. В глазах вспыхнули кровавые искры. Сильная рука мертвой хваткой вцепилась в его запястье. Его снова дернули вверх, и он, захлебываясь, взрезал поверхность реки, вода хлынула из носа и рта, его беспощадно рвало, а над речными бурунами его держала чужая рука, едва ли не холодней, чем вода, холодней реки и ледяного ветра и всех его страхов, вместе взятых. Его тащили через ледяное течение, он пытался помочь, отталкиваясь ногами. Хватка на его запястье была крепка, словно каменный монолит; рука, что тащила его, была центром его вселенной, единственным, что он видел, пока красные звезды медленно растворялись во тьме, пока легкие наконец прочистились и с болью втянули в себя долгожданный воздух.
Он посмотрел вверх и увидел лицо Тарранта, подсвеченное лунным светом. На нем застыла напряженная гримаса, волосы облепили скулы, как мокрые водоросли. Бурлящее течение грозило утащить их обоих назад, вглубь, но стальная хватка не отпускала Дэмьена, тянула вверх, дюйм за дюймом, пока он целиком не оказался над водой. Священник судорожно хватал воздух, пытаясь непослушными губами выговорить хоть что-то… «Спасибо!» Или «Благодарю Тебя, Господи!» А может, «Какого черта ты медлил?». Но это отнимало слишком много усилий у дыхания; он пытался справиться с собой, раскрывая рот, как выброшенная на песок рыба, а высокий человек поддерживал его, и течение свирепо клокотало у их колен.
— Этот прошел, — обронил Охотник. — По крайней мере, один. — Он подразумевал первый толчок. Судя по силе землетрясения, их могло быть несколько. Много. Это могло затянуться на несколько дней. — Надо идти.
Священник попытался кивнуть и почувствовал, что его голова сейчас лопнет от саднящей боли. Что-то красное заливало его левый глаз.
— Зен… Сиани… — Он попытался обернуться, чтобы разглядеть позади тропу, по которой они шли, и силуэты, что еще цеплялись за полуразрушенный уступ. И уловил отблеск лунного света на волосах Сиани, различил долговязую фигуру Сензи. Оба спаслись. Слава Богу. Люди виделись смутно, скрадываемые расстоянием, которое было больше, чем он ожидал; река, должно быть, протащила свою жертву довольно далеко вниз по течению, прежде чем Таррант ухитрился его поймать. Он посчитал лошадей — по крайней мере попробовал, ведь темные фигуры сливались на таком расстоянии в кровавые пятна, перетекали друг в друга, и ему показалось, что одной недостает. Но чьей? И что она везла? От ответа могла зависеть их жизнь.
И тут он ощутил, что Таррант как-то странно застыл, и посмотрел вниз. На реку перед ними. На три фигуры, что стояли по колено в бурлящей воде. По очертаниям они, в общем, напоминали людей, но, приглядевшись, Дэмьен понял, что ничего похожего нет. Золотистые глаза, обрамленные таким же по цвету мехом, смотрели с круглых лиц; уши с торчащими кисточками поворачивались, прислушиваясь к ветру, как у кошек. Он рассмотрел, что плечи и грудь этих существ покрывают густые космы, в которые вплетены металлические побрякушки и ракушки. В руках у них он различил оружие — копья с острыми наконечниками, нацеленные в сердца людей явно не случайно. Ненависть, горевшую в золотых глазах, нельзя было объяснить только настоящим моментом. Это была ненависть целого народа, что копилась годами. Ненависть иной расы к расе людей.
Что до Тарранта… Он пристально смотрел на острие копья, направленного ему в грудь, и лицо его было не то ошеломленным — неужели кто-то мог осмелиться угрожать ему? — не то угрюмым. «Нож, вонзившийся в сердце, так же губителен для посвященного, как и для любого другого», — сказал он однажды. Земное Фэа еще волновалось в завихрениях последствий толчка, и он не отважился бы Творить, даже чтобы спасти себя. Не веря себе, Дэмьен подумал, что Джеральд Таррант выглядит так, будто внезапно понял, что смертен. Осознал, что завоевания многих веков в один миг могут пойти прахом, и один удар копьем предаст его душу аду, от которого он так старался спастись.
Тут Охотник посмотрел на Дэмьена — и что-то, что было почти улыбкой, мелькнуло на его губах. Что-то, почти похожее на юмор, блеснуло в его глазах.
— Полагаю, — спокойно сказал он, — что мы обнаружили ракхов.

31

Демон Калеста принимал форму медленно, как кровь застывает на открытом воздухе. Вместе с ним просочился и запах реки и смешивался с затхлостью никогда не проветриваемых залов Цитадели, пока свежий речной ветер не задохнулся в пряной сладости излюбленного фимиама Хозяина Лема.
— Ты нашел их, — прошелестел шепот.
Демон поклонился.
— Рассказывай.
— Их четверо: женщина, посвященный, еще двое. Посвященный опаснее всех.
— Разумеется. — Слова отдавались голодным эхом. — И нужнее всех. Их цель?
— Убить тебя. И заодно твоих слуг. Любую голодную тварь, что будет глупа настолько, что встанет на их пути.
— Какое тщеславие.
— Это священник придумал. Он главный.
— А посвященный?
— Он терпит.
Сдавленный смешок.
— Ты позаботишься о них, хорошо? Они не доставят много хлопот. Ты прочитаешь в их сердцах, что тебе делать. Как обычно.
Демон поклонился.
— Посвященного побереги. И женщину. Отними у них силу, если сможешь, пусть они по твоей милости окажутся на волосок от смерти, но доставь их ко мне невредимыми. Я… голодаю по ним.
Голос демона дергал нервы: низкий хрип, скрипение металла о металл.
— Я понял.
— Что до остальных… меня не касается, выживут они или нет. Делай что хочешь, только чтобы они не вмешались. У тебя удивительный инстинкт насчет выбора средств. Значит, они идут сюда? Прямо к нам в руки. Как удобно.
— И еще: посвященный боится солнца.
Тот, Кто Связывает застыл на мгновение. И медленно кивнул. Возбуждение, как наркотик, пробежало по хрупким от старости жилам, предвкушение обладания сладострастной судорогой взбудоражило дряхлую плоть.
— Это и в самом деле радостная новость, — прозвучал шепот. — Этого вполне достаточно, чтоб держать его в руках. Он дурак, если полез сюда! А женщина еще больше дура, так-то. Она мне однажды уже досталась. Что ж, я опять ее возьму. А потом… Ты, Калеста, сможешь забрать то, что останется. Служи мне верно, и я вознагражу тебя.
Демон поклонился. Намек на улыбку скользнул по его обсидиановому обличью; зеркальные глаза пламенели голодом.
— Как прикажешь, — просипел он.

32

Какое-то мгновение все молчали. Напряжение говорило само за себя. И жесты были достаточно красноречивы: руки ракхене сжимали древки копий. Ноги ракхене нащупывали опору поустойчивей, мышцы примерялись нанести удар. Глаза ракхене, исполненные ужасающей ненависти, смотрели одновременно в настоящее и в какое-то жуткое прошлое, туда, где одна разумная раса пыталась уничтожить другую. В отсветах кровавой резни нечего было сказать, просто не существовало способа сказать. Любые попытки договориться были обречены. Призыв к милосердию выглядел бы нелепой шуткой. Человек сам своими делами выпестовал себе куда более безжалостного врага, чем дано было сотворить любому порождению Фэа.
Дыхание Дэмьена прерывалось, ноги его захлестывала вода. Руки чесались достать меч. Не столько для того, чтоб пустить его в ход, сколько просто убедиться, что тот на месте: перевязь наверняка порвалась при падении, и река могла оставить его без оружия. Он повел плечами — легонько, пытаясь оценить вес снаряжения, — и острие копья кольнуло его в незащищенное тело так, что потекла кровь. Он застыл, косясь на Тарранта. Тот понял и осторожно, почти незаметно кивнул. «Хорошо, — понял Дэмьен, — я вооружен». Но хмурая гримаса вдобавок выражала и еще что-то. Священник опустил взгляд и увидел, что зачарованный меч его спутника — и его ножны, и тяжелый ремень, на которых они висели, — все исчезло. Таррант, должно быть, избавился от них перед тем, как прыгнуть в реку. «Дрянь дело». Мог ли Охотник сражаться врукопашную? При том, что его чародейское искусство нельзя было применять после землетрясения…
Их окликнули с нависавшей сверху скалы. Не то слова, не то рычание животного. Стражи Дэмьена напряглись. Тот, что приставил копье к груди Тарранта, посмотрев вверх, ответил на том же лающем наречии, и Дэмьен увидел, что Охотник подбирается для прыжка. Но драгоценный миг был упущен — мохнатый воин снова повернулся к пленнику. Охотник остался неподвижен, только губы сжались в ниточку.
«Из-за нас, — подумал Дэмьен. — Он может спасти себя, но не Сиани. Фэа еще слишком горячо, чтоб им управлять».
Он видел, как бывшую посвященную окружили темные фигуры, как Сензи пригнулся, словно готовясь к бою. «Погоди, — мысленно взмолился Дэмьен. — Их слишком много. Сейчас это безнадежно». И тут же увидел, что Сензи упал, а над ним столпились темные фигуры. Какая же отвага была скрыта в этом человеке — или это просто слепая преданность Сиани? — что он продолжал сопротивляться, пусть даже безрассудно, когда обстоятельства одолевали.
«Его никогда по-настоящему не испытывали на прочность, — угрюмо подумал священник. — Дай Боже, чтоб это никогда и не понадобилось».
Что-то упало со скалы и закачалось рядом с ними, в футе от земли. Веревка. Странная — больше похожа на скрученную ткань или сложное вязание в орнаменте узелков. Кто-то соскользнул по краю и пополз вниз, быстро перебирая пальцами — или когтями? — узелки на веревке. Так быстро, что это напоминало стекающую каплю. Существо преодолело последние футы и молча приземлилось на выступ рядом с пленниками. Оно было меньше ростом, чем его спутники, и куталось в многослойное пестрое одеяние, что закрывало его целиком, до запястий и щиколоток. Под этими покровами на плечах не было гривы, да она и не была нужна. Недостаток физической силы возмещался кошачьей подвижностью. Существо сделало только шаг, так что тени больше не выдавали его в лунном свете, но Дэмьен уже понял, почему эта женщина — а это несомненно была женщина — кажется такой знакомой.
— Моргот, — прошептал он.
И Охотник тихо ответил:
— Именно.
Она что-то крикнула, и хотя слова были непонятны Дэмьену, резкие звуки явно служили предостережением или приказом. Или и тем и другим. Язык существ состоял из свистящих созвучий и лающих гласных, совершенно чуждых слуху Дэмьена, и все же модуляции речи были знакомы. Где-то когда-то в далеком прошлом этот язык, несомненно, испытал влияние человеческого.
«У них не было языка, когда они оставили людские земли. Он развился уже здесь, в изоляции. Чему еще научились они, о чем человеческая раса ничего не знает?»
Один из их стражей что-то пролаял в ответ, и резкий тон ясно показывал, какой род действий ему по душе. Холодный ветер леденил тело Дэмьена, проморозив его промокшую одежду и волосы до того, что они покрыли кожу коркой льда. Глубоко внутри зародилась дрожь, последняя отчаянная попытка тела выработать тепло. Ледяное течение било его под колени. Его охватил страх и злость. Чувствовать, как холод бесполезно вытягивает остатки жизни, когда он может провести последние мгновения в бою. Захватив с собой нескольких врагов.
«Если эти ублюдки проспорят достаточно долго, я погибну от переохлаждения». Но что он мог — только сцепить зубы, чтобы те не стучали, пока переговаривались ракхи, — вполне возможно, что им хватило бы и этого стука, чтоб убить его, и вряд ли они стали бы доискиваться причины. Сиани была здесь, и это все решало. Если ее присутствие связывало руки Охотнику, о Дэмьене нечего было и говорить. Он не смел шевельнуться, чтобы гнев ракхене не обрушился на нее.
Наконец, по-видимому, они достигли какого-то соглашения. Один из стражей проревел приказ и ткнул Дэмьена прямо в грудь. Потекла кровь, заливая куртку. Но если рана должна была разозлить священника, заставить его утратить контроль над собой, то получилось наоборот. Один из ракхов резко завернул ему руки за спину и связал, но Дэмьен хранил полное спокойствие — насколько позволяло быстрое течение, — хотя грубые веревки больно врезались в запястья. Ремни перевязи дернулись — значит, его к тому же обезоружили. Он увидел, что с Джеральдом Таррантом обошлись точно так же. Смотреть в глаза посвященному было трудно — в них горела жажда убийства, — но он вытерпел все, как и Дэмьен. Выбора не было.
Шаг за шагом они мучительно преодолевали течение, добираясь туда, где их ожидали товарищи. Дальше они шли уже вместе — Сиани и Сензи, которых подталкивали в спину, осторожно пробирались по полуразрушенному уступу. Спотыкаясь, оскальзываясь, не в состоянии помочь себе руками, священник и Охотник брели по воде, полагаясь на то, что стражи помогут им удержаться на ногах. Те не всегда помогали. Несколько раз Дэмьен тяжело падал на колени, грудью разбивая воду. Однажды он даже полностью скрылся под водой, и когтистая лапа чужака вытащила его из воды, дернув за ворот куртки, точно это был щенячий загривок.
В глазах Тарранта стояла смерть. «Каково это, — размышлял Дэмьен, — душе, имевшей в распоряжении вечность, быть заключенной в таком уязвимом смертном теле?» Он представил, с какой силой бушевали в Охотнике, борясь друг с другом, ненависть и страх, и порадовался, что все это, вырвавшись на свободу, обрушится не на него. Человек, который способен на изощренное садистское убийство лишь ради удовольствия, что же он может сделать со своими врагами?
Наконец показалось нечто вроде берега, и их вытолкали к нему. Уступ, по которому они раньше шли, спускался, расширяясь, почти к самой воде. Подошли и Сиани с Сензи, тоже связанные; двух уцелевших лошадей вели воины-ракхене. Лошадь Сензи и одно из животных Тарранта. Что же везла та лошадь, которой недоставало? Дэмьен подумал о своей лошади, разбившейся о скалы, и его охватила злость. И печаль. Она прошла с ним через Раздел, видела вампиров и прочую дрянь, пережила землетрясение, что сровняло с землей полгорода, и осталась цела и невредима. А теперь… Он ощутил пустоту потери, и резкая боль пронзила его онемевшее от холода тело. Ледяной ветер продувал его насквозь.
«Чтоб тебя, — выругался он, как будто лошадь могла его услышать. — Ты выбрала дьявольски удачный момент, чтоб умереть».
Они достигли края уступа, и сильные когтистые лапы втащили их наверх. Острые когти вонзались через одежду в мясо, как крюки мясника врезаются в свежеосвежеванную тушу. Лицо Сиани было белым от шока, за ней тащили Сензи, бледного от страха. Дьявол, эти двое хотя бы не промокли. Дэмьен чувствовал себя как рыба на льду.
Ракханка встала перед ними. На грубо вылепленном, покрытом мехом лице сверкали нечеловеческие глаза.
— Вы идете, — прошипела она, — или вы умрете. Тут же. Вы поняли?
Дэмьен отрывисто кивнул, ожидая, что его товарищи сделают то же. Ракханка указала на Охотника и резко рявкнула приказ на своем языке. Ракх, стоявший за Таррантом, оторвал от своего пояса расшитую орнаментами ленту и прежде, чем посвященный спохватился, завязал ему глаза. Дэмьен услышал, как Таррант резко вздохнул, увидел, как напряглись его бицепсы, будто он испытывал прочность пут на руках, почувствовал ярость, окутавшую посвященного темным облаком, но если тот и мог как-то освободиться, он не стал ничего делать. Повязка плотно охватила его голову, лишив его и зрения, и Видения. Дэмьен не знал, может ли посвященный задействовать Фэа, не видя потоков… но вдруг понял, что знает. Женщина видела Охотника на Морготе и знала его власть. Она связала его крепко-накрепко.
«Час от часу не легче».
Их повели на юг. Ракх вонзил когти в воротник Тарранта и потащил пленника за собой; Дэмьена погнали за ним — острие ткнуло его в спину, прорвав одежду. «Будь моя воля, ты бы подавился своим дерьмовым копьем». Священник чувствовал, что Сиани и Сензи идут следом, чувствовал тепло их тел, острый привкус их страха. Зря они шли сюда, зря были так неосторожны… Но выбора-то не было. Они предусмотрели все, что могли, но сама земля восстала против них. Разве от этого возможно уберечься человеку?
Он шел, едва переставляя негнущиеся ноги. Река слева постепенно расширялась, пока не превратилась в небольшое озерцо меж крутых стен каньона. Впереди послышался плеск падающей воды, и Дэмьен разглядел первый приток, отмеченный на карте Тарранта. Судя по шуму, он отвесно падал со скальной стены. Ни лошадям, ни людям не подняться. Сколько же им придется идти, чтоб выбраться на плато?
Но вот они обогнули очередной выступ, и открылась новая картина. В одном месте стена ущелья раскололась, обломки попадали в реку, и покатое нагромождение каменных глыб образовало грубое подобие лестницы. Впрочем, трудно было назвать это лестницей: прерывистая тропа — как раз впору пройти лошади — ныряла под обломки и взбиралась на острые вершины. Поднимаясь, Дэмьен оглянулся и увидел, что нетерпеливый ракх подталкивает ослепленного Охотника. Хорошо еще, что посвященный не знал, насколько узок путь. С открытыми глазами и то было скверно — карабкаться неизвестно куда, вверив свою жизнь врагам. У Дэмьена все сжималось внутри. Он быстро переглянулся с Сензи — тот с мрачной решимостью кивнул, — но Сиани не могла отвести взгляда от пути, что им предстоял. Ее била дрожь.
В конце концов они выбрались наверх, и людям позволили чуть-чуть передохнуть. Дэмьена неудержимо трясло. Он знал, что недолго продержится, если не повысит температуру тела. Можно ли отважиться на Творение, когда прошло так мало времени после толчка? Как долго будет утихать земное Фэа? Проклятие, ему нужно Видение Тарранта… Пробормотав ругательство, он решил обождать. С каждой секундой опасность уменьшалась.
А наверху их поджидали звери, походившие очертаниями на лошадей, но их странное строение так же отличалось от лошадиного, как отличались от людей воины-ракхене. Пока отряд приближался, они нетерпеливо встряхивали головами: чудный шелковистый мех трепетал на холодном осеннем ветру, перламутром отливали рога, блестевшие в лунном свете. «Ксанди», — подумал священник, не то восхищенный, не то подавленный их дикой красотой. Они неприязненно отшатнулись от Тарранта, точно почуяв, какую роль он сыграет в их истории, и посопели, снисходительно обнюхивая лошадей, как будто жалели бедняжек за то, что те лишены их великолепия.
Дэмьена грубо подтолкнули к лошади. То ли хотели, чтоб он забрался на нее связанным — хотя вряд ли у него это получилось бы, — то ли собирались его временно развязать, священник так и не узнал. Потому что в этот момент Таррант сделал резкое движение. Голубое пламя пробежало по краю его повязки, потом охватило материю целиком. Неземной холод пронизал Дэмьена, как будто все тепло мгновенно улетучилось из окружающего воздуха; когда он выдохнул, его дыхание обернулось белым туманом, который собрался вокруг Тарранта. Потом посвященный шагнул в сторону, погасил голубой огонь — и повязка раздробилась, как стекло, и посыпалась на холодную землю тысячами мельчайших блесток.
Холодные серебряные глаза обратились на ракха, и Дэмьен по опыту знал, какая сила была в этом взгляде. Половина его души ликовала, видя, что один из членов отряда свободен, а другая половина содрогалась при мысли о безжалостной резне, которую сейчас устроит Таррант, если спустит с цепи свою ярость. Сможет ли кто-нибудь остановить его? «Имею ли я право останавливать его?» Ледяной огонь вспыхнул вновь, и толстая веревка рассыпалась на хрупкие осколки: руки Тарранта тоже освободились. Один из ракхов шагнул к Тарранту, поднимая копье; глаза Охотника сузились, и тот уронил оружие, взвыв от боли и ужаса. К копью примерз кусочек мяса, вырванный из ладони, по руке потекла темная кровь.
Таррант повернулся к ракханке, лицо его пылало гневом.
— Если вы собирались убить нас, то слишком долго собирались. Если у вас другие намерения, сейчас как раз время их узнать. Я долго терпеть не буду.
Другой воин придвинулся поближе, но женщина остановила его коротким жестом.
— Ты живой потому, что спас свою жизнь. — Она мотнула головой в сторону Дэмьена. — Ваши жалкие душонки нам еще нужны. — Она оглядела пленников с разной степенью неодобрения. — Мой народ колеблется между желанием узнать, зачем вы пришли сюда, и желанием взять ваши головы в качестве сувениров. Я смогла убедить их позабыть, что они хотят вашей смерти, пока вы не ответите на некоторые вопросы. Потом мы посмотрим, оставлять ли вас в живых.
— Развяжите моих спутников, — спокойно сказал Таррант.
Она не ответила, остальные отступили на шаг. Дали ему место.
В следующий миг Охотник шагнул вперед и прикоснулся к путам Дэмьена. Тело священника так онемело от холода, что он даже не почувствовал, когда его руки наконец освободились, просто увидел, что они повисли вдоль тела, словно чужие. Он заставил себя признать их и попытался растереть одну об другую, согреть хоть немного, пока Таррант развязывал остальных.
Потом посвященный вновь повернулся к ракханке. Волосы его облепили череп, одежда была изорвана когтями и копьями, но и в таком виде он обладал царственной, подавляющей властью. Темная харизма, которой невольно подчинялись даже ракхи.
— Тронете моих товарищей еще раз, — предупредил он, — и умрете. Тут же. — Его глаза остановились на ракханке. — Скажи им, — приказал он.
Какое-то мгновение женщина просто смотрела на него. Потом, не отвечая, пошла туда, где стоял ее ксанди. Неуловимо гибким движением — точно кошка внезапно прыгнула на свою жертву — она оказалась на его спине. И потрепала рукой гриву, запустив когти в мерцающий шелк.
— Они поняли тебя, — бросила она Охотнику. — И холодно усмехнулась, обнажив острые зубы. — Они поняли куда больше, чем ты думаешь.
Ксанди неслись, как ветер. Лошади же едва плелись, как очень уставшие, полностью обессилевшие животные, которым по горло уже хватило землетрясений, и водопадов, и долгих поездок без отдыха, и которые не падали только потому, что им не позволяли оставаться на одном месте столько времени, чтоб успеть упасть. Не спасало и то, что Сензи с Сиани щадили своего скакуна и что Дэмьен — весьма крупный мужчина в начале путешествия — теперь весил вдвое меньше, чем его собственная промокшая одежда. Зато они лишились четвертого всадника.
Дэмьен взглянул в небо, на громадную белую хищную птицу, что парила высоко над ними, и почувствовал холодный, незнакомый, благоговейный ужас. Не верилось, что рожденный во плоти может менять облик, но он видел это наяву, и память леденила его кровь больше, чем холод ветра и речной воды. Воспоминание вставало перед ним против воли: внезапно распустившееся переливом алмазных граней ледяное пламя, слепящее до слез; человеческая плоть растворилась в нем, как в облаке кислоты, человеческие черты закружились, как в водовороте, — и вот из ослепительного однородного сгустка, из самого сердца пламени взметнулись белые крылья, унося новое тело Охотника в лунное небо. Но не превращение заставило кровь Дэмьена свернуться льдом в жилах и даже не воспоминание о том, как человеческое тело растворяется перед его глазами. Всего лишь взгляд на лицо Тарранта в последний момент перед тем, как он вверил свою жизнь земному Фэа. Полная отрешенность, полное подчинение — и след боли и страха такой силы, что Дэмьен до сих пор дрожал, вспоминая это лицо.
«Я бы этого не вынес, — думал он. — Даже за всю власть мира. Никто в здравом уме этого не вынесет».
Но вот он, Охотник, немыслимо, неукротимо парит высоко над ними. Время от времени воины-ракхене поглядывали на него, и опушенные мехом глаза сужались. С вызовом? Со страхом? Не стоило пренебрегать последней возможностью. Маленькому отряду Дэмьена требовалось получить хоть какое-то преимущество над этими существами — и если ракхи решат, что Таррант — человек, которого надо бояться, — оно и к лучшему.
«Он подкормится и этим страхом. Станет только сильнее. — Дэмьен ожесточенно кивнул. — Ну и Бог с ним».
Под дробный стук копыт проносились мили плоской земли, вязкого чернозема, омертвелых остатков летнего изобилия. Местами бурая густая трава была так высока, что ноги лошадей застревали в ней, погружаясь по самые колени, местами она редела, когда гранитное основание подступало близко к поверхности, и тогда они неслись быстрее, разбрызгивая черную грязь. Дэмьен закутался поплотнее в толстое шерстяное одеяло, которое вытащил из тюка. Оно не очень-то грело, но хотя бы укрывало от ветра его промокшие волосы и одежду. «Еще немного, — уговаривал он себя. — Телесное тепло легко заклясть, если только оставаться неподвижным. Ничего непоправимого не произошло, и ты легко поправишь дело, если только тебе позволят Творить». Но не похоже было, чтоб позволили, а сухая смена одежды плыла теперь в Ахероне, на полпути к Змее, привязанная к крупу его лошади.
Таррант первый заметил стоянку ракхене и издал пронзительный скрежет, предупреждая своих спутников, пока сам снижался кругами, наблюдая за их прибытием. Секундой позже передний ракх отцепил с пояса рог, украшенный красивой резьбой, и подул в него, видимо объявляя тревогу в лагере. Ракхене плотной группой окружили людей, острия копий касались конских боков, так что лошади вынуждены были остановиться. Через несколько минут Дэмьен увидел, что навстречу едет другой отряд — гривастые воины крепко сжимали оружие, точно им не терпелось пустить его в ход. Пока отряд приближался, встречавшие их ракхи сверкали глазами на подъезжающих людей, и вожаки обеих групп сердито переговаривались. Но когда вновь прибывшие увидели, что руки Дэмьена и двух других людей не связаны, их голоса просто задрожали от ярости. Стражники отвечали с вызовом, и Дэмьен догадывался, каковы их аргументы — люди обезоружены, изранены и обессилены, они потеряли двух лошадей из трех — какой вред они могут принести? Наконец, сердито кивнув, глава второй группы согласился пропустить их в лагерь. Его товарищи галопом поехали вперед, вероятно, чтобы предупредить поселенцев о прибытии воинов.
Громадная белая птица, спустившись пониже, летела впереди: предостережение для воинов-ракхене, знак поддержки для трех людей. Вопреки своему страху Дэмьен улыбнулся.
«Вот не думал, что буду так рад знать, что ты под боком, сукин ты сын».
Они подъехали к вершине пологого холма, покрытого густой вянущей травой; ноги лошадей путались в стеблях. Отсюда уже видно было стойбище ракхене — ряды палаток и легких навесов, что тянулись насколько хватало взгляда. Между примитивными строениями бродили ксанди, не стреноженные и не привязанные. Несмотря на поздний час, народу вокруг было много, и все занимались дневными делами, как будто солнце еще стояло высоко в небе. Всюду носилась детвора, маленькие золотистые фигурки появлялись в лунном свете и исчезали, голые, как и ксанди, которые добродушно уступали им дорогу. Взрослые ракхи готовили еду, мастерили оружие, сидели вокруг сильно заглубленных костров с чашами дымящегося питья в руках, издавая звуки, что должны были означать веселье. Там были воины-ракхене, подобные стражам отряда Сиани, широкоплечие, пышногривые самцы, чьи шевелюры украшали блестящие безделушки, вплетенные в мех; тонкие женщины, закутанные от шеи до лодыжек в великолепные одежды — поверх их накидок каскадами свисали ожерелья. Там были и другие женщины, демонстративно обнаженные, чьи немногие, тщательно подобранные украшения лишь подчеркивали полные округлые груди, чувственную полоску обнаженной безволосой кожи, что спускалась по всей длине их живота, боков и бедер, которыми они покачивали, прогуливаясь, и это было экзотично и вместе с тем знакомо: не подвластный времени танец сексуального соблазна. Были и такие, чьи платья или повадки выглядели чем-то средним между этими двумя группами, но они пробегали слишком быстро, чтоб Дэмьен мог их разглядеть. Каста? Род? Какую модель общества развили эти существа, когда в их мозгах зашевелился разум?
Грубо рявкнув, один из ракхов приказал им спешиться. Дэмьен попытался повиноваться. Но его ноги, ослабевшие от усилий минувшей ночи и онемевшие от обжигающего холода, совсем его не держали. Он ухватился за лошадь и глубоко вздохнул, пытаясь вернуть телу чувствительность. Нельзя было показать врагам, насколько он ослаб. Сиани и Сензи быстро спешились, не дожидаясь приказа, и поспешили к нему. На их пути встали копья, но Зен отвел их в сторону — сейчас он казался больше рассерженным, чем испуганным. Потом вдруг по лицу Дэмьена пробежала тень. Ближайший ракх шарахнулся в сторону — испуганно, как показалось священнику. В освободившемся пространстве на землю опустилась большая хищная птица. Перья вспыхнули фосфорическим огнем, который, сгустившись, обернулся человеческим телом; Таррант подхватил Дэмьена, прежде чем тот упал, и на этот раз его кожа была не холоднее, чем у священника.
— Надеюсь, хорошо леталось, — прошептал Дэмьен.
— Бывало и лучше. — Охотник поставил Дэмьена на ноги и поддержал, пока Сензи вновь окутывал одеялом его плечи. — Тебе нужно тепло, и поскорее.
— Можно подумать, я этого сам не знаю!
Из лагеря выступил новый отряд ракхов. Дэмьен старался стоять прямо, хотя малейшее усилие тяжело отдавалось в сердце. Под одеялом он вцепился в руку Тарранта, надеясь, что эта слабость не будет замечена. Кто бы мог подумать, что его может так ободрить присутствие этого человека?
Бок о бок они ждали, пока подойдут незнакомцы. Семеро: трое мужчин, две женщины и еще двое — не разобрать; тонкие, полностью закутанные фигурки, чьи формы и поведение не выдавали ни пол, ни социальный статус. Евнухи? Подростки? Не зная этого общества, Дэмьен не мог гадать.
Эта делегация, похоже, внушала особое уважение, поскольку воины поспешили убраться с их дороги, как только те подъехали. Вновь прибывшие подошли к людям и какое-то время молча рассматривали их. Дэмьен сосредоточил внимание на мышцах своих ног, стараясь не выказать слабости, и потому почти пропустил момент, когда ракханка присоединилась к вождям. Очевидно, она была одной из их числа.
Таррант заговорил первым. Тон его был резок.
— Если вы хотите убить нас, сейчас как раз время попытаться. Если у вас иные намерения, сейчас как раз время сказать нам об этом.
Это мало походило на дружеское обращение, но и времени для дипломатии было слишком мало. Дэмьен это хорошо понимал. Меньше чем через час солнце покажется над горизонтом и Тарранту придется оставить их. Так что он пытался выяснить отношения до того, как это произойдет.
Ответила ракханка:
— Это ваши намерения нужно выяснить — не наши.
— Мы пришли, чтоб исцелить одного из нас. Не воевать с ракхами.
— Между нашими народами война, — возразил мужчина. — Ты отрицаешь это?
Дэмьен застыл.
— Она кончилась века назад.
— Не для нас, человек, — тихо прошипела женщина. — Не для нас.
Дэмьен собирался ответить, но Сиани опередила его.
— Пожалуйста… — тихо произнесла она. — Мы измучены. Разве вы не видите? У нас не осталось сил, чтобы причинить вам вред, даже если бы мы хотели этого.
Дэмьен видел, что Тарранта как громом поразило это ее признание в своей слабости. Во имя дьявола, она хоть понимает, что творит?
— Пожалуйста. Нам нужно… тепло. Немного питья. Минуту передышки. Только это, — просила она. — Мы сделаем все, что вы хотите. Чего бы вы ни захотели. Но только потом. Пожалуйста.
На мгновение наступила полная тишина. Дэмьен дрожал — не веря себе, предчувствуя недоброе. Он вообще не представлял, что такие слова могли хоть раз сорваться с ее уст, такое жалкое признание в слабости… Да еще здесь! Теперь! Когда им так отчаянно необходима твердость! Но это была Сиани — значит, она имела хоть какую-то причину, чтоб так поступить, и он проглотил дерзкие слова, уже почти произнесенные, и заставил себя молчать. Ждать. Позволить ей говорить за всех четверых.
Ракхи поговорили между собой, перемежая резкие звуки языка шипением животных. Наконец женщина обернулась к ним. Некоторое время она просто ждала — может быть, хотела увидеть, не возразит ли кто-либо из мужчин против заявления Сиани. Но Сензи и Таррант явно решили положиться на то, что решит Дэмьен, — собственно, Таррант даже слегка кивнул в знак согласия.
— Пойдете с нами, — распорядилась ракханка. — Вас накормят и дадут обогреться — и потом вы расскажете, кто вы такие.
Маленькая группа женщин окружила их наподобие конвоя, направляя к северу. Что до настоящих охранников, воинов-ракхене, они неодобрительно шипели, когда у них забрали пленников, но позволили им уйти, что многое говорило о статусе группы, к которой принадлежали женщины.
Дэмьен взглянул на Тарранта — тот коснулся тонким пальцем его щеки. Через контакт плоть к плоти происходило Творение, которое расширило канал между ними, так что по нему могли передаваться и слова.
«Очень умно с ее стороны, как думаешь? Она рассудила, что в них еще сильны животные инстинкты. Достаточно было выказать униженную покорность, чтобы сразу стихла их агрессивность. Она, кажется, добилась, что нам определили место — пусть какое угодно низкое — внутри их иерархии. А значит, иерархия может теперь позволить себе оказать нам защиту. Какая женщина, — думал он, и его слова звенели восхищением. — Мне стыдно, что мы сами не подумали об этом раньше!»
«Меня удивляет, что Охотник может еще испытывать стыд», — подумал в ответ Дэмьен.
«Очень редко, — признал тот. — Это не входит в число моих любимых эмоций».
Рука упала со щеки. Кожу раздражала многодневная щетина.
«Пора побриться, — подумал Дэмьен, — или пора отбросить старые привычки и начать отращивать бороду. Иногда в путешествии это лучшее, что можно сделать». Ему пришло в голову, что Джеральд Таррант как-то избавился от этой проблемы, и слегка позабавила мысль, что человек, обладающий таким могуществом, потратил часть своего искусства на что-то столь неуместное, как косметический уход за волосами. Но потом он взглянул на Тарранта — на чистый, тонкий профиль, безупречную кожу, огонек тщеславия в глазах — и призадумался: «Да нет, ничего удивительного. Этот человек имеет свою систему приоритетов. Внешность где-то на вершине списка». И он усмехнулся, заметив, что волосы посвященного, хотя и еще влажные, при помощи Творения уложены в гладкую блестящую прическу; а дыры, что ракх проткнул в его дорогой и красивой одежде, очищены от крови и искусно зачинены — не отличить от новой. Он выглядел не хуже городского щеголя с вечеринки.
Большой шатер, в который отвела их женщина, был расположен в западной части стойбища. Она откинула полотнище, прикрывавшее вход, впуская их, и когда они нырнули под него, изнутри на них уставилось множество глаз. Большей частью молодые лица, взволнованные, любопытные, явно зачарованные присутствием чужестранцев среди них. Враждебности здесь не чувствовалось, просто сильный интерес к незнакомцам — значит, ненависть к людям у них не врожденная, этому они учатся.
«Если научились, значит, могут и разучиться», — подумал Дэмьен. Это был добрый знак.
Шатер был так велик, что легко вместил всех людей и их самозваных охранников. В середине горел неяркий костер — просто тлеющие угольки под толстым слоем пепла. Но все-таки это было тепло, столь необходимое Дэмьену, промерзшему уже столько часов, и когда женщина указала ему на костер, он благодарно устроился подле него на грубой дерюжке и расслабил мышцы, вздрагивая от боли, когда непривычное тепло начало изгонять смертельный холод из его тела.
Сам шатер был сделан из самых разнообразных шкур, тщательно подогнанных друг к другу. Но его поверхность почти не была видна — вышивки, занавеси, со вкусом подобранные, богато украшенные полотнища свисали со стен шатра, закрывая теплому воздуху путь наружу. По земле было раскидано множество ковров — они лежали в несколько слоев, так что трава нигде не пробивалась. Со швов перекрытия свисали маленькие фигурки — не то талисманы, не то их ракханские подобия, — которые тоненько бренчали, когда сильный порыв ветра сотрясал строение. Здесь была и мебель — низкие столики, изрезанные непонятными символами, ширмы и зеркала, сундуки и полки — и какие-то драгоценности, шлифованные камни, ракушки, цветное стекло, что лежали россыпью по всему шатру, как опавшие листья. Этот народ имеет кочевые корни, рассудил Дэмьен, но вряд ли они сейчас кочуют; слишком много вещей было в их жилищах, слишком много дней уходило бы на сборы.
Они разместились вокруг костра, с одной стороны люди, с другой — ракхи. Движения хозяев сопровождались непрерывным звяканьем — ожерелья, цепочки, резные украшения, искусно вплетенные в прически и гривы, задевали друг друга, пока ракхи устраивались поближе к костру. Такой шум может встревожить добычу или врага — видимо, воины-ракхене, покидая лагерь, снимают свои украшения.
Принесли горячее питье, горький отвар, по вкусу напоминающий чай. Дэмьен жадно, с наслаждением глотал, чувствуя, как тепло быстро побежало по жилам, как брызнули слезы, вызванные мучительным блаженством. Появилась еда, большей частью мясо, и священник отметил, как факт, что раньше ракхи были плотоядными животными; вкус к растительной пище у них появился лишь после того, как их изменило наложенное людьми Запечатление.
Хозяева поджидали, пока они не насытятся, молчаливо и неподвижно, как звери, подстерегающие добычу. С тех пор как они вошли в шатер, никто не произнес ни слова, однако было очевидно, что иерархия отношений уже установлена. Когда последняя чашка дымящегося питья опустела, когда был съеден последний кусок жареного мяса и на резных деревянных тарелках осталась только жидкая подлива, один из гривастых ракхов пошевелился и с надменным превосходством обратился к людям:
— Вы должны знать, кто мы такие, прежде чем расскажете о себе. Мы — Краст. Место, которое мы занимаем среди нашего народа, не имеет перевода в вашем языке. Это ракханское понятие, появившееся во времена вражды…
Женщина что-то резко прошипела. Они перебросились несколькими словами на родном языке; резкие, грубые звуки были исполнены очевидной злобы. Дэмьен чувствовал изобилие бьющих через край эмоций, которые давали понятие об истоках рахканской цивилизации, когда раса выбирала между разумным будущим и звериным прошлым, и это заставляло ее спасаться от той самой расы, которой ракхи были обязаны своим существованием. Когда мужчина заговорил вновь, тон его был наполнен злобой и негодованием. И чем-то еще, что таилось за словами, под самой поверхностью его демонстративной расовой агрессии. Страх? Уважение?
— Я хотел сказать, — хмуро поправился он, — что хотя наш народ и знаком с вашим языком, только мы семеро можем говорить на нем свободно. Наши предки предвидели времена, когда нам может понадобиться такая способность, — может быть, чтобы уберечь наши жизни, — и тогда они захватили женщин из вашего племени и нескольких мужчин и заставили их сблизиться с нашими детьми. Так что ваш английский стал родным для этих детей, и образовалось несколько семей Краст. — Быстрым, резким движением он указал на своих товарищей. — Каждый из нас побывал в землях людей, среди вашей родни, усваивая ваш язык. Кого-то принимали за демонов, кого-то — за видения, а иных — очень немногих — и за людей. Мы странствовали по вашему миру; мы знаем вашу жизнь. Мы семеро можем перевести ваши слова так, что наш народ поймет, что вы хотели сказать. Это все. Мы не имеем иного предназначения, иного положения в обществе. Мы не пользуемся никакими особыми правами вне обычаев Краст, у нас нет авторитета, кроме того, который мы можем завоевать сами, как отдельные личности.
— Мы поняли, — кивнула Сиани.
Ракханка подалась вперед; ее глаза отливали зеленью, подобно кошачьим.
— Расскажите, зачем вы пришли сюда, — велела она.
Ответил Сензи. Слегка дрожащим голосом он рассказал, что за твари явились в Джаггернаут и с какой целью. Он описал нападение на Сиани — и то разрушение, которое последовало, — такими пламенными словами, что Дэмьен почувствовал себя очевидцем. Тут горе, охватившее Сензи при мысли о Сиани, прервало его речь. Какое-то время он беззвучно трясся — бешенство и отчаяние, которые он сдерживал столько дней, наконец пересилили его. Но ракхи явно понимали, о чем он говорил. Когда он заговорил опять, они как будто изменились. Стали отзывчивее, что ли. Как будто он все-таки добрался до глубинного слоя, где скрывалось какое-то родство.
— Они пришли с вашей земли, — заключил маг-подмастерье. — Демоны, которые питаются памятью других и низводят разумные существа до уровня домашних животных, что поставляют им пищу. Мы пришли, чтобы охотиться на них. Особенно на одного. Все, что мы просим, — это право пройти через вашу землю, чтобы добраться до него. Чтобы освободить нашу спутницу от проклятия.
Дэмьен взглянул на Сиани и увидел, что она дрожит. Боже милосердный… Если Сензи было тяжко описывать все эти события, каково же было ей, ведь ее страдания парень мог только представить! Священник потянулся было взять ее за руку, хоть как-то утешить, но не осмелился. Кто знает, как надо себя вести, чтоб ненароком не вызвать агрессию хозяев?
Мучительно тянулось молчание. Наконец один из худощавых ракхов заговорил.
— Я видел такое, — пробормотал он. — На востоке, около Дома Гроз. Видел, но не верил.
— Демоны людей, — подтвердил гривастый самец. — Рожденные из человеческих страхов.
— Под Завесой? — засомневалась самка.
— Человечество как зараза. Оно распространяется повсюду.
Мужчина, говоривший первым, прорычал что-то, оборвав их пререкания.
— Не наше дело решать за наш народ, — твердо заявил он. — Мы просто должны пересказать все в точности. — Он свысока оглядел людей; взгляд его был холоден. — Мы передадим то, что вы нам сказали, и пусть другие решают. Но знайте: наш народ ничего не забывает, у нас к вашей расе очень длинный счет. Наказанием для людей, что нарушали границы наших земель, всегда была смерть. За всю мою жизнь я знаю только одно исключение из этого правила. Один человек попытался переступить пропасть между нашими народами и заслужил уважение в южном племени, так что они оставили его в живых. Только один. — Он запнулся. Его янтарные глаза задержались на Сиани. — Я помню эту женщину. Я помню ее запах. — Его голос упал до тихого шепота. — И то, что ты не помнишь меня, госпожа Фарадэй, больше говорит о твоих страданиях, чем тысячи других ваших доводов.
Он отдернул полу шатра, впустив воина-ракха, который снаружи ожидал позволения войти. Другие Краст тоже собирались уходить. Очевидно, беседа была закончена.
— Я сделаю что смогу, — пообещал ракх.
Лагерь ракхов не предназначался для содержания пленников. Пока охранники тихо перешептывались, Дэмьен обдумывал то, что сказал гривастый ракх, и возможные последствия этого. «Наказание людям — нарушителям границ — смерть». Это значило, что ракхи не имеют опыта в обращении с пленниками-людьми, и если они руководствуются в делах политики теми же животными инстинктами, которые используют, чтобы строить свою иерархию, они могут также не иметь опыта в содержании пленников-ракхене.
Когда их вывели из-под навеса, сбив в кучу, точно стадо овец, Дэмьен взглянул на Сиани. Он ожидал увидеть на ее лице заново пережитую муку, боль растравленной раны. Он это и увидел. Но кое-что еще кроме того. Ее глаза озарились лихорадочной страстью, когда она следила за бессловесными, почти невидимыми сигналами, которые сопровождали переговоры ракхов. Что-то в ней пробудилось к жизни здесь… как, должно быть, когда-то пробудилось к жизни впервые, много лет назад. Ракхи почувствовали это в ней. Должно быть, это ее и спасло.
«Голод. Она жаждет знания, стремится к нему с такой же силой, как Сензи стремится к власти, как Таррант стремится к жизни. Как я… к чему?»
Чего он жаждал? Если всю жизнь его возложить на алтарь единой цели, если все силы его обратить в единое усилие — чего бы он добивался?
«Знать, что, когда я умру, мои потомки унаследуют земную мечту. Знать, что дети моих детей будут владеть звездами. Верить, что я могу настолько изменить мир.
Прекрасная мысль, — напоследок горько подумал он. — Тебе нужно только достаточно долго оставаться на одном месте, чтобы обзавестись детьми, если уж ты действительно всего этого хочешь».
Их провели через большую часть селения ракхене к скромной палатке на краю. Старший ракх повелительно рявкнул, и наружу выскочил хозяин палатки — ему пришлось согнуться в три погибели, чтобы проползти через низкий вход. Это был тощий ракх без гривы, к тому же и не одетый; вылезая, он торопливо натягивал разрисованный балахон, сверкнув крохотной набедренной повязкой, украшавшей тощее долговязое тело.
Бисер в гриве ракха-воина дребезжал, пока он распоряжался, шерсть на плечах встала дыбом, так что эта значительная масса добавилась к его и без того объемистому телосложению. Глядя на этих двоих, было трудно представить, что они относятся к одному виду. Тощий ракх запротестовал — слабо, — и Дэмьену показалось, что он разглядел небольшой выступающий валик меха вокруг шеи, который мог быть остатком гривы. Или неразвитым зачатком ее? Похоже, что это самец, но либо молодой, либо плохо сформировавшийся. Такое существо должно стоять очень низко в любой животной иерархии.
«И — будем честными — в человеческой тоже. Стал бы я хотя бы наполовину тем, что есть, если бы физически не был способен осуществить свои намерения?»
Явно обиженный, хозяин наконец уступил. Когда он нырял обратно в палатку собрать пожитки, его спина выгнулась от возмущения, верхняя губа приподнялась, он издал свистящее шипение, но мигом умолк, взглянув на гривастого. Вызывающее поведение сменилось покорностью, поскольку оспорить властный приказ ему не хватало силы или храбрости.
Подгоняя остриями копий, воины-ракхене заставили людей втиснуться под маленький навес. Всех, кроме Тарранта, который задержался у полотняной двери и посмотрел на восточный край неба. Ночь уходила, непроглядная тьма сменилась серостью. Осталось не более получаса.
— Вы побудете здесь, — сказал Таррант. — Я уйду охотиться.
Гривастый вскинулся и загородил ему дорогу древком копья.
— Вы все будете здесь, пока мы вас не выпустим, — резко выпалил он. Акцент ракхене делал его слова малопонятными, но намерения были очевидны. Его мех жестко ощетинился, разукрашенная грива зазвенела, как колокольчики под ветром. — Ты понял? Ты пойдешь внутрь, с другими.
Копье он держал умело, и явно нацелился проткнуть сердце Тарранта при малейшем движении. Дэмьен напрягся, сожалея, что при нем нет ни меча, ни арбалета — да будь под рукой хотя бы тяжелый камень! — но кишечник его стянулся в тугой узел, он понимал, что безоружен, что никогда в жизни у него не было так мало шансов. Таррант, должно быть, чертовски хорошо соображает, что делает, потому что трое безоружных людей против восьми крепких молодцев не выстоят и секунды. Тем более, когда на них со всех сторон нацелены копья.
Ничего не ответив ракху, Таррант пристально посмотрел на него. Что-то в его лице подсказывало Дэмьену, что нужно отвернуться… но очарование магии пересилило инстинкт, и он взглянул в светло-серебряные глаза, казалось, излучавшие собственное свечение. Неестественный свет, что обжигал зрение, но ничего не освещал. Холодный огонь. Казалось, даже ракхи поддались очарованию, и хотя оружия не опустили, было ясно, что сейчас, в этот момент, ни один не ударит. «Как животные, которых ведут на убой, — подумал Дэмьен, — загипнотизированные солнечным зайчиком на кровавом ноже мясника». Потом вдруг ракх-вожак закричал. Его тело конвульсивно изгибалось, его с такой силой сотрясали волнообразные судороги, что эти сотрясения почти можно было услышать. Крик рвался изо рта — настолько похожий на предсмертный визг последней жертвы Тарранта, что на мгновение показалось, будто они опять внизу, в каньоне, слышат этот крик. А потом, так же быстро, как началось, все прекратилось. Тело ракха упало на землю, изогнулось еще раз и застыло. Густая кровь, исчерна-синяя, заливала мех вокруг рта, медленно сочилась из глаз и ушей. И из паха. Дэмьен почувствовал, что у него самого все сжалось в паху. Вспотев от холодного ужаса, он заставил себя отвести взгляд, пытаясь не представлять, какие внутренние повреждения могли вызвать такое.
Какое-то время оглушенные ракхи не могли двинуться с места. Дэмьен не знал, видели ли они раньше, как колдуют люди, или это убийство было для них вдвойне ужасным, потому что они не имели понятия, какая сила совершила его. Как бы то ни было, теперь стало ясно, что Таррант владеет силой, с которой приходится считаться. Дэмьен явственно видел, как злобный страх и иерархический инстинкт, ненависть и благоговейное потрясение боролись в их полузверином, получеловеческом разуме.
— Еще будут возражения? — спокойно спросил Таррант. Если таковые и были, никто не отважился высказаться. Холодный огонь охватил силуэт посвященного, стоявшего так близко к Дэмьену, что его коснулось дыхание ледяного пламени — в тысячи раз холоднее, чем простой лед или зимний пронизывающий ветер. Потом человеческое тело внезапно исчезло, и на его месте над землей возникла великолепная хищная птица, на этот раз черная, и перья ее сверкали подобно осколкам обсидиана, и когти отливали огненным гранатом. Могущественный облик был явно рассчитан на то, чтоб поразить ракхов; те действительно попятились, когда сверкающие крылья тяжело взмахнули над их головами, и вокруг них поднялся и поплыл густой запах, который наверняка означал страх.
Дэмьен увидел, как Сиани вложила свою руку в руку Сензи, как тот стиснул ее крепко и бережно. И почувствовал, как что-то внутри сжалось, словно от потери, когда она обратилась за помощью к другому. Ревность? «Это неразумно, — сказал он себе. — Особенно по отношению к Зену». Но вдруг ему пришло в голову: а знал ли он когда-нибудь дружбу, похожую на ту, какую смогли сберечь эти двое, мог бы он вообще обрести ее, хотя бы на время пути? Простое пожатие — такое легкое и все же такое красноречивое — заслуживалось годами.
Он заставил свои мысли вернуться в настоящее, заставил себя вслед за своими спутниками посмотреть на лежащего ракха. Тот уже начал разлагаться, как будто сама плоть стремилась поскорее исчезнуть с лица земли. Пока они смотрели, густо-багровые черви-падальщики подползли к расплывавшемуся телу. Дэмьен поднял взгляд на Тарранта и вздрогнул, как ни сдерживался. Догадался о смертоносном голоде, что сжигал его изнутри, лелеемый его собственной природой. Так тщательно контролируемой. Так хорошо замаскированной за утонченной внешностью.
«Благодарение Богу, он на нашей стороне… Пока».
Когда за ними пришли, снаружи стоял ясный день, и трое людей зажмурились, выйдя из сумрачной тесноты их палатки-тюрьмы на ослепительный дневной свет. В поселке стояла тишина, лишь несколько обитателей поселка слонялись вокруг, с очевидной неохотой делая свои домашние дела и стараясь побыстрей скрыться в тени расшитых палаток. Порой какая-то детвора выскакивала наружу. Раздавался резкий окрик взрослого, и мальцы вновь прятались в родительский темный приют. Очевидно, ракхи были ночными существами.
— Вы идете, — объявила старая ракханка. Ее желтовато-белый мех окрасили в такой цвет годы, а может, горе. Женщина-красти стояла рядом с ней, также и мужчина из этой группы. С ними были еще несколько ракхов, но их позы ясно говорили, что это подчиненные; Дэмьен сосредоточил внимание на главной троице.
Их провели через лагерь к большому, витиевато разукрашенному шатру в самом центре поселка. Старуха ракханка прошипела несколько коротких слов в дверной проем и получила такой же короткий ответ. Она ступила внутрь и кивком подозвала людей. Из двери несло знакомым запахом — животный мускус, отдающий кислятиной. Страх? Дэмьен нагнулся, вошел… и увидел живую картину печали, скорбь столь горестную, что даже чуждый облик не мог скрыть ее силы, и душа священника сочувственно потянулась к ней. Он оглядел палатку, пока Сиани и Сензи входили следом, и заметил, что украшения закутаны в вычерненную сажей ткань, вышивки повернуты лицом к стене, ковры свернуты, открывая сухую мертвую землю. В центре помещения стояла на коленях женщина; она подняла глаза, когда Дэмьен обратил на нее внимание. Ее мех был залеплен толстым слоем черной грязи, что явно было обычаем печали, глаза покраснели от бессонницы. Рядом с ней на простом тканом коврике неподвижно лежало тело мужчины. По его слабому дыханию можно было догадаться, что он не мертв. По его открытым глазам, которые смотрели в никуда, можно было догадаться, что он не спит.
Сперва Дэмьен подумал было, что они привели его сюда для Исцеления, но потом сообразил, что этот народ ничего не знает о его призвании, и, значит, у них были другие цели. Он посмотрел на женщину-красти, ожидая объяснения, и увидел безмерную ярость, наполнившую ее глаза. Ярость относилась не к нему.
Старуха обратилась к священнику на своем наречии из свистящих гласных и гортанного шепота; женщина-красти перевела.
— Она говорит — видите, он пустой. Совсем. У людей разум состоит из многих частей, так что, когда они съедают ваши мысли, они могут съесть только часть души. Но когда они едят ракха, они съедают все. Один мозг, одна душа, одно сердце. Один съедобный кусок для едоков. Все исчезает, кроме жизни.
— Когда это случилось? — спросил Дэмьен. Красти коротко переспросила старуху, затем ответила:
— Пять ночей назад. Он был в дозоре у реки. Следующий дозорный нашел его… таким.
Дэмьен почувствовал, как Сиани сжалась за его спиной, как ее страх сгустился во вполне осязаемую прослойку между ними. Она завороженно слушала. Значит, демоны, которые поглотили ее память, побывали и здесь. Только что покинув землю людей, они остановились перекусить… чем придется.
Он посмотрел в глаза мужчины — пустые, совсем пустые! — и подумал, сколько еще было жертв. Демоны возвращались домой, и путь их устилали пустые тела. Отец небесный, сколько это будет продолжаться? Сколько еще страданий встретят они, если будут следовать за демонами их путем?
— Мы идем убивать, — провозгласил священник. — Есть вероятность, что, когда они умрут, память их жертв может восстановиться. Если вы хотите того же, что и мы…
Он не договорил. В этом не было необходимости. Для ракхов он оставался чужаком, но они были достаточно разумны, чтоб понять, что именно лежит на чаше весов. Не только выздоровление Сиани, восстановление Сиани. Безопасность их племени. В конечном счете — безопасность их расы.
— Это ваша цель? — спросила старуха ракханка.
— Да.
— Поэтому вы пришли сюда?
— Только поэтому, — заверила ее Сиани.
— И мы, и Таррант, — добавил Сензи.
Ракханка обдумала ответ. Она подумала про каждого из них, по очереди — и по ее лицу скользнула быстрая тень, когда она думала про их отсутствующего спутника. Наконец она указала на бездушное тело, что лежало перед ними, и потребовала:
— Вы поможете этому.
Дэмьен колебался.
— Если мы убьем этих демонов, он может выздороветь. Но мы можем сделать это, только если вы отпустите нас.
— И вашего… друга, — напомнила она холодно. — Того, кто убил ракха. Скажи о нем.
— Таррант — оружие, — резко ответил Дэмьен. — Он может обернуть Фэа против этих тварей лучше, чем любой из нас. Если вы хотите, чтобы демоны были убиты, а этот мужчина обрел себя, — он указал на тело на коврике, — тогда он нужен нам. Мы четверо должны действовать вместе.
Она тихо шипела, но не отвечала. Видимо, слова Дэмьена ей не понравились.
— Мы подумаем, — промолвила она наконец. С неприязнью. — Мы поговорим с ракхами касты «хрис». Из нашего рода. — Она посмотрела на младшую женщину, которая объяснила:
— Ваша судьба больше не в руках наших воинственных мужчин. Не зависит от их настроения. Так что, пока вы себя ведете как следует… вам не причинят зла. Вы поняли? Ни вам, ни вашему имуществу. Если будете вести себя как следует.
— Мы поняли, — спокойно сказала Сиани.
— Когда вернется убийца?
Дэмьену потребовалось какое-то время, чтобы понять, кого она имеет в виду.
— Таррант? — Он поколебался. — Может быть, за полдень, может, до ночи не вернется.
Он пытался понять, как много эта женщина знает про них. Знает ли она, что Тарранта можно убить солнечным светом?
— А может, и еще позже.
— Тогда придете, — приказала старуха. — Мы будем говорить, все ракхи и четыре человека. Вместе. — Она взглянула на тело, лежащее на подстилке, на измазанную грязью женщину, горестно склонившуюся над ним, и прошептала: — Кое-кого мы ненавидим даже больше, чем вас.

33

— Цель нашего похода, — объявил Джеральд Таррант, — убить демона и освободить нашего товарища. Ничего больше.
Дэмьен знал его достаточно давно и чувствовал, что за внешним спокойствием Охотник скрывает дикое бешенство — но скрывает хорошо. Ракхене, что слушали его ровную речь, даже не подозревали, как ему хочется убить их всех, как бесит его необходимость вести подобные переговоры, торговаться за свободу вместо того, чтобы просто взять ее. Дэмьен не сомневался ни на минуту, что развращенной душе этого человека куда приятней было бы разорвать эти тела, раздавить эти души и превратить их селение в руины за дерзкую попытку встать на его пути. И священник молился, чтобы какое-то понятие о чести, которое оставалось еще у Охотника, заставило его смягчиться.
Наконец они согласились оказать ему — и его спутникам — некоторое внимание. Демонстрация его смертоносного колдовства, казалось, вызвала у ракхов не только страх, но и недоброе уважение; теперь, когда люди собрались вместе, с ними больше не обходились как с животными, скорее как… с заряженным оружием, решил Дэмьен. Да Таррант и был оружием. Заряженным, взведенным и готовым к бою.
Краем уха он слушал посвященного, описывавшего их странствия, верней, их дипломатично отредактированную версию, которая подходила к теперешним обстоятельствам. При этом священник исподволь изучал аудиторию. Должно быть, большая часть деревни собралась здесь этой ночью, разместившись вокруг них концентрическими кругами. Ракхов было столько, что самых дальних не достигал свет костра; только случайные вспышки зеленых глаз за гранью светового круга выдавали их присутствие. В центре, вокруг самого костра, сидели люди и их судьи-ракхене: старейшины, мощнорукие пышногривые мужчины и, конечно, семеро двуязычных Краст. Это все настолько плохо сочеталось, что трудно было представить, что они придут хоть к какому-то соглашению, особенно в таком неясном случае.
«Да все тут ясно, — угрюмо подумал Дэмьен. — Они хотят нас убить. Точка. Мы боремся за то, чтобы выжить. Несмотря на то, что мы чаще пользуемся словами, чем оружием, это все равно похоже на битву».
Он попытался незаметно подвинуться поудобнее. Почва была каменистой, и одежда, которую дали ему ракхене, ничуть не смягчала острые края булыжников. Ему так и хотелось высказаться по поводу любезности хозяев, но он остановил себя, решив проявить благодарность хотя бы за такое радушие. Его личные вещи уплыли вместе с лошадью Бог знает куда. Его единственная одежда была на нем, когда он попал сюда, промокшая и промерзшая до каменной твердости. Когда старейшины-ракхене решили дождаться возвращения Тарранта, они снабдили его чем могли… и трудно было обвинить их в том, что фигуры ракхов так отличаются от его собственной. Самая просторная одежда, которую они могли предложить, — платье наподобие кимоно, украшенное разноцветными пиктограммами, — на несколько дюймов не сходилось на его груди, и в конце концов под него пришлось поддеть нижнюю рубаху — эту функцию выполняла женская накидка. Он должен был выглядеть на их вкус чрезвычайно странно… Но это было лучше, чем подставлять открытую грудь холодному ветру. И не стоило выставлять напоказ свое относительно безволосое тело в племени, где этот признак ассоциировался с женщинами и слабаками.
Скреплял все эти покрывала толстый кожаный пояс, с которым он отказался расстаться даже на мгновение. Он не отважился проверить его содержимое, когда за ним наблюдали, — ракхи могли понять, как он им дорожит, и отобрать пояс, как отобрали меч, — но как только люди были предоставлены самим себе, он расшнуровал его и извлек два драгоценных контейнера. Оба были целы — слава Богу! — хотя немного повреждены. На боку серебряной фляжки красовалась изрядная вмятина — должно быть, ее сильно стукнуло; хрустальный флакон, по-прежнему наполненный чистым золотым сиянием Огня, покрылся паутиной трещин, которые дополняли узор его гравированной поверхности, но пока еще был достаточно прочен, чтоб внутри уцелело несколько капель жидкости. Священник почувствовал такое облегчение, увидев, что Огонь цел, что даже во рту появился его привкус. Помоги им, Боже, если они лишатся этого, самого драгоценного оружия.
Таррант закончил свое повествование, но пока еще нельзя было сказать, удалось ли ему вызвать сочувствие. Лица ракхене были непроницаемы.
— Вы пришли убить одного демона? — испытующе переспросила старуха.
Ответил Дэмьен:
— Мы проследим, чтобы умер именно этот демон, потому что нам надо освободить нашего друга. Что до остальных… — Он колебался. Что они хотят услышать? Какие слова обеспечат его отряду безопасный путь? — Мы хотим, чтобы все они сгинули. Мы не хотим, чтобы они пожирали жизни. А вы? Но сумеем ли мы вчетвером сделать что-нибудь, покажет время.
Высокопоставленные ракхи перешептывались на своем языке; в их речи временами проскальзывали английские слова — обычно жутко исковерканные, — но они помогали прояснить ситуацию. Дэмьен заметил, что одна из женщин — красти была почти обнажена, ее минимальная одежда скорее подчеркивала, чем скрывала ее полные, тяжелые груди, темные соски, округлые бока и бедра. Слушая переговоры, она без конца ерзала и не могла сосредоточиться на чем-нибудь больше минуты. Время от времени ее глаза обращались на одного из мужчин внутри круга и впивались в него с бесстыдным желанием. «У нее что, течка?» Почему-то эта мысль раздражала Дэмьена.
— На востоке от нас не только демоны, — наконец объявила старуха. — Там есть человек.
Дэмьен увидел, что Сензи, сидевший напротив, застыл. Да и его собственное сердце при этом внезапном сообщении забилось вдвое быстрее.
— Что за человек? — переспросил он. — Где?
Ясно было, что для точного ответа старухе не хватает слов.
— В Лема, — попыталась объяснить она. — Это место дальше на востоке, перед водой. В месте гроз. Асссст!
Явно раздраженная, она повернулась к красти. Женщина, которую они видели в Морготе, взяла слово:
— Наш народ зовет его Домом Гроз, потому что когда человек впервые пришел туда и возвел свою цитадель, там случилась большая буря. Молнии освещали небо до самых лун, гром так гремел, что говорить было невозможно. Таких гроз здесь не бывает. В этих землях. Никто не знает почему.
— Кто этот человек? — повторил вопрос Дэмьен. — Что он здесь делает?
Женщина-красти быстро переговорила со старшими, потом объяснила:
— Его называют Тот, Кто Связывает. И по-другому еще, но так же описательно. Он пришел сюда больше века назад и обосновался в той части нашей земли, которую мы зовем Лема. Ни один ракх не видел его, но потоки заражены всякой дрянью, и пахнет человеком, и под восточным краем Завесы растекается зловоние.
— Больше века… — прошептала Сиани.
— Больше, чем может прожить человек, — согласился Таррант. И объяснил ракхам: — Нельзя отгородиться от смерти простым заклинанием. Люди этого не могут. Тот, о ком здесь идет речь, либо посвященный, либо… он принес ужасную жертву.
— Или все вместе, — угрюмо подытожил Дэмьен.
Ракхи поговорили между собой на своем рычаще-лающем языке: без сомнения, решали, как много могут открыть людям и в каком виде.
— Приведи ее, — наконец распорядилась старуха, и мужчина-недомерок послушно выбежал из круга.
Несколько минут спустя он вернулся, таща за собой на веревке крохотную женщину. В отличие от других, она была одета в однотонную рубаху, и мех ее был редким и клочковатым. Затравленный, мечущийся взгляд делал ее похожей на зверька больше, чем любого ракха, — по контрасту они казались разумными вдвойне.
— Она пришла с востока много больших месяцев назад, — перевела красти. — Ее приютило одно из южных племен, здесь, на равнинах. Наши «хрис» послали за ней этим утром.
Явно нервничая, женщина ступила в круг света; Дэмьену показалось, что она готова стрелой рвануться в укрытие при первом признаке опасности. Священника тянуло успокоить ее, избавить от ужаса, но он знал, что ему не хватит навыков, языка, знаний. Да и вряд ли она вообще подпустит человека так близко. Он заставил себя оставаться на месте, пока она приближалась, и ничего ей не говорить, но его Просто трясло от вынужденного бездействия.
Приведенная упала на колени в центре круга, лицом к старейшинам племени. Женщина мягко обратилась к ней:
— Ты из Лема.
Девушка поколебалась, затем кивнула. Дэмьен догадался, что она почти не владеет английским.
— Расскажи нам, — приказал старший мужчина. — Расскажи нам на языке людей, что ты там видела.
Она оглянулась на круг, кажется, только сейчас заметив людей. И чуть не закричала, но крик замер на ее губах; рванулась было бежать, но остановилась. Дэмьен взглянул на Тарранта, на его сосредоточенный взгляд. Творение. Успокоение? Нет. Что-то гораздо более жестокое. Не в его характере было заниматься Исцелением. Но результат тот же.
— Я вижу… Лема… — Несчастная судорожно, глубоко вздохнула; под ее глазами блеснула влага. — Я вижу… мой народ в страхе. Много ушло кормить голодных, исчезли из семей. Многие годы так было. Много таких, кто ест души. Все голодные. Всегда голодные. — Она задрожала, и порыв страха донесся до Дэмьена; эмоции ракхов раздражали земное Фэа. — Все ракхи боятся. Все работают днем, неправильно, живут на солнце, чтоб освободиться от страха. Днем больно, асссст, но безопасно. Да? Безопасней, чем во тьме. Они охотятся во тьме.
— Расскажи нам про голодных. — Голос Тарранта, ровный и глубокий, был полон властного спокойствия. Дэмьен почти видел связь, которую посвященный установил с безумно испуганной женщиной — возможно, потому что и сам был связан с Охотником, хотя сейчас канал не действовал. Он чувствовал гипнотическую силу посвященного, как будто та была направлена на него. Как будто это в него, а не в женщину, вливалось знание английского языка и вместе с тем вынужденное спокойствие.
— Они пришли с востока, — прошептала она. — На больших лодках, какие делают люди. Через Огненное Море. Много, много лет назад. Их было мало. И долго еще их было мало. Они охотились, как звери, ночью. Несколько ракхов погибло, но не очень много. Некоторые… — Женщина запнулась, вздрагивая, как будто воспоминания причиняли ей боль. — Они ели мысли ракхов. Они оставляли тела, но ели разум. Иногда ракхи охотились на них сами, убивали их. Но голодные прятались. Очень хорошо прятались. Приходили потом, позже. Но всегда их было мало. Раньше.
Она обвела взглядом круг, всматриваясь в слушателей. Ее глаза надолго задержались на Тарранте, и внезапно Дэмьен понял, что за Творение успокоило ее. Нет — что за внушение сделало ее с виду такой спокойной, пока Таррант с острым наслаждением впитывал ее ужас. Священник инстинктивно рванулся вперед и с усилием остановился. «Ты ничего не сможешь сделать, — горько сказал он себе. — Он нуждается в этом. Он приступил к трапезе. Если лишить его пищи, лишить страха, который гнездится в ней, он пойдет и сам внушит кому-нибудь страх. А это будет гораздо хуже, не так ли?» Но душа его болела, пытаясь освободиться от тягостных пут. Дэмьен напомнил себе: «Власть Тарранта — единственное, что удерживает ее ясное сознание». И только это удержало его от вмешательства.
«Будь ты проклят, Охотник. За то, что нужен нам. Будь ты проклят за все».
— Расскажи нам про этого человека, — подсказала старуха.
— Я… — Женщина не решалась, борясь с ужасом. Дэмьен не поднял взгляд на Тарранта, боясь увидеть, каким удовольствием светятся его глаза. Если бы увидел, мог бы убить. — Я думаю… это началось, когда пришел человек. Стало больше пожирателей. Вдруг намного больше, и они принялись охотиться стаями. Целые семьи ракхов исчезали. Я вижу… Я вижу… — Она тряхнула головой в раздражении, нужные слова никак не приходили. — Ракхи без разума, ракхи с половиной разума, мертвые, искалеченные, израненные, их так много… — Ее голос прервался, ее плечи тряслись. — Лема наполовину мертва, многие пытаются убежать, но голодные охотятся на границах…
— Ты спаслась, — мягко сказала старая женщина.
Беглянка утвердительно кивнула: «Да».
— Очень немногим удается уйти, — вздохнула она. — Очень трудно. В Лема нет ездовых животных, какие есть у вас, надо идти пешком… Но идти надо не один день, а ночью приходят они…
Она спрятала лицо в ладонях и вздрогнула; короткие взвизги доносились из спутанного меха — должно быть, так плачут ракхи.
После короткого совещания старейшин женщина-красти сообщила людям:
— Она больше ничего не сможет рассказать вам, даже на ее собственном языке. Все, что у нее осталось, — это частица памяти и страх.
— Мы понимаем, — тихо проговорил Дэмьен. Он видел, как Таррант растворяет связь, — с сожалением, как ему показалось, — и ждал, пока юноша, который привел сюда беженку, уведет ее. Ждал, пока до нее перестанут доноситься голоса, — это обсуждение могло причинить ей новую боль.
Затем он начал:
— Они захватили целый край.
Янтарные глаза красти обратились к нему. Трудно было понять, что выражало ее непроницаемое лицо.
— Похоже, что так, — тихо подтвердила она.
— С помощью человека. Кто он — господин? Слуга? Возможно, их создатель, если это посвященный. — Дэмьен шумно вздохнул. — Неудивительно, что вы так ненавидите нас.
— Это наименьшая из причин.
Но тут заговорил Сензи, и в голосе его прозвучала непривычная сила:
— Послушайте! Вы все хотите того же, что и мы. Убить этих тварей. Спутать их планы. Если вы позволите нам уйти, позволите нам сделать то, зачем мы пришли, разве это не поможет вашему народу? — Он помолчал. — Разве не этого вы хотите?
— Сейчас это будет нелегко, — заявила старшая из женщин. — Раньше — да. Четыре человека, четыре лошади, оружие, припасы, планы. Вы идете на восток и, может быть, умираете. А может, и нет. Может, вы убиваете тех, кто пожирает души ракхов. Но теперь… — Она многозначительно помолчала. — Людям теперь мало просто уйти. Просто быть свободными. Четыре человека, две лошади, половина припасов, мало оружия. Если вы пойдете вот так, вы умрете наверняка. Вы проиграете. — Голос старухи ясно давал понять, что именно это беспокоит ее. — Понимаете? Я достаточно ясно говорю? Или перевести?
— Не надо, — тихо сказал Сензи. — Мы поняли.
— Освободить вас сейчас, сделать только это — все равно что убить вас. Почему бы не просто убить? Куда легче, разве нет? И мы получим ваши вещи. Но если люди свободно уйдут — если они уйдут убивать Темных, — тогда ракхи должны помочь. А помогать людям… — Она выразительно содрогнулась.
И тут заговорила Сиани:
— Вы уже все решили.
Та поколебалась, затем кивнула:
— Мы решили.
— И?.. — требовательно вопросил Дэмьен. Старуха взглянула на красти. Та хладнокровно произнесла:
— Вам нужны верховые животные. У нас есть ксанди. Вам нужно оружие. Наше оружие примитивно по сравнению с вашим, но с его помощью тоже можно пролить кровь. Еще у нас есть пища и одежда про запас и масло для ваших фонарей. — Она искоса взглянула на Дэмьена. И добавила уже несколько суше: — Вам нужен проводник.
Он кивнул в знак согласия:
— Ракх.
— Краст. Один из тех, кто знает ваш народ так же хорошо, как и свой. Кто знает нашу землю, где живут наши родичи. Кто проведет вас на восток целыми и невредимыми, чтобы вы сделали то, что должны сделать… Освободили наш народ от ужаса, так же, как и свой. Это сделка, — заключила она. — Послужите нам, как вы служите себе. Или умрите — и мы проиграем все вместе.
— Небогатый выбор, — заметил Дэмьен.
Красти ухмыльнулась, обнажив острые зубы:
— Больше предложить нечего, человек. Итак, что скажешь?
Священник посмотрел на своих товарищей и увидел в их глазах то, что ожидал. Кивнул и повернулся к красти.
— Мы согласны, — объявил он. — Благодарим вас.
— Вы дадите слово, — предупредил старейшина. — Вы вернетесь сюда и расскажете все, что увидели. Понимаете?
— Мы так и сделаем, — заверил его Дэмьен. — И сразимся с демонами как сумеем. Я обещаю.
Он оглядел по очереди всех Краст, увидел полуодетую женщину, что прижалась к пышногривому мужчине. Увидел янтарные глаза ракхов, сощуренные, возмущенные, полыхающие расовой ненавистью.
— Кто же будет проводником?
— Кто может им быть? — ответила красти. — Тот, кто знает вас лучше других. Тот, кто встречался с вами на ваших землях, среди вашей родни. Тот, кто сейчас уже притерпелся к смраду вашей расы, так что его обоняние онемело и может выдержать вашу смешанную вонь.
— Короче говоря, ты.
Ее тонкие ноздри раздулись.
— Если только у тебя нет на примете еще кого-нибудь.
Он выдавил из себя подобие улыбки:
— Я не настолько самонадеян.
Красти повернулась к остальным:
— Это вас устроит?
Один за другим путники кивали в знак согласия — Сензи решительно, Сиани облегченно, Джеральд Таррант… дьявол, да пусть хотя бы сделает вид! Наконец и он кивнул. Но под его внешним спокойствием, под безукоризненной выдержкой тлело пламя ненависти, и Дэмьен знал, как мало требуется, чтобы вспыхнул всеуничтожающий пожар.
«Не теперь, Охотник. Только сдержись еще немного. Пожалуйста. Мы скоро окажемся далеко отсюда».
— Полагаю, — заключила ракханка, — мы достигли соглашения.
Арбалет представлял собой беспорядочную груду разбитого дерева и перепутанных деталей, и при нормальных обстоятельствах Дэмьен просто достал бы другой. Но до ближайшего рынка было добрых двести миль, и потому он разложил перед собой части этой чертовой штуки и подпиливал, и сгибал, и шлифовал одну деталь за другой — под аккомпанемент доброй молитвы — и наконец тщательно собрал весь механизм заново, надеясь, что он все-таки заработает.
Ракханка молча следила за его работой, неподвижная, как статуя. «Или как зверь в засаде», — подумал Дэмьен. Он взвел курок раз, другой и наконец остался доволен его действием. Стрела вставала на место с уверенным щелчком. Слева Сензи протирал лезвие своего меча, а Сиани смазывала второй из уцелевших арбалетов. Тому, что им вернули оружие, стоило порадоваться, но это только напомнило, сколько они потеряли в реке, насколько не подготовлены они для штурма вражеской крепости, если они туда когда-нибудь доберутся. Что до Тарранта… Тот исчез, как исчезают посвященные, когда хотят Творить в одиночку. Или же ему просто не нравилась компания.
«У меня еще есть Огонь. Этого враг не может предвидеть. И ни один колдун не способен противостоять его могуществу. Пока у нас есть это оружие, есть и шанс на успех».
«Хоть он и невелик», — добавил Дэмьен через силу. Стрелы, напитанные Огнем, пропали, как и остальной его арсенал. В десятый раз за эту ночь он пытался смириться с потерей лошади — вместе с его записями, его одеждой, вместе со всем тщательно подобранным снаряжением путника. Следовало бы сделать новые стрелы, но он боялся истратить на это слишком много Огня. У них только два арбалета, и вряд ли они послужат им основным оружием.
Желая проверить работу, он приложил вновь собранный арбалет к плечу и взвел рычаг; резкий щелчок спускового механизма показал ему, что машина в полном боевом порядке; Со вздохом облегчения он опустил арбалет. Все-таки у них осталось серьезное оружие. Могло быть и хуже. Священник попытался не думать о пропавшей лошади, пока закручивал тугую нить, заставляя рычаг лечь вдоль ложа. Вдруг он громко и замысловато выругался — спусковой механизм щелкнул, сломался, и рукоять отлетела вперед.
— В чем дело? — спросила ракханка.
— Чертова система натяжения. Он будет стрелять, и я могу взвести его, но Си или Зен… — Он хмуро мотнул головой. Здесь нельзя было найти ни хитро выточенных деталей, чтобы заменить поврежденные, ни вообще какой-нибудь железки, которая подошла бы на скорую руку. Какого черта таскать с собой это дерьмо, даже в рабочем состоянии, если половина отряда не сможет им воспользоваться?
Ракханка потянулась к арбалету, он позволил ей взять оружие. Она осмотрела полуразобранный механизм, ее уши с кисточками встали торчком, глаза ярко светились любопытством, словно у кошки.
— Так в чем дело?
Он с отвращением ткнул во взводный рычаг и пробормотал:
— Чертову штуку сейчас можно взвести только грубой силой. Сейчас это хороший кусок дерьма, и все! Я-то его натяну, да что толку…
Красти зацепила рычаг когтем и взвела его одним неуловимым движением, с грацией потягивающегося танцора. Ее многослойные рукава и свободная накидка скрыли игру мускулов и суставов, когда она отвела рычаг назад, далеко назад, до самого упора. И защелкнула его там. Без видимых усилий. И взглянула на него.
— Черт… — прошептал он.
— Этого достаточно? — В ее глазах горел свирепый огонек. — Достаточно, чтобы убить? — А в голосе ее сквозила нетерпеливая страсть, первобытная, всеобъемлющая — казалось, она наполняла палатку. Дэмьен почувствовал, как и в нем самом, где-то глубоко внутри, пробуждается к жизни какой-то первобытный инстинкт, и с трудом заставил себя подавить новое ощущение.
— В общем, да, — кивнул он. Его мускулы заныли, потому что он бессознательно представил ее силу. Сопереживал ее жестокости. — Более чем достаточно.
И мысленно добавил: «И да поможет Господь тому, кто встанет на твоем пути».
Охотник одиноко стоял на невысоком холме, черный силуэт на фоне черной ночи. И пристально смотрел вдаль, как будто простым сосредоточением мысли мог преодолеть сотни миль между собой и своей целью. А может быть, и мог… Дэмьен не имел бы ничего против.
Священник подошел к нему и молча ожидал, зная, что Таррант чувствует его присутствие. Через минуту посвященный пошевелился и глубоко вдохнул. Первый раз за все то время, что Дэмьен стоял рядом.
— Как там дела? — спросил Охотник.
— Да вроде ничего. Многое мы потеряли в реке… но насколько это повредило, покажет время. Я хотел спросить… Твои карты…
— Возможно, уже в Змее.
Дэмьен медленно вздохнул:
— Жаль.
— Мне тоже. Очень. Это были драгоценные реликвии.
— Я знаю собирателей, которые пошли бы из-за них на убийство.
— Я и пошел, — невозмутимо отозвался Таррант.
Дэмьен взглянул на собеседника, потрясенный ответом. Потом сменил тему:
— Я тебя едва нашел.
— Прошу прощения. Мне было необходимо уйти. Не от вас, — быстро пояснил он. — От ракхов. Они перекрывали потоки, делали их недоступными для чистого Творения. Мне нужно было избавиться от их влияния.
Дэмьен посмотрел на восток, но не увидел ничего, кроме тьмы.
— Ты пытаешься Познать врага?
Тот подтвердил кивком.
— И пытаюсь не дать ему Познать нас. Потоки здесь направлены на восток, а значит, каждое наше намерение становится ему известным. Это как запахи по ветру — легко читать, просто понять. Я пытался провести Затемнение. Удалось ли мне… — Посвященный как-то стесненно пожал плечами. — Время покажет. Я сделал все, что мог.
Он повернул лицо к Дэмьену, и светлые серые глаза впились в лицо священника. Серебряные озера неведомой глубины, что впитывали, втягивали знание: на миг у Дэмьена закружилась голова, он пошатнулся… Но глаза колдуна были уже просто глазами, и канал между двумя людьми вновь закрылся.
— Зачем ты пришел сюда? — спросил посвященный.
Дэмьен попытался составить дипломатичную фразу, вежливый оборот, нейтральную словесную конструкцию. Но надо было отвечать, и он выбрал простейший вариант — и наиболее прямой.
— Я хочу знать, кто ты такой, — тихо сказал он.
— А-а, — хмыкнул посвященный. — Вот оно что.
— Это путешествие с каждой ночью становится все опасней. Одному трудно решать за четверых, и я не хочу утверждать, что это у меня получается или что это мне нравится. Но это нужно делать. А как это делать, если я даже не знаю, кто мой спутник? Мы уже попадали в ситуацию, когда я не знал, как, черт побери, помочь тебе или хотя бы не помешать… Я не люблю чувствовать себя беспомощным. Но там, на реке, было именно так. Я не люблю путешествовать с загадками, но ты заставляешь меня так поступать. Это никому из нас не облегчает путь. — Он подождал мгновение, надеясь на ответ. Не дождавшись, продолжил: — Я думаю, они могли убить тебя там, у реки. И не думаю, что ты смог бы им помешать. Я не прав? Столетия жизни, могущество, о котором другие не осмеливаются даже мечтать, — и все это могло закончиться одним ударом копья. Скажи мне, Охотник, я неверно оценил тебя?
Глаза посвященного сузились: память о той ночи явно растравила его.
— Если бы я решал только за себя, они бы меня даже не коснулись. Но я беспокоился за леди, а значит, ты… — Он запнулся. — Нет, это сложно.
— У нас с тобой общее дело. Ни мне, ни тебе может не нравиться этот факт, но мы оба согласились принять его. Я выполнил свою часть договора — ты знаешь это, Охотник. Теперь твоя очередь.
Тихий голос Тарранта звенел от напряжения:
— Ты спрашиваешь, чтобы узнать мои слабости.
— Я спрашиваю, что ты такое. Разве это так неразумно? С каким человеком — или существом — мы странствуем бок о бок. Черт бы тебя побрал, колдун! Я устал гадать! Устал надеяться, что нас не застанет врасплох ситуация, когда мое неведение дорого нам обойдется. Я мог бы помочь тебе там, у реки, но как я мог узнать, что тебе нужно? Они могли угрожать тебе чем угодно, но что может действительно угрожать твоей власти? Чем ближе мы к нашему врагу, тем яснее видно, насколько он силен. В один прекрасный день мы столкнемся с главным ублюдком лицом к лицу, и ты должен будешь рассчитывать на одного из нас, как на поддержку. Помилуй нас Боже, если и тогда я должен буду гадать. Ты что, рискнешь своей жизнью, положась на мои догадки?
Охотник взглянул на него. Холодные глаза, и еще холоднее их выражение; слова его падали как льдинки:
— Человек не должен выказывать свои уязвимые места тому, кто намеревается его уничтожить.
Дэмьен резко вдохнул, задержал воздух. Медленно выдохнул:
— Я никогда не говорил этого.
Слабая улыбка — почти улыбка — смягчила выражение лица Охотника.
— Ты и вправду считаешь, что можешь скрыть от меня хоть что-нибудь? После всего, что произошло между нами? Я знаю, каковы твои намерения.
— Но не здесь, — твердо заявил Дэмьен — Не сейчас. Не во время нашего путешествия. Я не могу сказать, что случится потом, когда мы оставим земли ракхов, но сейчас мы четверо — союзники. Я принял это. Разве ты не видишь, что я не лгу?
— А потом? — тихо осведомился посвященный.
— Что ты хочешь сказать? — огрызнулся Дэмьен. — Что я одобряю твой образ жизни? Что в моем характере сидеть в сторонке и смотреть, как режут женщин ради твоей забавы? Я поклялся избавить от тебя мир гораздо раньше, чем встретил. Но этот обет принадлежит другому времени и месту — вообще другому миру. Здесь другие правила. И если мы оба хотим вернуться домой, мы, черт возьми, должны работать вместе. После же этого… Полагаю, ты знаешь, как позаботиться о себе, вернувшись назад, в Лес. Ты и вправду думаешь, что простые слова могут что-то изменить?
Минуту Таррант пристально всматривался в него. Невозможно было понять выражение его глаз, направление его мыслей; невозможно было проникнуть под его непроницаемую маску.
— Упрямство — одно из немногих твоих качеств, которое возмещает нехватку прочих, — задумчиво проговорил он наконец. — Иногда оно раздражает… но с ним приходится считаться.
Внезапно сорвался ветер, всколыхнул траву у них под ногами. Где-то неподалеку хрипло крикнула голодная хищная птица.
— Ты спрашиваешь, кто я, как будто на это так просто ответить. Словно я сам не провел столько веков, пытаясь выяснить именно это. — Он отвернулся от Дэмьена, так что тот не мог видеть его лица; его слова адресовались ночи. — Десять веков назад я пожертвовал своей человеческой сущностью, заключив сделку. Есть в этом мире силы столь злые, что им нет имени, столь всеобъемлющие, что ни один образ не может вместить их. Я говорил с ними через канал, протравленный кровью моей семьи. «Дайте мне вечную жизнь, — сказал я им, — и я буду служить вашим целям. Я приму любую форму, какую вы потребуете, приспособлю свою плоть, чтобы удовлетворить вашу волю, — вы получите всего меня, кроме моей души. Она одна останется при мне». И они ответили — не словами, превращением. Я стал чем-то другим, не тем человеком, которым был; существом, чей голод и инстинкты служили темной воле. И договор этот до сих пор действителен.
Законы моего существования? Я узнавал их не сразу. Как актер, который обнаружил себя стоящим на незнакомой сцене, изрекающим строки, которых он не знает, в пьесе, которую никогда не читал, я ощупью брел сквозь века. Ты думаешь, это было не так? Ты думаешь, когда я принес жертву, кто-то сунул мне в руки учебник и сказал: «Вот новые правила. Ты должен следовать им». Жаль разочаровывать тебя, священник… — Он холодно хмыкнул. — Я живу. Я хочу есть. Я ищу то, что может насытить голод и учусь добывать это. Вначале у меня было мало опыта, и грубый голод утоляла грубая пища. Кровь. Насилие. Судороги агонизирующей плоти. Когда я стал искушеннее, таким же стал и мой аппетит… Но прежняя пища еще подкрепляет меня, — предупредил он. — Пусть это будет человеческая кровь, если нет ничего другого. Я ответил на твой вопрос?
— Ты был вампиром.
— Какое-то время. Когда только начинал. Прежде, чем Открыл, что есть и другие возможности. Жалкая полужизнь этих типов и огромные физические усилия никогда меня не привлекали. Я счел утонченное наслаждение от вмешательства в физиологию гораздо более… удовлетворительным. Что до власти, что поддерживает во мне жизнь… Назови это слиянием тех сил, которые на Земле считались просто негативными, но которые здесь имеют материальную основу и энергетический потенциал, о котором на Земле не приходилось и мечтать. Холод, который есть отсутствие тепла. Тьма, которая есть отсутствие света. Смерть — отсутствие жизни. Эти силы заключают в себе мое бытие — они хранят мою жизнь, они определяют мою силу и мою слабость, мои желания, даже мой способ мыслить. Что до того, как эта власть проявляет себя… — Он помолчал. — Я принимаю любую форму, чтобы внушить страх тем, кто окружает меня.
— Как ты поступил в Морготе.
— Как я поступаю даже сейчас.
Дэмьен застыл.
— Леди знает, что я могу, подражая тварям, атаковавшим ее, заставить ее вновь пережить эту боль в любое время, когда мне того захочется. Это достаточно страшно, как ты думаешь? Сензи Рис требует гораздо более тонкой работы. Скажем, я олицетворяю собой власть, которой он жаждет, соблазн отбросить все, чем он дорожит, и без оглядки прыгнуть во тьму — и страх, что он вернется оттуда с пустыми руками, с душой, опаленной и израненной злом.
— А я? — с трудом спросил Дэмьен.
— Ты? — Охотник тихо рассмеялся. — Для тебя я стал самым коварным существом из всех: цивилизованное зло, культурное, обольстительное. Зло, которое ты терпишь, поскольку нуждаешься в его услугах, даже когда это самое терпение выбивает подпорки из-под твоей морали. Зло, которое заставляет тебя сомневаться в самых глубинных принципах, на которых держится твоя личность, которое размывает границу между светом и тьмой, пока ты не перестаешь понимать, что есть что и как они разделяются… Это твой самый большой страх, священник. Проснуться однажды утром и больше не знать, кто и что ты есть. — Бледные глаза жадно блеснули в лунном свете. — Это тебя успокоило? Хватит с тебя? Или хочешь услышать еще что-нибудь?
Какое-то время Дэмьен не мог вымолвить ни слова; рана была слишком свежа, и голос не подчинялся. Наконец он заговорил, тщательно подбирая слова:
— Когда это все кончится… когда мы встретимся с нашим врагом, когда выберемся из земель ракхов — тогда я убью тебя, Охотник. И избавлю мир от твоей заразы. Клянусь.
Трудно сказать, что выражала гримаса, исказившая лицо Охотника. Печаль? Веселье?
— Не сомневаюсь, что ты попытаешься, — негромко проговорил он.
В путь отправились на закате. Когда усаживались на лошадей, селение вздрогнуло от толчка, украшения на палатках зазвенели, как колокольчики под ветром, и детвора разбежалась, визжа, как маленькие бесенята, но несмотря на шум, небольшое землетрясение не причинило особого ущерба. Зато к поверхности поднялось свежее земное Фэа, на какое-то время усилив потоки, — Дэмьен посчитал это отличным предзнаменованием.
На первый взгляд отряд был неплохо снаряжен для путешествия — пятеро путников, пять скакунов, припасов достаточно, чтобы добраться до восточного побережья и обратно. Никому не хотелось думать, что вернутся не все: они запаслись снаряжением в избытке на всех, словно выполняя некий ритуал надежды, отвергая очевидность, вооружаясь против самой Смерти, поскольку направлялись прямиком в ее владения. Все члены маленькой экспедиции, заметил Дэмьен, являли собой сочетание противоположностей: Сиани и Сензи восседали на ксанди, ракханка поигрывала арбалетом, он сам был закутан в наскоро перешитые чужие тряпки, разукрашенные в ракханском стиле. Вообще-то надо было бы поблагодарить хозяев за толстую шерстяную рубаху, защищавшую его от осенних ветров лучше, чем его собственный, сотканный людьми плащ, но слишком уж яркие рисунки, украшавшие эту одежду, делали ее… чересчур заметной. Нет, его не раздражали чистые тона, он надевал без возражений даже ту безвкусную и кричащую дрянь, что носили щеголи Ганджи-на-Утесах, но совершать подвиги в ракханском стиле, путаясь в развевающихся ярких тканях, окутывающих его персону… Он даже засомневался, не проявился ли таким образом скрытый сарказм — эти таинственные пиктограммы вполне могли быть чем-то вроде ракханского юмора, насмешкой в его адрес. В самом деле, для чего еще могли служить картинки, иллюстрирующие его собственную историю, обмотанные вокруг его живота?
Что до Тарранта… тот остался Таррантом. Высокий, элегантный, утонченно высокомерный, он ехал на последнем из коней Леса, как будто это всегда была и всегда будет его верховая лошадь. Не было и речи о том, чтобы он сел на ксанди, — животные не стерпели бы его, а он явно рассматривал их как ошибку природы. К великому удивлению Дэмьена, не успели они оставить селение ракхов, как посвященный на своем черном коне встал во главе отряда. Как будто бросил вызов врагу.
«Похоже, он чертовски хорошо знает, что никто не собирается сейчас на нас нападать, — думал Дэмьен. — Он не дурак».
И тут же поправился:
«Ты не прав, священник. Ты пристрастен». Он напомнил себе, что сделал для него посвященный. Не только спас его жизнь в реке, но и вылечил потом от лихорадки, что трепала его, промокшего и промерзшего насквозь. Он вздрогнул, вспомнив холодный огонь, брызнувший по его жилам, боль и ужас, что терзали его тело (а Охотник конечно же подкормился его чувствами, как он это всегда делал), когда убийственное средство подействовало, но сам Дэмьен в его том состоянии вообще не смог бы помочь себе.
«Называй это как хочешь, — мысленно обратился он к Охотнику. — Для меня это выглядело как Исцеление».
Технические подробности. Он знал теперь, что значит истинное Целение для договора, связывающего посвященного. Стоит ему сделать что-нибудь для жизни — или обратиться к огню, к истинному свету — и ослабеет власть, что сохраняет его жизнь. Адская цена за простое сострадание.
«По какой же тонкой грани ты должен идти, чтобы сопровождать нас!» Дэмьен посмотрел на спину посвященного — и дальше, во тьму, что скрывала владения их врага. И весь передернулся. «По какой тонкой ниточке идем мы все!»

34

Сензи пугало, что враг может Увидеть их продвижение. Он до ужаса боялся этого. Иногда ему было до того трудно сдерживать страх, что он не мог выполнять простейшую работу — разбить лагерь, приготовить еду, отстоять дежурство, страх заполнял его целиком, и единственное, что он тогда мог, — заползти в постель и дрожать от паники. Как справляются с этим его товарищи? Неужели они не испытывают таких чувств вообще или просто лучше их прячут?
Раньше с ним такого не бывало. Когда они шли в Кали, через Лес, у границ Завесы. Потому что их врагом тогда был не человек, а не имеющая формы абстракция. Дуновение зла, тень угрозы, но вовсе не существо, у которого есть имя, родина, армии, крепости, оружие, о котором можно только догадываться. Враг, который знает, как читать потоки, которому становится известным любое их движение, пока они медленно приближаются к границам его владений. Может быть, Затемнение, которое произвел Таррант, как-то укрыло их, а может, и нет. Само их присутствие в землях ракхов, инородное тело в местных потоках, вызывало в них такие явные изменения, что только слепой может проморгать подобное. Так объявил им Таррант.
Надо же было ему об этом говорить!
Но другого пути не существует: так сказал Дэмьен. Нет другого пути к цели, и нет другого способа ее достичь. Риск реален, но неизбежен. Таррант Творил каждое утро и каждую ночь, возобновляя рисунок, закрывающий от врага их истинную сущность, их вооружение, их намерения… Но помогала ли эта хитрость или была лишь напрасной тратой сил, знали только боги. Путники делали все, что могли. И надеялись, что этого хватит.
И молились.
День за днем продолжался путь по поросшей травой равнине, простертой в бесконечность плоской земле, населенной тысячами жизней. Дикие ксанди паслись на бурых осенних лугах, сторожко поглядывая на своих одомашненных сородичей, когда отряд проходил мимо. Мелкие хохлатые падальщики прыгали в траве, порой становясь жертвой молниеносного броска зубастого хищника. Когда разговор путников сменялся молчанием, они слышали, как звенел воздух, наполненный чириканьем, клохтаньем, шелестом и шуршаньем, — царство природы, сметаемое напором зимы. Время от времени Сензи задействовал Видение и Наблюдал узоры Фэа, что доминировали на этой земле: ровные, мощные потоки, тонкий узор, мягкие завитки и круги которого связывали хищника, подстерегающего добычу, и беспечного зверька, и все живое вокруг них, солнце, что их грело, облака, что питали их влагой. Здесь, в этих местах, присутствие людей казалось свежей ссадиной — вспухшим, лиловато-серым синяком, демонстративным следом насилия. Невозможно было представить, что Таррант в силах Затемнить такую помету или хотя бы замаскировать ее на время. Если их враг умел Видеть, он наверняка уже заметил их; и никто из них не сомневался, что так оно и случилось.
«Да помогут нам боги, — лихорадочно молился Сензи. — Нам всем».
Ночью приходили демоны, кровососы и сходные с ними, но в сравнении с теми, что обитали в Лесу, или даже с чертовщиной Джаггернаута они выглядели просто заморышами: вылепленные аурой страхов отряда, они могли обрасти лишь призрачной плотью, чтоб мелькнуть и растаять, не больше. Им не хватало материальности, чтоб устоять против самого слабого Рассеяния, той материальности, что приходит только с годами паразитического существования при хозяевах-творцах, что берет начало из темных глубин, которые есть во всякой человеческой душе. Даже Сензи мог изгнать их труднопроизносимым словом-ключом к Действию. Видимо, извращения человеческой природы, создающей себе демонов, не имели подобия в сознании ракхене. Земли, заселенные аборигенами Эрны, в этом смысле были куда более спокойными, чем те, где жили люди. Здесь почти не встречалось кошмаров, что терзали первых колонистов.
«Тогда откуда же пришли пожиратели памяти? — размышлял Сензи. — Ни одно сознание не способно в одиночку взрастить ужас такой силы».
Миля за милей убегала под копытами коней однообразная унылая равнина. С каждым шагом удалялись они от Ниспосланных гор, и дымка легкого сизого тумана укутывала уходившие за горизонт острые пики. Однажды утром Сензи осмотрелся и обнаружил, что больше не видит ничего примечательного: ни гор за спиной, ни обрыва на востоке — ничего, никакой отметины, которая нарушала бы совершенную плоскость земли. Теперь казалось, будто они могут ехать бесконечно по неизменной земле, под неизменным небом, и лишь легкие ленивые облака заденут их, проплывая, своей мимолетной тенью.
И тут без всякого предупреждения раздался крик. Кто-то свистнул, потом зарычал по-звериному — или это был членораздельный вопль, в котором даже можно было распознать искаженный английский. Густая трава расступилась, пропустив воинов-ракхене, которые окружили их, встопорщив гривы, с явно враждебными намерениями. Подоспели и другие, точно стая охотящихся зверей — бешеные воины-кочевники явно собирались разобраться с любым человеком, который встал бы на их пути. Их темперамент был так дик, так необуздан, что Сензи, попытавшийся Познать их, уловил лишь сеть их послеобразов, точно он слишком долго смотрел на солнце.
И только проводница-ракх спасла положение. Она торговалась за их жизни, шипела, то приказывая, то убеждая, принимала угрожающие позы, когда не хватало слов, — так с рычанием и визгом решался территориальный конфликт. Взъерошенный мех и напряжение шей служили далеко не последними аргументами в иерархическом споре. Неохотно, со злобой расступилось враждебное племя, чтобы дать им дорогу. Низкое рычание возникало глубоко в глотках ракхене, когда ненавистный человеческий запах достигал их чувствительных ноздрей, но они не двинулись с места, не причинили вреда исконным своим врагам — и скоро тоже исчезли, поглощенные бескрайним травяным морем, что тянулось от горизонта до горизонта без конца и края.
Они сталкивались и с другими племенами, почти с тем же результатом. И Сензи пришел к выводу, что присоединение к отряду ракханки-красти было удивительной удачей. Они уцелели в зловещем Лесу, они пробивались сквозь смертоносные буруны и землетрясения и через засады зверей, но они никогда бы не прошли через эти равнины без нее. Ракхов было попросту слишком много, они обладали слишком взрывным темпераментом, слишком страстно стремились убивать людей. Отряд разорвали бы на куски прежде, чем они успели бы произнести хоть слово.
Утомление уже сказывалось на нервах — нормальная человеческая реакция на бесконечные, как две капли воды похожие одна на другую мили. В эти бедные на события дни легко вспыхивало раздражение; страх и скука, объединившись, превращали любую мелкую неприятность в повод для ссоры. Сколько еще смогут они так проехать, когда им со всех сторон грозят ужасные опасности, а они даже не имеют возможности сразиться? Миля за милей, всегда на виду, ни на мгновение нельзя уединиться, чтобы сменить одежду, вымыться, облегчиться или хотя бы просто уйти? По крайней мере, хоть Таррант исчезал каждое утро. Это помогало. Сензи чуть ли не глазами видел, как некое облако окутывало Дэмьена, когда Охотник Превращался, вытягивая широкие крылья, что уносили его в дневное убежище. Таррант отказывался укрываться вместе с остальными, и это было мудро: кто бы сказал, когда искушение легкого убийства может пересилить вынужденный сговор священника с совестью, когда ему, поклявшемуся избавить мир от Охотника, станет невмоготу в одной с ним палатке? Земля здесь богата укрытиями, говорил Таррант, и его Зрение посвященного легко проникало в тончайшие изменения потоков, которые выдавали близость подходящей пещеры. Так что он отдыхал в земле, как мертвец, пока они разбивали лагерь, и отсыпались, и несли нелегкое дежурство. И когда он возвращался к ночи, в глазах Дэмьена было столько же сожаления, сколько и облегчения, что он умудрился провести еще один день в безопасности.
Со временем их стали одолевать кошмары — чудовищные видения, полные зловещих, противоестественных символов. Все чаще люди просыпались в холодном поту, с колотящимися сердцами, и все надежды на дневной отдых развеивались. Даже ракханку это не миновало — она вздрагивала во власти каких-то полузвериных кошмаров, которые исторгали нечленораздельное рычание из ее рта, яростно билась, спеленутая своим одеялом. Настоящий отдых стал почти невозможен, лишь урывки бредовых снов, пока не нападали кошмары.
А напасть мог и кое-кто еще. Об этом думали все, и все этого боялись. Ведь это враг мог наблюдать за ними откуда-нибудь неподалеку, мог Насылать этих тварей, чтоб мучить их, лишать их сна, пока они не доберутся до его владений, похожие на собственные тени. Это было реально, и это пугало. Они пытались бороться — со страхом, с ночными кошмарами, с клаустрофобией, выраставшей из-за столь долгой постоянной близости других, жгучего, неисполнимого желания побыть одному. И тогда Таррант отразил Творением их кошмары, спалив какие-то драгоценные бумаги, которые он до сих пор заботливо укрывал при себе; и после этой его жертвы как будто вспыхнул солнечный свет и выжег окрестности от всякой гнили, дав им на время покой. Творение сохранялось не то день, не то два; у Сензи были сомнения.
Они направлялись к юго-востоку, как посоветовала ракханка. Так они должны были выбраться к месту, где смыкались две горные цепи, там имелся удобный проход. Они долго и безрезультатно спорили насчет такого пути — может быть, именно этого и ожидает от них враг? — но в конце концов решили, что выбора все равно нет; подступали холода, и дорогу выбирать особенно было некогда. Кроме того, неужели они всерьез думают, что здесь можно сохранить тайну? Неужели искренне считают, что Познанием нельзя разведать каждый их шаг, куда бы они ни направились?
В конце концов, и Таррант убеждал их идти через долину.
— В горах потоки должны быть сильнее, — сказал он, — и они текут к нашему врагу. Здесь это наносит нам ущерб — вся моя сила уходит на то, чтобы блокировать истечение, скрыть наши намерения, чтобы они не достигли врага. Но когда мы доберемся до гор и земное Фэа станет мощнее, я смогу повернуть те же самые потоки против него. Создать имитацию нашего отряда, чтоб она заняла наше место и отвлекла его внимание. Тогда мы сможем пройти незамеченными.
— Искажение, — хмыкнул Дэмьен.
— Гораздо сложнее, — заверил Таррант. — Но результаты примерно те же.
— Ты уверен, что это сработает? — потребовал точного ответа Сензи.
Бледные глаза обратились на него — совершенно безжизненные, совершенно холодные.
— Это уже однажды сработало, — сухо сказал посвященный. И оставил их размышлять, какой хитростью спасена была их бренная плоть на краю Леса.
Как же Сензи желал такой власти! Хотя бы раз в жизни, но он хотел испробовать ее вкус. Почувствовать, каково это — позволить Фэа пройти сквозь душу, подобно тому, как лучи солнца пронизывают стекло: концентрированные, чистые, мощные. Хоть один бы раз — и все, говорил он себе, — но знал, все время знал, что этого не будет, не может быть, ему никогда не явится такое счастливое видение. Никогда! Никогда он не будет страдать, как Сиани, у которой отняли…
«Я бы скорее умер», — подумал он. И вздрогнул, представив это.
Но вот спустя долгие дни перед ними появились восточные горы. Мглистые пурпурные пики обрисовались на фоне сверкающего восхода, голубой и серый бархат пологих склонов обрамлял восходящее солнце. Не сговариваясь, все остановились в молчании, шепча про себя благодарственную молитву — каждый свою. Горы эти не были почти нагими гранитными пиками, подобно Ниспосланным: ни тощих сосен кое-где, ни клочковатых пятен кустарника, типичных для более северных краев. Здешние вершины покрывала буйная растительность, склоны разукрашивала рыжая, красная, солнечно-золотая палитра поздней осени, и сплошь заросшие лесом холмы неохотно уступали дорогу снежным пикам, что высились вдали.
— Как хорошо, — прошептал Сензи. Он услышал, как священник тоже что-то пробормотал: благодарил своего Бога, должно быть, за то, что они успешно добрались в этакую даль. Ракханка — ее полное имя было Хессет са-Рестрат — шипела что-то на родном языке, и на этот раз грубые слова ракхене казались мягкими, нежными. Почти любовными.
«Мы молодцы, — подумал Сензи, посылая своего скакуна вперед. И добавил с невеселой честностью: — Молодцы, что дошли хотя бы сюда».
Стоянку разбили в тени деревьев, на берегу небольшого ручейка. Это место выбрала ракханка, пользуясь чутьем, о природе которого Сензи мог только догадываться; она же вывела их к роднику. Парень вспомнил, как на Морготе ей подчинялась приливная сила, и невольно вздрогнул. «Она знает и умеет больше, чем хочет показать. Чем это грозит нам? Поможет ли она нам в нужде или бросит людей тонуть или выплыть, как они сами сумеют?» Он сильно подозревал, что так оно и будет. С самого начала красти мало разговаривала с остальными членами отряда, да и то ограничивала темы разговоров практическими нуждами: сколько идти, куда идти, чем накормить животных. «Да, — подумал он, — это стоит уточнить». Ракханка мало говорила с мужчинами. Только к Сиани она относилась по-другому, несколько раз даже снисходила до настоящей беседы, даже отъезжала с женщиной подальше, делая вид, будто советуется насчет путешествия. Время от времени Сензи ловил обрывки их разговора, и вечерний ветерок доносил до него весьма интересные вещи. История ракхене. Обычаи ракхене. Легенды ракхене.
«Чужое знание», — думал он с благоговением. Даже утратив свои познания, свою уверенность, мастерство посвященной, Сиани осталась во многом такой же, как была, — она жаждала знания, как большинство людей жаждут пищи.
Или власти.
Каково это, размышлял подмастерье, с легкостью добывать то, к чему так стремишься? Его собственный голод можно было сравнить с дырой, пустотой, огромной раной, не поддающейся исцелению. Посвященные говорили о музыке жизни, которая наполняет каждое живое существо песней и эхом от каждой молекулы неживого вещества, бесконечной симфонии бытия; он до боли желал услышать ее сам. Ракханка могла видеть приливное Фэа — протянувшуюся через все вечернее небо мерцающую, переливающуюся ленту, сверкающую, как тысячи драгоценных камней; он томительно жаждал овладеть этим Видением. Сиани однажды Выделила ему часть своих чувств, но стало только хуже. Боль была так сильна, что вызывала экстаз, желание почти что стало обладанием… Но не стало. Он отшатнулся с болью и обидой, он был до того потрясен, что несколько дней просто не мог Творить сам. Больше они этого не повторяли.
«То, чего я хочу, мне не сможет дать никто». Такова была истина, такова была его сущность, но оттого, что он это знал, было ничуть не легче.
На этот раз Джеральд Таррант присоединился к ним точно на закате. Точнехонько в тот миг, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом. И спутники его поняли: что-то случилось. Обычно он, прежде чем вернуться к ним, какое-то время охотился, добывая себе пропитание.
Он не тратил времени на предисловия и обратился к остальным, как только сформировавшийся человеческий облик позволил ему говорить.
— Вы помните, какое сегодня число? — спросил он, когда последнее перо втянулось в его тело, в волосы, в спутанные волны одежды. — Вы понимаете, что скоро начнется?
Какое-то время все молчали. Потом Дэмьен выпрямился — и Сензи также застыл, осознав наконец, о чем говорит Таррант. Странствуя по землям ракхов, они утратили счет дням. Но теперь, взглянув на небо, Сензи вспомнил о календаре.
На востоке, полускрытая кронами деревьев, уже садилась Каска. На западе Домина и Прима скоро закатятся вслед за солнцем. Через час скроются из вида последние звезды Сердца. Потом — тьма. Абсолютная чернота.
— Истинная ночь, — прошептал кто-то.
— Вот именно, — подтвердил Таррант.
А они об этом позабыли. Они все забыли. Осенью такое случается очень редко, и предыдущие истинные ночи были так коротки… Сензи подумал, сколько может продлиться эта, если одновременно заходят все три луны, и вздрогнул от ужаса. В такое время находиться вдали от дома — безумие. Полнейшее безумие. Но разве у них есть выбор?
— Сколько это продлится? — осведомился Дэмьен.
— Несколько часов. Точно нельзя сказать, если под рукой нет подробной таблицы лунных восходов — а моя осталась на дне реки. Но Каска взойдет как раз перед тем, как ослабнет темное Фэа, — а до этого пройдет большая часть ночи.
Сдерживая страх в голосе, Сензи спросил:
— Думаешь, на нас нападут?
— Ты про нашего врага? — Подумав, Таррант покачал головой. — Сейчас вряд ли. Не здесь. Такие ночи еще будут, а напасть на нас ему выгодней, когда мы подойдем поближе. Но вот Познанием он может достать нас и сейчас. Или чем-то подобным. Впрочем, с этим я легко справлюсь сам, раз уж солнце зашло. — Нечто похожее на улыбку скользнуло по его лицу. — Истинная ночь — это и мое время.
— Так ты знаешь, за чем нам надо следить? — поинтересовался Дэмьен.
— Не столько следить, сколько сделать. — Охотник повернулся к Сиани; светлые глаза блеснули серебром в лунном сиянии. — Леди?
Женщина медленно, глубоко вздохнула. Странное волнение исходило от нее — смесь страха и желания, почти сексуальное возбуждение. Что-то в этом заставило Сензи поежиться.
— Пора? — прошептала она.
— Если вы готовы.
Она зажмурилась. И чуть заметно кивнула. Сензи почти видел, как она дрожит.
— Что «пора»? — возмутился Дэмьен. — Не самое лучшее время разыгрывать мистерии, Охотник.
— Никто и не собирается. Мы — леди и я — обсуждали некое… мероприятие. Думаю, эта ночь как раз подходит для того, чтобы его провести. От леди потребуется определенная смелость, но не думаю, чтобы леди когда-либо страдала от ее отсутствия.
— Не объяснишь ли поподробнее? — Священник тщательно следил за своей интонацией, но Сензи чувствовал, что тот едва сдерживается. Как будто одно лишь приближение истинной ночи разрушало те внутренние запреты, те хрупкие преграды, которые заставляли священника смириться с присутствием Тарранта. Или утверждать, что смирился.
Охотник объяснил:
— Вы знаете, что между Сиани и тем, кто ее атаковал, в момент нападения установилась связь. Вы сами намеревались использовать эту связь, когда достигнете владений врага. Зачем бы еще вы потащили ее с собой? С помощью простого, но тщательно подготовленного Познания вы сможете выйти на обидчика, выбрать его среди сотен ему подобных… Достойный восхищения замысел, доступный вашему разумению и вашим возможностям. Но сегодня, во время истинной тьмы, я могу сделать гораздо больше. Я могу получить преимущество, которое наш враг вряд ли предвидит. — Он слегка поклонился Сиани. — Если будет на то воля леди.
Сензи видел, как сжимаются и разжимаются ее руки, как побелело от страха ее лицо. Дэмьен тоже это видел и хрипло произнес:
— Ты не сделаешь ничего, что увеличило бы риск для нее. Ты понял? Она и так в опасности.
Глаза Тарранта злобно сверкнули.
— Не будь глупцом, священник! Риск всегда огромен. Именно ее хочет заполучить наш враг, не нас — и он попытается заявить права на нее, как только мы пересечем горы. Приведя леди так близко к его владениям, вы заставляете ее рисковать больше, чем где бы то ни было. И ты в некотором смысле прав. Я с тобой согласен. Но сейчас пора применить инструменты, которыми пользуется сам враг, потому что не воспользоваться ими, не обратить их против него любым способом — значит проиграть, преподобный Райс. К тому же позволю себе напомнить, что и я по-своему — и очень сильно — заинтересован в успехе этой миссии. Еще и поэтому я не позволю себе излишне рисковать. — Он сделал паузу. — Я понятно объяснил?
Между двумя мужчинами повисло молчание: ледяное, едкое, колючее от ненависти. Пока Дэмьен не обрел голос и не заставил себя спокойно проговорить:
— Продолжай.
Охотник покосился на Сиани.
— С ее помощью, — объяснил он, — я смогу добраться до разума ее мучителя. Это опасный процесс. Используя только земное Фэа, я никогда не смог бы этого сделать — могущество нашего врага в его владениях равно моему, и он легко обратит подобное Творение против нас. Но сейчас, в те драгоценные часы, когда на земле господствует темное Фэа… Это моя сущность, священник. Моя жизнь. Обычный человек никогда не одолеет меня на этом поприще, не принеся прежде Жертву, подобную той, что принес я.
— Все это мне чертовски не нравится, — пробормотал Дэмьен. Его реакция на то, что собрался сделать Охотник, разбередила земное Фэа вокруг: поляна наполнилась запахом крови, жаром его отвращения. — И чего можно этим достичь? Если у тебя получится?
— Если получится — а шансы отличные, — у нас будет куда больше информации о нашем враге, чем дал бы любой другой способ. Мы определим его местопребывание, его намерения, возможно, даже его слабости. Мы узнаем, что значит для него связь с Сиани и как он может использовать ее против нас.
— А если ты проиграешь? — не отставал Дэмьен.
— Если проиграю?
Посвященный взглянул на Сиани, и она смело встретила его взгляд, легким кивком подтвердив — да, она понимает, чем рискует, и тем не менее хочет попытаться. Но ее руки неудержимо дрожали, и Сензи показалось, что в уголках ее глаз блеснули слезы.
— Если я проиграю, — мягко сказал Охотник, — не будет смысла продолжать наше путешествие. Потому что он получит ее. Я сам отдам ее врагу.
Минуту стояла полнейшая тишина. Огонь, угасая, затрещал, и последние угольки, рассыпавшись, взметнули вверх рой искр. Ракханка напряглась, словно в предчувствии битвы, но с места не двинулась и по-прежнему молчала. Дэмьен посмотрел на Сиани и прочитал что-то в ее глазах, отчего его лицо потемнело и глубокая морщина залегла меж бровями, безмолвно говоря о его опасениях.
— Ну что ж, — выдохнул он наконец. — Если того хочет Сиани. Если нет другого выбора.
— Я хочу, — тихо подтвердила она.
А Таррант заключил:
— Выбора нет.
Темное Фэа. Силовые пряди медленно отделялись от земли, колышась над ней, точно паутина. Густо-фиолетовые струи энергии расползались змеями, ритмически изгибаясь, напоминая по виду — и по сути — извилины человеческого мозга. Энергия столь чувствительная, что, вздрагивая, меняла направление от простого взгляда. Энергия столь неуправляемая, что пойманные ею человеческие страхи росли и развивались самостоятельно еще долго после того, как непосредственная их причина стиралась из памяти. Энергия столь жадная, что пожирала саму тьму, поглощала самую суть ночи, чтоб умножиться еще и еще, пронизывая ночь своими пульсирующими жилами.
— Вы готовы? — прошептал Таррант. Его голос был чуть слышнее ветра и так же холоден, как ночь, что стремительно опустилась на них. Сензи дрожал, наблюдая за его приготовлениями к Творению, и не только потому, что ночь была холодной.
— Готова, — отозвалась Сиани.
Охотник осторожно привязывал ее — запястья и лодыжки плотно прикручены к колышкам, глубоко вкопанным в землю. Еще одна веревка перетягивала ее грудь, не давая ей подняться. Эти приготовления были необходимы, как пояснил Таррант, на случай, если обидчик Сиани перехватит контроль над ее телом, но у Сензи один взгляд на это вызвал тошнотворный страх. Дэмьен рассказывал ему, как была связана жена Владетеля Меренты, когда люди обнаружили ее тело. Точно так же, подумал он. Его скрутило от одной этой мысли.
— Ну вот, — выдохнул Охотник. Он оглядел каждого из них по очереди — Дэмьен попытался твердо встретить его взгляд, Сензи не смог. Как будто что-то в этих светлых глазах пробуждалось к жизни, что-то темное и жуткое. И голодное. — Мне нужна тишина. Полная. И никто не должен вмешиваться — что бы ни случилось. Чем бы ни пришлось заплатить за это Творение. Потому что прервать его на середине означает отдать ее душу врагу. Понятно?
Он обращался ко всем, но его глаза неотступно следили за Дэмьеном. После секундной паузы священник принужденно кивнул и пробормотал:
— Начинай.
«Что бы ни случилось». Сензи уже видел, как что-то неясное формируется за их спинами, за границей круга света. Их собственные страхи оживляло и овеществляло зловещее Фэа беспросветных часов. Таррант утверждал, что пробраться внутрь не сможет ничто, — его собственная натура питается темной силой и поглотит любое ее проявление, которое как-либо минует охранительную черту, — но все равно Сензи дрожал, когда легионы тварей, созданных из их страхов, множились вокруг магического круга в поисках малейшей лазейки. Его искушала мысль ослабить свое Зрение, чтобы поблекли жуткие видения, но тогда все стало бы гораздо хуже. Вокруг них по крайней мере был свет — густо-фиолетовый сгусток могущества истинной ночи ничего не освещал, но хоть как-то поддерживал. Без этого осенняя ночь была совершенно лишена света — пещерные своды, черный потолок, и человек мог поднести руку к самому лицу и не увидеть ее; темнота, казалось, сжимала так, что было трудно дышать, и хотелось отчаянно рвануться к свету, к любому свету… только сейчас, здесь, некуда было бежать. И тьма простоит еще часы и часы. Даже слабое свечение таинственного ночного Фэа было предпочтительнее.
Медленно, как клубящийся дым, Фэа начало стягиваться к телу Сиани. Сензи видел, что она вздрагивает, но не знал, от боли или просто от страха. Ей конечно же было чего бояться. Когда она вдыхала, тонкие фиолетовые струйки пронизывали воздух и проникали в ее легкие, в ее плоть; воздух, что она выдыхала, был совершенно черный, текучие завихрения и сгустки агата, из которых была выпита вся энергия. Женщина медленно опустила веки, но даже после этого Сензи видел фиолетовый свет, что мерцал под ними, словно таинственный зеленый огонь, горящий ночью в глазах кошки. Она буквально впитывала темную силу.
— Повинуйся мне, — тихо приказал Охотник. Его голос переполняла ледяная нежность, от которой по спине Сензи побежали мурашки. — Каждой мыслью, каждой частицей своего существа. — И добавил почти ласково: — Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда.
Сиани кивнула. Потом по ее телу прошла долгая дрожь, и Сензи показалось, что он услышал едва уловимый звук — стон? — вырвавшийся из ее губ. Фэа, привлеченное Творением Тарранта, плотно клубилось вокруг нее, и вскоре стала видна ее связь с внешней силой — пульсирующая живая нить, темная пуповина. Связь, по которой проходили волны в ритме неслышно бьющегося сердца.
— Ты жаждешь, — властно объявил Таррант. Он мерно выговаривал слова, которые были заклинанием обладания. — Жаждешь памяти. Жизни. Кусочков прошлого, которые ты вытягиваешь из чужих душ. Жажда неутолимая, всеобъемлющая. Она мучит тебя. Она делает тебя сильным. Она влечет тебя к пище и дает тебе власть добыть ее. — В голосе посвященного звучало такое обещание, сочувствие, темное обольщение, что простой перечень свойств демона исподволь оживал. Какую часть себя самого он использовал, выстраивая этот список? Когда он дотронулся до Сиани, приложив тонкую руку к ее сердцу, Сензи словно ударило током, как будто это сделал их враг. Охотник и тот, кто ограбил Сиани, могли питаться различными эмоциями, но они служили одному и тому же темному Узору.
Когда Таррант коснулся Сиани, она вскрикнула и внезапно обмякла, так что Сензи насмерть испугался за нее. Минуту она лежала как мертвая, так неподвижно, что Сензи тщетно высматривал хоть признак дыхания, малейшую дрожь биения сердца. Ничего не было. Потом она встрепенулась, глаза ее резко открылись. Они были черными, абсолютно черными, без следов белка и радужки. Пустые впадины, которые ничто не могло наполнить.
— Кто ты? — властно спросил Охотник.
Голос, что принадлежал Сиани, но не был ее голосом, ответил:
— Эссистат са-Лема. Техирра са-Стейат. Сиани са-Фарадэй. Другие. — Мертвенный шелест вырвался из ее рта — должно быть, это был смех. — Я не помню всех имен.
Таррант посмотрел на Хессет. Она коротко кивнула. Да, это имена ракхов, показывало ее движение. На этот раз она слушала так же внимательно, как и люди.
Охотник вновь обратился к Сиани:
— Где ты?
Вновь прозвучал призрачный смех — и в то же время загадочный.
— Черная шахта. Логово охотника. Подвал гроз.
— Где? — настаивал Таррант.
То, чем была Сиани, закрыло ее глаза.
— Во тьме, — прошептала она наконец. — Под Домом Гроз.
— В земле?
— Нет. Да.
— В пещерах? Туннелях? Ходах, прорытых людьми?
Глаза женщины распахнулись, уставились на него.
— Ракхами, — злобно поправила она. — Там жили Потерянные, пока мы не выгнали их. Мы и память их ели, но там было очень мало вещей, туннели, голод, безмозглая чепуха. Не сравнить с памятью других ракхов. — Сиани закрыла глаза, и волна дрожи прошла по ее телу — волна непривычного возбуждения, подобного сладострастной судороге оргазма. — И не сравнить с человеческой, — шепнула она. — С ней ничто не сравнится.
Снова Таррант взглянул на Хессет, и на этот раз губы его беззвучно выговорили: «Потерянные?» Короткий кивок красти подтвердил, что ей известно, о чем идет речь, но объяснит она позже. По крайней мере, Сензи на это надеялся.
Таррант вернулся к Сиани. Черная бездна ее глаз поблескивала подобно обсидиану, пока она наблюдала за ним.
— Ты боишься? — спросил он.
— Боюсь?
— Как ракхи. Как люди.
— Боюсь? Как это… «за свою жизнь?» Нет. С какой стати?
— Ты чувствуешь себя в безопасности?
— Я в безопасности.
— Защищен? — нащупывал почву Таррант.
— Да.
— Хорошо защищен?
Пустые глаза открылись; лучик фиолетового света шевельнулся в их глубине.
— Безусловно.
— Как?
Сиани, казалось, заколебалась.
— Лема защищает. Держатель охраняет.
— Против чего?
Ответа не последовало, и Таррант повысил голос:
— Против ракхов?
— Людей, — прошипела она. — Они идут за нами. Так сказал Лема. Они идут и несут Огонь, который может сжечь ночь. Может сжечь нас.
— Но ты не испугался.
— Нет! — Голос превратился в сипение. — Лема защитит. Держатель все знает. Даже теперь…
Она запнулась. Вдруг задохнулась, как от резкой боли. Таррант быстро вставил:
— Это требует большого труда.
— Вовсе нет, — отозвалась она. Ее тело расслабилось, как-то растеклось по земле. А голос усилился. Сензи почувствовал, что какой-то барьер не то чтобы преодолен, не сломан, но как-то обойден. — Всего лишь применить Ложное Познание. Остальное зависит от нас.
Сензи заметил, как что-то промелькнуло в глазах Тарранта, слишком легко и быстро, чтоб понять — что именно. Испуг? Удивление?
— Ложное Познание? — повторил он.
— Да. Демон сказал, что это лучше всего. Обернуть их собственное Познание против них. Пусть они будут уверены в том, что правы, и сами направятся в ловушку. Это единственный способ поймать посвященного, сказал Калеста. Обмануть его, используя его собственное Видение.
Минуту длилось молчание. Смутные очертания всколыхнулись вокруг Тарранта, его дурные предчувствия просачивались из души, придавая форму теням. Посмертная маска. Копье. Вспышка огня. В другое время, в другом месте эти образы могли бы овеществиться, но его голодное естество впитывало их, едва они появлялись. Оставался только короткий послеобраз, черный на фоне черной ночи.
— Скажи мне, — еле сдерживаясь, прошептал он. — Ложное Познание. Что это?
Сиани, казалось, уже хотела произнести что-то, но остановилась.
— Говори!
Она беззвучно разевала рот, как вытащенная из воды рыба. Выглядело так, будто слова просто не могут вырваться наружу. Охотник подался вперед и схватил ее за руку; его энергия вливалась в женщину, как стремительный поток фиолетовой Фэа, исторгнутый его жаждой, движимый его целью.
— Говори! — вновь велел он.
Сиани пыталась сопротивляться, пыталась вырваться и наконец закричала, когда ледяная хватка крепко-накрепко стиснула ее душу. Сензи видел, как рванулся вперед Дэмьен и как он заставил себя остановиться. Потому что она может умереть, если он вмешается. Только поэтому. Но во взгляде его пылала смерть.
— Говори, — последний раз приказал Охотник, и Сензи почувствовал, что он использует темное Фэа, чтоб выжать из нее информацию, как сок из спелого плода.
— Кратер Санша! — выкрикнула женщина. И слезы побежали по ее лицу, и она неистово забилась в его руках. Слова полились из нее, как будто они жили своей жизнью и теперь рвались на свободу. — Человеческое Познание приведет их сюда по нашему следу. Они будут надеяться, что наша крепость там, под Домом Гроз. Самое главное, что и он надеется на это — их посвященный, — потому что Калеста извлек образ из его разума. Когда он смотрел на свои карты и говорил: «Вот где должен быть враг», Голодные заметили это. И Держатель позволил людям думать, что он прав, исказил его Познание, чтобы оно само завело их в западню.
Минуту Таррант стоял неподвижно и молча. Взгляд его был ужасен — стыд, и ярость, и слепая, неистовая ненависть смешались с еще менее приятными эмоциями, которые Сенэи даже не отважился опознать, но Сиани, или то существо, которое обитало сейчас в ее теле, казалось, не замечала этого. Если бы Охотник не связал себя словом, что не нанесет ей вреда, он — Сензи был в этом совершенно уверен — избил бы тело, лежащее перед ним, чтобы страдания передались тому, кто владел сейчас женщиной; но он был связан клятвой, и потому подавил бешенство.
— Где находится Дом Гроз? — прошипел он. Темно-пурпурные завитки его ярости растворялись в ночи. — Где крепость твоего народа?
Она не ответила; его глаза холодно сузились, и она даже задохнулась. Сензи видел, как ломалось ее последнее сопротивление.
— В месте могущества, — прошептала она. — Где земное Фэа изливается потоком, жаждущим покорения. Где плиты звенят от боли, когда их взламывает мощь. Где Держатель…
Тело Сиани застыло. Она беззвучно пошевелила губами — и вдруг судорога боли пронизала ее, пройдя от макушки до пят, как волна.
— Нет! — выкрикнула она, и это был голос Сиани, ее боль. Она вырывалась из пут с такой силой, что почти вывернула шесты из земли. — Джеральд!
Но посвященный и не думал помогать ей.
— Прекрати! — прошипел Дэмьен. Он снова рванулся вперед… и заставил себя остановиться, хотя кулаки его сжались в ярости.
«Прервать это Творение — значит отдать ее душу ее врагу».
— Прекрати это, черт бы тебя побрал! Она больше не выдержит!
И как будто в ответ струйка крови вытекла из ее рта. Таррант наконец пошевелился. Он положил ладони на щеки Сиани — она попыталась укусить его, исступленно, как раненый зверь, — но он крепко прижал ее голову к земле и держал так, пока тело извивалось в путах. Пристально всматриваясь в ее глаза, он прижимал ее к земле одной силой своего взгляда. Эту власть Сензи видел — яркий пурпур, что дрожал от силы его ненависти.
— Уходи, — свирепо выдохнул он. — Это не твоя плоть, не твое место. Повинуйся!
Сиани вздрогнула в его руках — беспомощно, как ребенок. Кровь стекала по ее щекам, пачкала его руки, густо-пурпурная в свете Фэа. Капала на землю. Охотник не обращал на это внимания.
— Повинуйся! — вновь прошептал он. И власть, что исходила от него, была столь яркой, столь ослепляющей, что Сензи отвернулся.
На краткий миг все тело Сиани застыло, веревки заскрипели, когда она натянула их. Потом внезапно вся сила из нее куда-то ушла. Она лежала на окровавленной земле, как сломанная кукла, и лишь прерывистое дыхание показывало, что она жива. Чуть погодя Таррант выпустил ее. Глаза женщины — уже человеческие, покрасневшие — закрылись. Она дрожала, как от холода.
— Достань Огонь, — тихо обратился Охотник к Дэмьену.
— Ты уверен…
— Достань!
Он подождал, пока священник не исполнит его приказ, затем поспешно отошел на несколько шагов от остальных. Однако он явно не собирался далеко отходить от Сиани; он оставался достаточно близко, так что, когда Огонь был раскрыт, свет выжег полосу на лице Охотника, и она вспыхнула багрово-красным, пока он наблюдал за женщиной.
Некоторое время Сензи ничего не видел: так ослепительно сверкал Огонь. Зрение затмилось. Маг-подмастерье знал, что оно не скоро восстановится, но сейчас в нем не было нужды. Темное Фэа ушло, поглощенное и растворенное силой освященного Церковью пламени. И с ним угасли последние фиолетовые отблески, окружавшие Сиани. Когда Дэмьен подошел к ней, она тихо всхлипнула и держалась за него, пока он перерезал путы. Священник поднял ее на руках и прижал к ней Огонь.
— С ней все будет в порядке, — заверил его Охотник. — Держите здесь Огонь, пока не взойдет Каска. Нет. Пока не взойдет солнце. Она будет в безопасности, пока ее освещает истинный свет; ни его власть, ни моя ничего с ней не сделают.
— Но если ты… — начал было Дэмьен.
— Вы останетесь здесь без меня, — резко оборвал его Таррант. — Надо кое за чем приглядеть, и один я лучше справлюсь.
— К тому же здесь Огонь, — спокойно заметил Дэмьен.
Таррант повернулся к священнику, очень медленно, и дал ему увидеть, как заветный свет смазал его черты. Кожа на его лице и руках покраснела, стянулась, начала шелушиться, но его холодный взгляд неотступно следил за Дэмьеном, и в нем не было ни намека на боль или колебание.
— Не надо меня недооценивать, — предостерег он. Кровь скопилась в уголке его глаза, и он сморгнул ее; капля потекла по щеке, как слеза. Но он не отвернулся, даже не заслонился от света Огня. — Никогда не следует меня недооценивать.
— Я был не прав, — признал наконец Дэмьен.
— Вот именно, — подтвердил Охотник. И поклонился Сиани — легкое движение, поспешное, но почтительное. — Ради вашего же блага, не обсуждайте то, что здесь произошло — ни слова! — пока не взойдет солнце. Иначе враг может узнать… слишком много. Леди?
Ее шепот был еле слышен:
— Я понимаю.
Он шагнул и исчез, быстрее, чем мог уследить глаз. Покрасневшая плоть растворилась в черноте, пылающая кожа была проглочена тьмой. Исцелена особой властью истинной ночи.
— Огонь не повредил ему, — прошептал Сензи. — И не похоже, чтоб…
— Разумеется, повредил, — резко вставил Дэмьен. — И убил бы, если б он задержался еще немного.
— Но он не казался…
— Неужели? А по-моему, он стоял бы здесь, терпя боль, пока Огонь не сжег бы его до углей. Просто, чтобы настоять на своем. — Священник глубоко вздохнул и крепко обнял Сиани. — Это и делает его таким чертовски опасным, — пробормотал он.
Шел дождь. Не моросящий дождик предыдущих дней, холодный, но терпимый мелкий туман, что лишь увлажнял землю, не расквашивая ее; ливень пришел с востока, его пригнал ветер, что промчался тысячи миль от самого моря, увлекая за собой испарения и туманы и превращая их в плотные черные грозовые тучи. Если Каска и взошла, они все равно не могли увидеть ее. Дождь лил как из ведра, вперемешку с градинами и кусками льда, как будто вода не могла решить, какую ей принять форму. И было холодно, темно и мокро.
Женщины, съежившись, сидели в палатке ракханки — конусообразном укрытии из толстых шкур, натянутых вокруг шеста. Сензи и Дэмьен оставались снаружи, пока не соорудили примитивный навес для своих животных. Лошади беспокойно рвали привязь, а стреноженные ксанди нервно кружили вокруг стоянки, как будто начинали сожалеть о своей — подкрепленной Фэа — верности ракханке и ее спутникам. Но двое мужчин нашли неподалеку от лагеря расселину в гранитном выступе и забили щель над ней охапками веток, образовавших достаточно плотную крышу. Ливень каплями просачивался в укрытие и стеной стоял снаружи. Хватит, решил Дэмьен. В резком свете Огня, который отбрасывал черные тени на отвесные гранитные стены, они завели промокших животных внутрь и проследили, чтобы те безопасно устроились, а потом вернулись в лагерь.
Таррант, как можно было предвидеть, не вернулся. Дэмьен пробормотал что-то насчет того, что тот не хочет повредить свою прическу, и Сензи притворился, будто ему смешно. Мужчины, как смогли, выкрутили свою одежду и сменили промокшее тряпье на холодное, но более сухое. В узком пространстве под навесом из шкур удобно устроиться было трудно, уединиться невозможно, но четыре теплых тела в такой тесноте уверенно согревались, и когда наконец подошел рассвет, Сензи обнаружил, что в этой вневременной темноте почти выспался.
Рассвет. Они решили, что это действительно рассвет, потому что небо стало медленно сереть. Но солнце пряталось за толстым слоем серых грозовых туч, и его свет еле-еле просачивался сквозь полосы дождя. Несколько раз Сензи и Дэмьен, сгорбившись, выглядывали из маленького отверстия в палатке, щуря глаза на небо. Ждали, когда же солнечный свет прорвет завесу облаков. Потому что пока Сиани не подвергнется очищающему воздействию солнца, никто из них не осмеливался заговорить о том, что он видел, или слышал, или чего боялся этой ночью. Строить какие-либо планы тоже было нельзя.
Это был самый долгий день, который они провели вместе.
Ближе к закату тучи наконец разошлись. Вдали блеснул свет и разбился в дождевых каплях на тысячи блистающих драгоценностей. В просвете меж облаков сначала показалось солнце, потом Сердце. Белый свет сливался с золотым, и медленно согревал промерзшую землю, и превращал дождь в волшебный серебряный туман. Вскоре над ними появилось пятно чистого неба, потом еще и еще; тем не менее прошли часы, прежде чем Сиани смогла выдержать полный свет дня, дрожа от боли, пока солнечное Фэа выжигало последние следы Творения истинной ночи в ее теле.
Джеральд Таррант вернулся на закате. Как раз перед этим они привели обратно своих верховых животных — те были злые и голодные, хотя и не слишком вымокли, — и собрали пучок сухих прутиков под палаткой, достаточно, чтобы развести хилый костерок. Четверо молча сидели вокруг огня, пока Таррант восстанавливал защитный круг. Остерегается шпионов, догадался Сензи. Наконец посвященный вроде бы успокоился и опустился на место у огня. Его волосы, заметил Сензи, были не только сухие, но и тщательно причесаны.
— Я надеялся, что у нас будет еще несколько ночей, прежде чем придется принимать решение, — объявил он остальным. — У нас далеко не вся информация, которая нам необходима, и я надеялся найти ее в Лема. Но, думаю, ясно, что времени-то нам и не хватает. Наш враг ожидает нас, и в результате мы чуть не попали прямо в его лапы. Так что мы должны решить прямо здесь и сейчас — что мы сделаем и как мы собираемся это сделать. Надо спешить, прежде чем наш враг поймет, что мы его раскусили.
— Спешить, не зная земли, по которой идем? — фыркнул Сензи.
— Нельзя выиграть войну, позволив своему врагу диктовать ее законы. А он именно это и пытается сделать. Пришло время спланировать дальнейшие действия — быстро и тщательно. Иначе мы можем с тем же успехом отправиться в кратер Санша и просто-напросто отдать леди в их руки.
— Какова вероятность, что он уже знает о том, что ты сделал ночью? — спросил Дэмьен.
Таррант колебался.
— Вообще-то это неизбежно. Ни один колдун такого не пропустит. Но сейчас… Я был очень, очень осторожен. И темное Фэа — моя стихия, помните; пользоваться этой силой для меня так же естественно, как для вас — дышать. Но если он все-таки докопается до чего-то, то обнаружит, что мы всего лишь хотели установить связь между ним и Сиани, чтобы облегчить прямое нападение. И не смогли. Другая информация в нашу сторону по этой связи не пройдет. — Он повернулся к ракханке. — Мне нужно кое-что выяснить, прежде чем мы сможем принять решение. Враг назвал несколько имен, которые мне не знакомы. Они могут решить дело. А ты, похоже, опознала их.
— Потерянные.
— И Калеста.
Она покачала головой:
— Это имя и мне незнакомо. Но Потерянные… Так ракхене называют одно племя нашего народа, пропавшее в годы Перемен. Понимаете, у нас не было тогда своего языка, и наше тело еще не устоялось; каждое новое поколение отличалось от предыдущего, так что социальная целостность общества была почти невозможна. От тех времен у нас сохранились только устные предания, и даже они недостоверны. Ведь они, естественно, изменялись при пересказе.
Ракхи, что пришли сюда первыми, — те, кто выжил при переходе через Ниспосланные горы, — рассеялись по этим землям, и каждая группа обосновалась на своей территории. Это пока были даже не племена — скорее расширенные семьи. Многие поселились на равнинах, потому что эта земля была более гостеприимной. Другие ушли на юг, в мокрые земли. Или на восток. Нашим предкам требовалось много свободного пространства, так же, как вам нужна пища и вода. Вначале на наши земли вторгались люди… — Красти вздернула голову, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. — Они все умерли или ушли. Наш народ распространился повсюду. Мы изменились. Мы обрели язык. Культуру. Цивилизацию. Наконец равнинные ракхи пустились в странствия, чтобы увидеть, какой мы заполучили мир, и больше узнать о вашем мире — это входило в традицию Краст, — и медленно, постепенно разбросанные племена встречались вновь. Мы обнаружили две вещи: во-первых, хотя человеческое Творение еще определяло наше общее развитие, мы приспособились к тем землям, которые выбрали сами. Ракхи, что охотились за пропитанием в южных болотах, теперь весьма мало походили на мой народ и на другие племена; в некоторых случаях различие было столь велико, что препятствовало сближению и бракам, — согласно вашей науке, это могло означать, что мы принадлежим к разным видам.
Во-вторых, мы открыли, что во время нашего рассеивания много ракхов пропало. Они выбрали для поселения горы — эти горы — и жили здесь на ранних стадиях своего развития. Мы находили следы их культуры — орудия, кучи мусора, сломанные украшения, но ни намека на то, куда они делись. Легенды говорят, — она глубоко вздохнула, — что они ушли под землю. Что это было во время ужасных холодов, когда тучи вулканического пепла отрезали нас от солнечного тепла и горы покрылись льдом. Разумеется, большая часть ракхов скорее искали бы укрытия под своей территорией, чем совсем покинули бы ее. Если и так, о них все равно больше никто не слышал. Только легенды остались.
— И теперь еще это свидетельство, — кивнул Дэмьен. — «Там жили Потерянные, пока мы не выгнали их». Если бы мы знали, как давно это было…
— Три века назад, — холодно вставил Таррант. — Плюс-минус десять лет.
Дэмьен в удивлении воззрился на него:
— Откуда ты знаешь?
— Ракханочка из Лема, помнишь? Я… допросил ее.
На какое-то мгновение Дэмьен потерял дар речи. Потом прошипел:
— Ублюдок.
Таррант пожал плечами.
— Мы нуждались в информации. У нее были нужные сведения. — Его глаза темно блеснули. — Уверяю тебя, ее эмоциональное состояние было… имело второстепенное значение.
Дэмьен привстал, но Сиани положила руку ему на плечо.
— С этим покончено, — резко сказала она. — Ты уже не сможешь ей помочь. Мы должны работать вместе.
Он заставил себя опуститься на место и буркнул:
— Дальше.
— Три века назад, — повторил Таррант, — Потерянные еще были живы и процветали, именно тогда они вырыли свои туннели. Или приспособили для жилья уже существующие пещеры — наш информатор, похоже, имел в виду оба варианта. Потом пришел этот чужестранный чародей. Человек — Хозяин Лема, который выстроил крепость над их муравейником. А демоны, что служили ему, нашли пристанище в нижних пещерах, выкурив оттуда их обитателей. Так что они должны быть защищены от солнечного света.
— Три века, — вслух подумала Сиани. — Потерянные ракхи могут еще быть живы.
— Приспособившись к темноте и поэтому став очень чувствительными к свету. Не думаю, чтобы они в нем особо нуждались, и по этой причине их подземные жилища должны быть тесно связаны между собой. Так, чтобы они могли пройти из одного в другое, не выходя на поверхность.
— Включая… — начал Сензи.
Таррант кивнул:
— Угадал.
— Подземный ход, — прошептал Дэмьен.
— Если их туннели прорыты ракхами — нет. Новые владельцы должны были изолировать их, в целях защиты. Или выставить там охрану. Но если речь идет о естественных пещерах, с их бесконечным разнообразием… это реальная возможность найти какой-то путь внутрь, о котором наши враги не знают. Или самим проложить его, через примыкающие полости.
— Войти через черный ход, — протянул Сензи.
— Именно так.
Дэмьен повернулся к красти:
— Каковы шансы найти этих подземных ракхов? И связаться с ними, если найдем?
— Кто знает, где они и существуют ли еще? Никто не видел их вот уже многие века. Что до общения… они не говорят по-английски, я уверена; это более позднее приобретение. Но они должны еще помнить отрывочно язык ракхене… а может, и нет. Слишком много времени прошло, чтобы что-то утверждать.
— Но туннели-то там есть, не сомневайтесь, — усмехнулся Таррант.
Дэмьен искоса посмотрел на него:
— Думаешь, сможешь их найти?
Тот хмыкнул.
— А что, по-твоему, я делаю каждое утро, когда приходится искать укрытие? Обнаружить пустоты в земле — детская забава для того, кто может Видеть потоки. Это умеет и Сензи — именно таким способом он вывел нас к берегу. Но обнаружить нужные пещеры… — Посвященный многозначительно покачал головой. — Это потребует некоторых усилий.
— Ну что ж, — подытожил Дэмьен. — Скажем, у нас есть возможность подкрасться к ним. И у нас есть эффективное оружие, если они чувствительны к солнечному свету. — Он погладил сумку, висевшую на его поясе. — И достаточно времени впереди, чтоб решить, как мы это используем. Что до ловушки, подстроенной нашим врагом… Теперь мы знаем, что за игру он затеял, и сможем отразить удар. И значит, остается решить один вопрос…
— Куда, черт побери, мы направляемся, — подхватил Сензи.
Таррант извлек из кармана сложенный в несколько раз пергаментный свиток и развернул его; это оказалась обширная карта здешних равнин и предгорий.
— Я нарисовал это по памяти, когда потерял оригинал. Не гарантирую точности, но надеюсь, что общий вид не переврал.
Он расстелил лист перед всеми. Это была карта земель ракхов и окружающих районов, на которую от руки была нанесена паутина чернильных линий.
— Пунктирные линии, — прошептал Дэмьен.
Таррант кивнул.
— Мелкие я наверняка забыл, но основные границы плит на месте.
Эта карта, в отличие от первой, была озаглавлена: «Великое Плато Новая Атлантида. Восточный Серпантин. Малый Континент». Таррант указал на место, где встречались три массивных плиты.
— Это единственный энергетический узел в этом районе. Думаю, враг поселился где-то рядом. Однако наш информатор утверждает, что он сидит на самой вершине.
— Но ведь ты говорил… — перебил его Дэмьен.
— Что только глупец способен на такое? Говорил. И повторю еще раз. Не спрашивайте меня, как он удерживает там свою крепость. Одними заклинаниями этого не сделать. Он должен рассчитывать на что-то еще. Может, и на удачу. Девушка утверждала, что здесь подолгу не бывает землетрясений. Годами.
— Это невозможно, — пробормотал Дэмьен.
Таррант кивнул:
— По крайней мере, очень странно. Маленькие, конечно, могут пройти незамеченными… но даже если так, речь о том, что здесь брешь в сейсмической активности. Только бы она продержалась достаточно долго, чтоб мы успели дойти.
— Кстати, — вскинулся Дэмьен, — а нет ли какой-нибудь возможности не дать Хозяину Лема выследить нас? Кажется, он пробил твое Затемнение…
— Нельзя ослепить ясновидящего, — резко заявил Таррант. — Но можно отвести ему глаза. Прошлой ночью я подготовил Творение, которое должно этому помочь. Оно подействует… здесь! — Он ткнул в точку на карте в двух днях пути на восток. — Мы находимся как раз на таком расстоянии на пути в Лема, и он это знает. Но пока наша пятерка достигнет этой точки, я принял меры, чтоб нас заменила подделка. Наши двойники продолжат наш путь, — его ноготь прочертил линию через горы, в Лема, к месту, где встречались три плато, — сюда.
Он указал точку милях в двенадцати на восток от энергетического узла и вопросительно взглянул на ракханку.
Та подалась вперед и передвинула его руку на несколько дюймов южнее. И кивнула.
— Здесь кратер. — Она посмотрела на Тарранта. — И западня.
— Пока они будут добираться туда, его Творение будет тянуться к ним. Мы станем как бы невидимы.
Дэмьен гневно уставился на него. Что-то в его лице заставило Сензи поежиться.
— Ты хочешь использовать людей, — тихо сказал он. — Ракхов.
— Хорошую подделку нельзя сотворить из воздуха. Такая иллюзия ни на миг не введет в заблуждение посвященного. Она недостаточно материальна, и когда он захочет выяснить, что скрывается под поверхностью…
— Ни в чем не повинных ракхов.
Охотник потемнел лицом:
— Это война, священник. А на войне бывают несчастные случаи. С невинными тоже.
— У тебя нет на это права.
— У меня есть власть. И хватит об этом. Я не собираюсь устраивать дискуссию. Особенно когда на чаше весов — моя собственная жизнь. Я сделал слишком большую ставку в игре, и если я умру, меня ожидает чертовски горячий прием. Так что Творение сработало. Я уже защитил его. Когда мы попадем сюда, — он сердито постучал по карте, — пять обманок достигнут кратера Санша. И так как мое Действие связано с живой плотью, они его убедят, и наш враг будет следить за ними, не за нами — пока они не умрут. — Он не спеша выпрямился. — Я не намерен погибнуть здесь, священник. Тем паче ради твоих моральных принципов. И лучше бы тебе смириться с этим.
Не отвечая, Дэмьен повернулся к Сиани.
— Си…
— Не надо, Дэмьен. Он прав. — Женщина коснулась его руки; его передернуло, как от боли. — У нас нет выбора, неужели ты не понимаешь? Нам необходимо это Творение либо что-то подобное. Или же мы должны сдаться. Но я не могу, Дэмьен. Не могу отступить. А ты?
Он молча отодвинулся от Сиани. Трудно было прочесть что-либо на его лице, но холод его заставил Сензи вздрогнуть.
— Вы победили, — наконец выдавил он. — Я не буду вмешиваться. Я не смогу. Но ты заплатишь за эти жизни — кровью. Клянусь.
Охотник негромко, зло рассмеялся:
— За эти, за те, за тысячи других.
Утро. Новый день. Она пришла к Сензи, когда он собирал топливо для костра. И это так поразило его, что он чуть не выронил вязанку.
— Сиани?
Солнечный свет проливался сквозь безлистые ветви над головой, выдавая ее бледность. Ее слабость. Две прошлые ночи выжали из нее больше сил, чем они могли представить.
— Я думала, что ты не откажешься от компании.
Слова не доходили до парня, пока он не взял себя в руки.
— Ты не должна покидать лагерь.
Женщина пожала плечами. Это была лишь тень ее прежних движений, да и сама она походила на тень. Даже взгляд ее словно ослабел.
— Ты беспокоишься, как и он. — Она поискала, на что бы сесть, и примостилась на пеньке. — Иногда я от этого так устаю. — Вздохнув, она сползла пониже и прилегла. — Иногда так хочется убежать… от страхов, от людей. — Она поймала взгляд Сензи, задержала его. — Ты понимаешь, о чем я?
Он почувствовал, как кровь прилила к его щекам; с усилием подавил желание сбежать от нее.
— Это очень опасно, Си. Ты не можешь оставаться одна, даже на несколько минут.
— Я знаю, — выдохнула она. — Но… когда очень многим рискуешь, чувство опасности притупляется. Ведь такое возможно? Иногда я стараюсь напомнить себе, как близко мы подошли к нашему врагу, как велико его могущество… но даже тогда ощущаю какую-то отстраненность. Нереальность. Как будто мне надо делать такую работу — бояться. — Она взглянула на свои ладони, словно надеясь найти на них ответ. И тихо произнесла: — Не было случая рассказать тебе раньше. Про воспоминания. Только отрывки, кусочки… но они опять появились. Когда Джеральд проводил Творение. Как будто, пока эта тварь занимала мое тело, я воспринимала ее разум. Моя память заключена в ее плоти. — Она подняла взгляд на подмастерье. Карие глаза блеснули на солнце. — Я вспомнила… как ты пришел ко мне. Ты помнишь, Зен?
Это было так давно, в таком чужом мире, к которому уже не было возврата, что ему понадобилось время, чтоб воскресить все в памяти. Воскресить себя тогдашнего.
— Да, — тихо сказал он. И поморщился, окончательно вспомнив.
— Ты был молод. Так молод! Помнишь? Образ, что сохранился с нашей первой встречи. Твое лицо. То, что я увидела в нем… что Прозрела в тебе. Но больше всего запомнилась твоя юность. Боги, ты был так юн…
— Мне и сейчас всего тридцать четыре, — защищаясь, вставил подмастерье.
— Действительно. Еще молод. Тело еще не стареет — хотя бы не так быстро. Еще в том возрасте, когда Фэа может восстановить плоть… — Она помолчала, обдумывая какую-то мысль. Потом что-то решила для себя. — Ты помнишь, зачем пришел ко мне? Чего ты хотел?
Его лицо уже пылало. Он отвернулся:
— Пожалуйста, Си…
— Тут нечего стыдиться.
Он покачал головой, закусив губу; его поразило, что память прошлого может до сих пор вызывать живую боль.
— Это не стыд, Си. Это… Я не понимал. Ничего не понимал. Я хотел, чтобы мир был другим, чем он есть.
— Ты пришел ко мне в поисках Видения, — мягко проговорила она. — Не власть, не здоровье, даже не бессмертие… Тебя не интересовало то, чего ищут другие. Только Зрение.
Он старался совладать со своим голосом, но на это уходили все его силы. Внутри все в нем тряслось, душа трепетала от унижения.
— А ты объяснила мне истину. Что я никогда его не получу.
— Да. Я сделала это. Служение, подобное твоему, заслуживает честности, хотя правда может ранить очень больно. И если она действительно ранила, так это потому, что многие люди лгали тебе — заставляли тебя верить, что есть какая-то надежда, но они не были…
— Они не были посвященными, — быстро вставил он. — Они не могли знать.
— Это так… Прости меня, — прошептала она.
Он зажмурился; душа его ныла от горя, от боли разбитой мечты.
— Ты сделала то, что должна была сделать.
— И я в это верила. Мы все в это верили. Что посвященность — природное свойство; никто не может получить его или утратить. Это не дело человека, не способ Творения. Способность Видеть существует в том, кто родился с нею. — Он услышал, что она глубоко вздохнула. Набирается храбрости? — Я ошибалась, Зен.
Он резко обернулся. Он не сразу понял ее слова и то, что они могут означать. Потрясение было слишком велико.
— Я верила в то, что сказала тебе. И любой посвященный сказал бы то же самое — любой честный. Но только никто из нас не жил так долго, чтобы понять…
Она внезапно остановилась, как будто собственное признание чрезвычайно расстроило ее. Сензи ощущал, как дрожат его руки от надежды и страха, как будто он балансирует на краю пропасти. На краю зияющего провала, и вот-вот упадет…
— Понять — что? — Подмастерье едва мог справиться со словами. — О чем ты говоришь, Сиани?
И она прошептала — украдкой, будто боялась, что кто-нибудь их услышит:
— Человек не может достичь такого, говорила я. Человек не может сосредоточить в своих руках такую власть, чтобы сломать барьеры в своей душе… Один человек, — подчеркнула она. — Но что, если сотни чародеев сложат свои умения, что, если тысячи сольют свою жизненную энергию, все свои надежды и мечты в одном всевластном Творении — что тогда? Может быть, этого хватит? Разве законы Эрны не могут измениться под таким давлением?
Сензи смотрел на нее в растерянности и не мог вымолвить ни слова.
— Джеральд поведал мне, в чем дело. Показал мне схему действия. Он ведь был рядом, когда впервые была вызвана эта энергия, он видел своими глазами, что она может сделать… Но я не думаю, чтобы он собирался ее использовать. Или сказал бы тебе, если б использовал. — Она подалась вперед, обхватив колени. Ее голос звучал на редкость низко, что-то лихорадочное сквозило в ее тоне. — Огонь, Зен. Вот что это такое. Могущество тысяч, сконцентрированное в крохотном флаконе. Усмиренное, чтобы послужить воле человека. — Сиани остановилась, давая словам время проникнуть в разум. Их смысл опалял, словно пламя. — Я верю, что он может освободить тебя. Я верю, что он может дать тебе все, чего ты захочешь. — Она встала и подошла к подмастерью; не так близко, чтобы коснуться, но все же очень близко. — Я еще не восстановила все свои знания, — закончила она. — Я не знаю, точно ли это сработает. Но вот что еще рассказал мне об этой энергии Джеральд: ее использовали во времена Священных Войн. А еще я думаю… — Она глубоко вздохнула. — Огонь может изменить тебя, Сензи. Дать тебе то, о чем ты мечтал тогда. Ты ведь еще хочешь этого?
— О боги, да…
Возможно ли это? Он так старался похоронить эту надежду, что чуть не похоронил с нею свою жизнь. И теперь решиться на это снова, после стольких лет… Минуту он ничего не мог произнести в ответ. Он боялся, что вместо слов может выйти что-то менее благородное — слезы, вздохи или просто бессловесная дрожь. Эмоции были слишком сильны, чтоб их вынести.
— Он знает? — еле выговорил Сензи. — Дэмьен… Ты сказала ему?
— Как я могу? — мягко сказала она. — Он никогда не позволит тебе овладеть этим. Такое использование будет… богохульством для него.
— Но разве это — то, что ты здесь, — разве это не похоже на предательство?
— Я не разделяю его веру, — напомнила ему Сиани.
— Но не будет же он… Я имею в виду, Дэмьен…
— Ты неправильно понял меня. Я глубоко уважаю его, но с философской точки зрения… — Женщина, казалось, колебалась. — Порою кажется, что мы с ним из разных миров. Вера, которой он служит… — Она раздраженно тряхнула головой. — Это не значит, что я не уважаю ее или его, но боги! Эти люди живут в придуманном мире, наполненном смутными надеждами и ложно понятыми страстями… а я простой прагматик. Я реалист. Это мой мир. Я его приняла. Я живу в нем. И если бы мне дали источник такой власти, я использовала бы его — как предназначено богами.
Она ласково коснулась щеки парня; но внутри него бушевала такая буря эмоций, что это прикосновение он воспринял совершенно отстранение, как будто отдельно от себя.
— Роман между мужчиной и женщиной — такая мимолетная вещь, — мягко произнесла она. — Ты как никто знаешь это. Но преданность истинной дружбе… она сохраняется навеки. Я так же верна дружбе, как и была. И буду верна до могилы.
В Сензи боролись столько дурных предчувствий, столько страхов, но их все заглушал суматошный стук сердца, пока ему не стало трудно сосредоточиться на какой-то одной мысли. Он слабо, машинально запротестовал:
— Это его оружие. Наше оружие.
— И ты думаешь, это умалит его силу? Станет ли целая пинта Огня меньше, если пролить всего лишь несколько капель? Он ведь довольно много истратил на свое оружие, там, в Мордрете. И потом, среди ракхене. — Ее шепот едва пробивался сквозь шелест листьев под ветром, но он слышал каждое слово, как будто это был крик, чувствовал, что их смысл врезается в его душу огненным узором. — Одна капля, от силы две… — уговаривала она. — Этого хватит. Я знаю. И подумай, Зен, если это сработает… Тогда ты будешь нашим оружием. Ты сможешь сделать все, что угодно, когда это будет внутри тебя. Тебе больше не надо будет подавлять свои мысли. Возьми жажду всех этих лет и обрати ее во власть… А у него еще останется почти вся фляжка. Он даже не заметит пропажи! И, Зен, тогда ты сможешь помочь нам, как не мог раньше никогда. Разве это не будет честной сделкой? И если ты сможешь это сделать, нам больше не потребуется полагаться на…
Она внезапно умолкла, стиснув руки, словно ее собственные слова поразили ее.
— Охотника?
— Да, — выдохнула она.
Осторожно подбирая слова, Сензи постарался справиться со своим голосом:
— Дэмьен не даст мне.
— Никогда. По доброй воле не даст.
— А как же тогда?
Она явно колебалась. А парня одолевали смешанные чувства — восторг, ужас, жажда переполняли его душу.
— Сиани…
— Я могу Отвлечь его, — тихо сказала она. — Джеральд научил меня. Он даже не представляет, зачем это мне… Но ему и не нужно знать, правда? Я навею Дэмьену сны. Удержу его внимание, и он не сможет проснуться. А позже… — Она порывисто вздохнула. — Потом ты сможешь Творить сам. Как посвященный, Зен. Ты станешь посвященным.
Он закрыл глаза, чувствуя, как неудержимо дрожит все его тело. Мечта, тоска… Это слишком трудно вынести. Надежда была слишком властной, неодолимой — как океанский прилив, она грозила захлестнуть его.
— Опасно…
— Власть Солнца? Сила Церкви? С какой стати? Это мощь, порожденная чистым благодеянием, связанная очищающей целью. Что может быть безопаснее? Ты видел, как священник использовал ее прошлой ночью, видел, как он держал Огонь надо мной, защищая меня от темной Фэа. Разве он сжег меня? Мог ли он сжечь меня? — Он не ответил, и женщина настойчиво продолжала: — Какое единственное Творение признает его Церковь, даже сейчас? Исцеление. Это основа его веры, Зен. Основа его силы. Вот что такое Огонь.
Он утратил дар речи и с ним последние остатки сопротивления. Мечта завладела им целиком, и жажда, что так долго томила его, вспыхнула с новой силой, в новом обличье — как любовное обольщение, больше не лихорадочный жар, но холод, знобящее блаженство, как прикосновение к женщине, кожа которой овеяна ночной прохладой, летучий лед, поток страсти, вновь вспыхнувшая мучительная жажда…
Она приложила палец к его губам и прошептала — так тихо, что он едва расслышал:
— Мы больше не сможем говорить об этом, понимаешь? Между мной и Дэмьеном существует связь, настолько прочная, что он через нее может прочитать твои намерения. А Джеральд… — Сиани отвернулась, дрожь прошла по ее телу. — Я теперь ничего не могу от него скрыть. Ничего. С тех пор, как разрешила ему подчинить свою душу. — Она покачала головой. — Это еще опаснее, понимаешь? Он полагается на свое мастерство посвященного, чтоб контролировать отряд. И меня. Если он хоть на мгновение подумает, что таким образом я хочу, чтобы ты позарился на его главенство…
Он вздрогнул в страхе, но и страх манил его. Бросить вызов Тарранту?
— Понимаю… — прошептал он.
— Думаю, я смогу удержать его от Познания — на какое-то время. Несмотря… на то, что связывает нас. Но я только тогда смогу справиться, если смогу сделать вид, что ничего не случилось. Притвориться, что не знаю о твоих планах. Так что больше мы не сможем говорить об этом.
— Но если ты так сделаешь, тогда как ты…
— Смогу помочь тебе? — Она повернула к нему лицо. Глаза ее ярко блестели. — Я внушу Дэмьену сон. Как научил Джеральд. Если я это сделаю, а потом ты подойдешь к нему, когда он будет спать, его разбудит только землетрясение. Обещаю. Тебе даже не понадобится сообщать мне свое решение. Будет безопаснее для нас обоих, если ты не станешь этого делать. Но… — Она поколебалась. — Если ты решишься, это надо делать быстро. У нас слишком мало времени до… О боги! — Она задрожала и опустила голову. — Мы войдем на их территорию, — выдохнула она. Сензи едва разбирал тихие слова. — Очень скоро.
— Си. Все будет в порядке. Обещаю.
Он обнял ее за плечи — такое холодное тело, такая бледная кожа, а она взяла его руку в свои ладони и пожала ее. И такая нежная любовь проявилась в этом простом движении. Такая поддержка. Ему до боли захотелось узнать, как вернуть это чувство. Если только он овладеет мастерством посвященного, он сможет Творением отыскать ответ… От одной этой мысли он загорелся желанием. Старые мечты вновь взяли над ним верх. Прежнее отчаянное безрассудство. «Скоро», — сказал он себе. Если Огонь освободит его, тогда все правила изменятся. К лучшему.
— Будь осторожен, Сензи, — прошептала она.
Когда в отряде четверо, дежурят по двое. Двое спят, двое бодрствуют, и состав пар меняется. В трех днях пути от западной границы Лема обстоятельства сложились так, что у Сензи наконец появилась возможность, в которой он нуждался.
Или он наконец уговорил себя. Потому что «ждать и надеяться» легче и безопаснее, чем «делать».
«Я не хочу власти только для себя, — думал он, ворочаясь от бессонницы, вытирая холодный пот вины и страха. — Я хочу получить возможность помочь Сиани. Я хочу иметь возможность сделать свою часть дела, как она сказала. И если Огонь освободит меня, я ее сделаю».
Он отчаянно желал этого. И так же отчаянно боялся. Больше всего он хотел, чтобы кто-нибудь решил за него, хотел, чтобы ужасные весы, на чашах которых лежали жажда и предательство, качнулись в ту или другую сторону, и он был бы избавлен от внушающей страх ответственности.
«Это не предательство. Я возьму то, что даст мне Огонь, и использую на благо других. Какое же это предательство?
Сиани, мне так нужен твой совет!»
Но ее предостережение еще звучало в памяти: если он заговорит с ней, могут услышать все. Этого он не мог допустить. Если хотел решиться. Любой из них может остановить его. Любой из них…
«Дэмьен, я хотел бы довериться тебе. Я хотел бы довериться твоей вере».
На второй день во время послеобеденной смены его час настал. Хессет и Сиани взялись дежурить вместе, переместившись к ближней скале, с которой могли наблюдать за окрестностями. Дэмьен и Сензи остались отдыхать… но не было и речи о том, чтобы Сензи заснул. Еще долго после того, как Дэмьен завернулся в одеяла, кутаясь от холодеющего к вечеру воздуха, после того, как его легкое похрапывание дало знать, что он наконец задремал, сердце Сензи возбужденно колотилось, и избыток адреналина в крови заставлял тело дрожать от желания.
«Давай, ну же!»
Он осторожно выбрался из-под одеяла. Оделся, стараясь не шуметь. Теплая рубаха, куртка, стоптанные кожаные башмаки. Недели странствия собрали дань с их гардероба; почти вся одежда была истерта и зачинена во многих местах.
Одевшись, он подкрался к лежавшему неподалеку Дэмьену и присел рядом, наблюдая за ним. Священник спал одетым, как всегда, и его меч лежал под рукой. Готов к бою, даже спящий. Готов отреагировать на любую тревогу стремительным броском отточенной стали…
«Стой!»
Холодная испарина покрыла лоб парня, пока он разглядывал спящего. Сработает ли Творение Сиани? Устоит ли оно? И как он узнает, когда — и если — это случится? Но тут прямо на глазах что-то изменилось, что-то стало твориться со священником. Его зрачки быстро забегали под закрытыми веками, как будто оглядывали какой-то внутрисонный горизонт. Он задышал с трудом, брови его плотно сдвинулись. Руки легко задрожали, как у спящего животного, и мышцы на плечах вздулись, как бы готовясь к битве. Что бы ему ни снилось, он был полностью во власти сна.
«Теперь!»
Подмастерье осторожно стянул со священника одеяло до пояса, нервно пригнулся и подождал, не проснется ли спящий. Не проснулся. Дрожащими руками он потянулся к маленькой кожаной сумке, что была привязана к поясу священника, и кое-как расстегнул застежку. Дэмьен что-то пробормотал, но явно в ответ чему-то угрожающему во сне, не Сензи. Осторожно, тихо-тихо Сензи вытянул серебряный флакон из футляра. Золотой свет согрел его руку, кожу от возбуждения покалывали иголочки. Даже несколько капель жидкости, что остались в хрустальном фиале, имели огромную силу; сколько же власти было в его руках, в этой драгоценной пинте?
Трясущимися руками он ухитрился снова закрыть сумку. Следовало оставить все так, как было, чтобы Дэмьен, если он сейчас проснется, не заметил перемены. Сможет ли Сиани продлить действие Отвлечения настолько, чтобы Сензи успел вернуть Огонь на место? Неизвестно — надо было спросить. Но это беспокоило его в последнюю очередь. К тому времени — если допустят боги — он и сам станет посвященным, способным защитить свои тайны.
Минуту он просто сидел и баюкал серебряный флакон в ладонях; его тепло успокаивало нервы, изгоняло озноб — он, оказывается, давно дрожал и не замечал этого. Если раньше он и боялся, что Огонь может повредить ему, прикосновение света совершенно его успокоило. Как солнечный свет, чьим подобием он был, Огонь не имел власти ранить обычного человека; убийственная его сила была направлена на рожденных в ночи, демонов, тварей, что шарахались от источника жизни, даже если питались его дарами.
Сензи осторожно выбрался из лагеря. Лишь боги знают, что случится с ним, когда он глотнет Огня, какую форму может принять трансформация души; он не рискнул бы разбудить Дэмьена и одновременно справиться и с его гневом, и с Огнем. Стиснув в кулаке драгоценный флакон, парень углубился в заросли вокруг лагеря и не останавливался, пока деревья не скрыли его от товарищей. Только тогда, укрывшись на крошечной полянке, осмелился он разжать пальцы и посмотреть на гладкий блестящий металл — казалось, свет пробивается даже сквозь его поверхность.
— Боги Эрны да хранят меня, — прошептал он. И трясущимися от возбуждения руками раскупорил маленький контейнер.
Свет разлился над ним облаком чистейшего золота. Даже в сверкающем солнечном свете он был видим, изгоняя послеполуденные тени, что наполняли полянку, и заливал воздух чистым, расплавленным сиянием. Одно мгновение Сензи просто смотрел на него, наслаждаясь впечатлением, упиваясь обещанным могуществом. И страшась его. Голод в нем был так силен, что он с трудом мог удержать свою руку, и прошло несколько минут, пока он отважился капнуть несколько капель драгоценного эликсира. С предельным тщанием он вылил их себе в ладонь. И поднес руку к губам, чтобы его тело могло впитать эту очищающую мощь.
«Я добровольно принимаю изменение, в какой бы форме оно ни произошло. Я добровольно принимаю разрушение всего того, чем я был, ради создания того, чем я стану».
Он коснулся языком этих прекрасных капель и дрожал в страхе и тоске, пока его плоть принимала в себя нектар. И волна жара захлестнула его, вызванная еще не Огнем, нет, чем-то более человеческим: жар в чреслах, что заставлял его корчиться от желания, жажда его души, что поднималась со дна его плоти. Сердце его неистово билось, пока он глотал освященную Творением Церкви жидкость, и удары его так громко отдавались в ушах, что он не смог бы услышать своих товарищей, если б они позвали его. Предвкушение побежало по его жилам, захватило его целиком и вспыхнуло головокружительным экстазом, в тысячи раз сильнее сладострастного возбуждения, пьянящим больше, чем грамм чистого опиума. Он почти кричал от его силы. Чистейший голод, чистейшая жажда хлынули в его вены подобно крови; его потрясла внезапность атаки, охватила боль ее, слезы брызнули из его глаз, когда отчаянная жажда всей, полной жизни слилась в один пылающий миг.
«Сделайте со мной что хотите, — взмолился он. К своим богам, к Огню, к кому угодно, кто мог услышать. Слезы текли по его щекам — обжигающие, словно пламя. — Чего бы это ни стоило. Как бы это ни изменило меня. Пожалуйста…»
Огонь был уже внутри него, и его колдовской жар прорастал языками в его теле. Его мышцы скрутила внезапная боль, когда пламя рванулось наружу, жар пронизал его плоть раскаленными добела ножами. Боль пульсировала все горячей, горячей, с каждым новым ударом сердца: агония колдовского приступа, содрогания трансформации. Скрежеща зубами, он терпел, хотя все его тело корчилось от боли. Из глаз хлынули слезы; они жгли его лицо, как кислота, текли по щекам и капали на землю; ему казалось, он слышит шипение, когда они прожигали траву, и густой запах дыма сухой листвы наполнил его ноздри, вытесняя кислород. Сердце, также во что-то превращаясь, отчаянно пыталось удержаться внутри него, и его удары отдавались лихорадочной барабанной дробью в ушах.
Он зажмурил глаза при первой бешеной атаке боли; теперь, однако, он попытался открыть их. Деревья вокруг него чернели наготой, будто опаленные огнем, и ему виделось меж темными, резкими стволами солнце, в тысячи раз ярче и ужаснее, чем положено быть солнцу. Одной частью сознания он понимал, что смертельно опасно глядеть на пылающую сферу на таком расстоянии, но теперь он знал с полной определенностью, что все изменяется, что он изменился и что никакой простой свет не может повредить ему. И тогда он стал смотреть на него с вызовом, хотя новый прилив боли терзал его плоть; он не отводил взгляда, хотя мышцы его сводили судороги, тело его одолевали вспышки безумной огненной боли. Сам лес над ним, казалось, охватило пламя, такое чистое, белое, как само солнце; он слышал его рев, перекрывающий удары его сердца, слышал, как с тонким сипением пламя вторгается в самую сердцевину его костей. Полянку накрыл огонь, и белое пламя пожара взметнулось над ним, задымилась одежда, обожгло тело. Он боролся с неодолимым желанием бежать, визжать, пытаться порвать связующую силу, что перевоплощала его… «Чего бы это ни стоило!» — повторял он, когда новая боль пронизала его тело. Кровь грохотала в ушах, шипела в пальцах, ее красные струйки вскипали в нем. «Чего бы это ни потребовало!» Все небо было в огне, весь лес был охвачен светом — и он был частью этого, его тело обугливалось, его объяло пламя, его кровь испарялась в перегретом воздухе. Вдруг боль с новой силой вспыхнула в его глазах, и зрение мгновенно исчезло; густая жидкость, жгучая, как кислота, потекла по его щекам.
И только тогда ему стало страшно. Не так, как прежде, но с новой и ужасающей ясностью. Что, если он не сможет поглотить Огонь, что, если Огонь поглотит его? Что, если эта мощь попросту слишком велика, слишком необъятна, чтобы обычное человеческое тело могло вместить ее? Он попытался передвинуть свое тело, но обугленное мясо, в которое превратилась его плоть, не пожелало подчиниться. «Свет дня не может повредить тебе», — сказала Сиани. Но ведь может, вдруг понял Сензи, еще как может! Он может сжечь, иссушить, покрыть смертельными язвами… Еще одна попытка двинуться с места, добиться хоть какого-то контроля над телом, но бесценные нервы, что несли мысль к цели, шипели в бессилии, и тело не отвечало. Неподчиняющиеся кости беспомощно корчились на сухой, растрескавшейся земле. Пламя взлетало к небесам, грохоча, как землетрясение, и вдруг смолкло, потому что механизм, позволявший ему слышать, харкнул и съежился в черные лохмотья, выпустив последнюю каплю влаги в ревущий пожар.
И где-то посреди между его последними бредовыми мыслями — где-то в этой бушующей боли, нескончаемом горении — знание пришло к нему. Не то знание, что он придумал себе, но то, что было в нем всегда: последний острый укус страдания, чтобы сделать умирание еще более болезненным, так, чтобы тварь, которая пожирала его, могла бы полностью насытиться. Знание: резкое, жаркое и ужасное. Отчаяние обожгло его изнутри, как кислота, когда он увидел, как она приближалась, увидел не глазами, которых больше не было, видение возникло в его разуме.
Сиани. Холодная, темная на фоне огня. Она подошла к нему и опустилась на колени. Бесстрастная, равнодушная… и голодная. Он почувствовал, как жаркий язык ее голода слизнул его страдание, и соскользнул в безумную, совершенную, безнадежную мглу.
Последнее, что он увидел, были ее глаза. В них отражалось пламя.
Блестящие, фасетчатые глаза. Глаза насекомого. «Сиани!»
Дэмьен беспокойно оглядывал небо. На западе солнце уже село, и кроваво-красный испод дальних облаков являл собой последний след короткого, но буйного заката. Скоро за ним последуют звезды и в небесах останется одинокий полумесяц Домины. Тьма, уже почти полная тьма. Где, черт возьми, его носит?
— Там. — Сиани указала вверх. — Видишь?
Вдали: белые крылья, серебристо мерцающие в вечернем небе. Не в первый раз Дэмьен задумался, почему Охотник выбрал этот цвет; черный был бы более в его духе — и пугает больше, и маскирует лучше. Конечно, всегда можно предположить, что ему просто нравится дразнить священника. Это еще более в его духе.
Пока трое нетерпеливо ожидали, Таррант описал два круга над лагерем, осматривая окрестности, прежде чем приземлиться. Чего он ищет, думал Дэмьен. Может, его птичьи глаза уже разглядели все, что произошло, и объяснения не понадобятся? Или он опустится на землю в таком же неведении, как были они, и тем развеет их последнюю лихорадочную надежду? Что-то сжималось в груди Дэмьена, пока он наблюдал. «Он не знает, что произошло, — сказал он себе. — Так что, если он ничего особенного не увидит в потоках, значит, он просто не знает, куда смотреть».
Охотник приземлился перед ними, плавно сложив крылья, так неуловимо прервав полет, что это походило на балет, победный танец человека, чья воля сделала его чем-то большим, чем просто летающая плоть. Вспыхнуло холодное пламя, охватило его; перья растворились в теле с отлично отработанным эффектом — зрелище, которым можно было восхищаться без конца. Но на этот раз Дэмьену было не до зрелищ, и несколько минут, что заняло возвращение Тарранта в человеческий облик, показались маленькой вечностью. Когда наконец холодный огонь угас, он тревожно всмотрелся в лицо Охотника, ища хоть намек на то, что этот человек мог узнать. Но лицо посвященного было таким же, как всегда: холодное, собранное, каменно-гладкая маска была непроницаема для любопытствующих глаз. Если он и видел что-нибудь полезное, по лицу этого было не прочесть.
Тогда священнику пришлось заговорить самому — и он сделал это, разом признавая и факт, и отсутствие каких-либо объяснений.
— Сензи исчез.
Охотник порывисто вздохнул. Ему это понравилось не больше, чем им, хотя причина могла быть иной.
— Погиб?
Дэмьен почувствовал во рту горечь. Опять ощущение беспомощности, с чем он боролся все время после полудня. Бессилие неведения. Стыд вынужденного бездействия.
— Исчез. Где-то после полудня. Он был в лагере, как и я, спал… А когда я проснулся, его не было. — Он с усилием поднял голову. — Понятия не имею, почему и куда он ушел.
— Вы искали его с помощью Фэа?
Лицо Дэмьена потемнело от раздражения.
— Естественно! И нашли след, который ведет до опушки леса. А там обрывается. Как отрезало. Как будто…
— Кто-то стер его, — договорил Охотник.
Дэмьен почувствовал, как что-то шевельнулось внутри — не то страх, не то злость.
— Возможно.
— А сами вы искали его? Телесно?
Ответила Сиани:
— Насколько осмелились.
Услышав дрожь в ее голосе, Дэмьен поймал ее руку и сжал. Ладонь женщины была почти так же холодна, как и его собственная. Он объяснил:
— Это значило разделить отряд, так что кто-то из нас должен был остаться один. Или покинуть лагерь без охраны. Мы не решились…
— Хорошо, — коротко одобрил Охотник. — Если кто-то подстерег мистера Риса специально с целью разделить вас и тем самым ослабить, вы бы сваляли дурака, сыграв ему на руку. — Он взглянул на животных, навьюченных, взнузданных, готовых в путь, и на стоянку, уже очищенную от всех признаков пребывания людей. — И вы нашли…
— Ничего, — буркнула Сиани. И опустила голову. — Ни следа, кроме того, что вел к краю лагеря. Ни следа.
— Вряд ли мы могли обыскивать лес наугад, — вставил Дэмьен.
— Вы сделали именно то, что могли, и — что более важно — вы сумели не сделать того, что могло привести вас к гибели. — Серебряные глаза задержались на Дэмьене, казалось, просверливая его насквозь. — Не следует винить себя.
— Это мое дело, — отрезал священник. — И если я желаю чувствовать себя мерзко, потому что мой друг оказался в опасности — а возможно, и погиб, — пока я сидел здесь и бил баклуши, дожидаясь ночи… Не лезь, ладно? Это дело людей.
Ветер поменял направление, дохнув на них холодом с востока. Таррант моргнул несколько раз, как будто что-то в холодном воздухе резало ему глаза.
— Как хочешь, — спокойно отозвался он. — Что до следа или его отсутствия… — Он повернулся к ракханке. — Ты искала с ними?
Ее губы слегка раздвинулись, показав острые клыки.
— Я убирала лагерь.
— Она раньше никогда не выслеживала в лесу, — заметил Дэмьен. — Я спрашивал. Она там не разберется в следах…
— Может, и нет. Но есть чувства, которые атрофировались у людей, но могут еще сохраниться у ракхов. И если наш враг еще не знает, что один из нас — не человек, он может не учитывать этого.
— Ты имеешь в виду, что для нее след может еще быть видным?
— Именно так. Его попытки затемнить…
Таррант вдруг закашлялся и бессознательно поднес руку ко рту — заглушить звук. Это было так нехарактерно для него, что никто ничего не сказал, просто смотрели, как он вдохнул опять, с трудом, как будто пытался втянуть воздух. И опять закашлялся. Когда наконец показалось, что приступ прошел, он отнял руку ото рта и попытался что-то сказать. Потом взглянул вниз, на свою руку, и слова замерли на его губах. Вся краска сбежала с его лица, оставив выцветший пергамент, кожу трупа. У Дэмьена кровь застыла в жилах.
— Джеральд? — Голос Сиани. — Что?..
Он молча приоткрыл ладонь и повернул ее так, чтоб они увидели. В лунном свете поблескивало пятно темного кармина. Кровь. Его.
— Что-то не так, — прошептал Охотник. Он посмотрел вверх и дальше, сквозь ночь. Это напомнило Дэмьену охотничью собаку, вынюхивающую в воздухе запах добычи. А может, оленя, чующего запах хищников.
Наконец он повернулся к священнику. Глаза его покраснели, зрачки сузились в точки. Лицо его горело, как в лихорадке. Или в солнечном свете?
Сдавленным голосом Охотник спросил:
— Где Огонь?
Дэмьену понадобилось время, чтобы понять, о чем он спрашивает и почему. Когда же понял, он потянулся к сумке на боку и встряхнул ее в ответ. Но весила она неожиданно мало. Трясущимися руками священник расстегнул замок. Хрустальный фиал еще лежал внутри и светился успокаивающим сиянием, но серебряная фляжка, его спутница, исчезла.
Исчезла.
Он посмотрел на Охотника. Тот поднял одну руку, другой прикрыл глаза. Видимо, Творил — или пытался. Ему явно было трудно и больно дышать. Через минуту ветер сменил направление. Еще через минуту вернулся на прежнее.
Охотник опустил руку, открыв глаза, — красные, до ужаса красные, как шары свернувшейся крови, — и хриплым шепотом спросил:
— Возможно ли, что мистер Рис обманывал вас?
— Нет! — выкрикнула Сиани.
Дэмьен поддержал:
— Нет. Только не это.
— Вы уверены? — Таррант оглядел каждого по очереди, всматриваясь в них глазами в кровавых прожилках. — Так уверены? А что, если наш враг пообещал ему то, чего он хотел больше всего на свете, — Зрение посвященного, и всего лишь за небольшой обман? Могло это соблазнить его?
Дэмьен покачал головой, но что-то в нем сжалось, что-то холодное, неназываемое.
— Соблазнить — может быть. Подкупить — нет. Не Сензи… — Его голос был твердым, как будто он пытался убедить не только Тарранта, но и себя. Убедил ли?. — Не может быть.
Сиани предположила:
— Он мог уйти в одиночку, если думал, что может так что-нибудь сделать, помочь…
— Ему недостало бы храбрости, — резко прервал ее Таррант.
— Ему достало храбрости, чтобы рисковать жизнью ради друга, — так же резко возразил Дэмьен. — Это на моей совести.
— Ты можешь найти его? — спросила Сиани. — Ты можешь использовать Огонь?
Охотник взглянул на нее; краснота уже проходила, но вид был ужасен.
— Я не могу никаким способом, ни в какой форме, ни в каком виде использовать Огонь. Но мы сейчас определили направление поисков. — Он посмотрел на восток, откуда дул насыщенный Огнем ветер. — У нас есть направление и есть чутье Хессет. Мы можем напасть на след. — Он обернулся к ракханке, та кивнула. — Только одно тревожит меня…
— Ветер не случайно дует, — предположил Дэмьен.
Охотник остро взглянул на него.
— Ты чувствуешь?
Дэмьен показал головой:
— Можешь считать, что я догадался.
— В погоду явно вмешалась чужая рука. Отпечаток еле заметный… но Огонь светит слишком ярко. Я не могу определить его источник. Но держу пари, что кто-то — или что-то — хочет, чтобы мы пошли за ним.
Священник отошел туда, где была привязана его лошадь, и потрепал ее по холке. Натянул тетиву арбалета, наложил стрелу.
— Теперь мы вооружены, — сказал он. — И будем чертовски осторожны. Так?
На этот раз все согласились.
Они нашли его на небольшой полянке примерно в миле от лагеря. Хессет уловила запах смерти и повела группу, так что они уже знали, что именно найдут. И все равно испытали настоящий шок, когда увидели его тело, безжизненное, безнадежно безжизненное. Какое-то время никто не мог произнести ни слова, только стояли и в молчаливом ужасе смотрели на труп своего товарища, пока значение потери медленно доходило до них.
Сензи был мертв. И смерть его была нелегкой; это было более чем ясно, стоило увидеть труп. Рот его был открыт, словно в крике. Широко распахнутые глаза выкачены, так что суженные в точки зрачки прятались под самыми веками — их едва можно было разглядеть. Каждый мускул его тела окостенел, как будто смерть моментально заморозила его, запечатлев страдание; на шее, на запястьях, на лице узловатыми веревками вздулись жилы, сделав его похожим на мумию. Его тело выгнулось дугой, словно труп высох на солнце, и пальцы были растопырены — тщетная уродливая пародия на знак Творения.
— Он умер в страхе, — заметил Охотник. — А может быть, от страха.
Дэмьен шагнул вперед. За спиной услышал легкий шелест травы — Сиани последовала за ним. Она подошла к телу. Священник же сдвинулся в сторону, туда, где в лунном свете поблескивало серебро, свидетельство еще одной ужасной потери.
Он лежал там, на подстилке из опавшей листвы. Серебряный флакон. Откупоренный. Пустой. Там, где он упал, еще улавливалось слабое мерцание над землей, но свет этот был таким тусклым в сравнении с Огнем, что стало совершенно ясно: выжженная земля впитала влагу в себя, в глубину, откуда никакими стараниями человеку ее не вернуть. То немногое, что еще оставалось в воздухе (и заявило о себе, принесенное к ним ветром), сейчас рассеялось. Огня больше не было.
Священник подобрал пустой сосуд. Металл был холоден на ощупь. Почти так же холоден, как его рука. Внутри осталась лишь черная, жуткая пустота, словно все привычное тепло его души покинуло его. Печаль заняла его место. А за ней пришел стыд.
Он вернулся к телу. Там на коленях стояла Сиани, сжимая руку Сензи в своих ладонях, будто надеялась вернуть его к жизни. Но во взгляде ее не было надежды.
— Его нет, — прошептала она. Прерывающийся голос был еле слышен. Она обхватила Сензи руками. — Я… Я не могу… — Она посмотрела на священника; ее глаза застилали слезы. — За меня, — выдохнула она. — Он умер из-за меня.
— Он сделал то, что посчитал должным. — Слова утешения приходили автоматически, всплывая издалека, из хранилища священнической мудрости. — Только это мы и можем делать. Тебе не за что винить себя.
— Огня больше нет? — осведомился Охотник.
Дэмьен зажмурился, чувствуя неизъяснимый стыд. «Будь ты проклят, Таррант. Будь ты проклят».
— Нет, — тихо проговорил он. — Огня нет. — Он покосился на Сиани, чувствуя, что плачет, как и она. — Мы похороним его.
На что Охотник заметил:
— Здесь больше нет души, которой надо оказывать почтение. Мы все это знаем. Тратить время, отправляя обряд над пустой оболочкой…
— Похороны — не для мертвеца. — Дэмьен взглянул на Тарранта, увидел, что его глаза и кожа уже исцелились. Подумал, смогут ли раны его собственной души залечиться так же быстро. — Это делается для живых. Это часть Исцеления.
— Пусть так, но мы не можем…
— Охотник! — Дэмьен почувствовал, как его взгляд наполняется холодом льда, как леденит его голос. — Ты не понимаешь. Ты не можешь понять. Эта часть тебя умерла так давно, что ты не можешь вспомнить, даже если б и пытался. Но ты не пытаешься. — Он почти шипел. — Ты хотел убить в себе это. Тебе удалось. У жизни — свои нужды. У тебя — свои. Так что уходи и оставь нас одних. Стань на страже, если хочешь, или пойди кого-нибудь убей, если это доставит тебе удовольствие. Делай что хочешь. Только уйди. Тебе нет места здесь.
Лицо Тарранта было непроницаемо — и на этот раз Дэмьен не имел желания разбираться в его тайнах. Охотник повернулся и в вихре своей накидки исчез в густой тени. Скрылся из виду в глубине леса.
Тихое сопение Хессет заставило священника посмотреть на нее. Ракханка достала откуда-то маленькую лопатку — часть их лагерного снаряжения — и протянула ему. Он молча взял ее. И стал копать.
И молился: «Прости меня, Господи. Прости за мою человеческую слабость. Прости за неумение возвыситься над суетой повседневной жизни, направь мой дух на Твои идеалы. Прости, что в миг потрясения я забыл Твой самый важный урок: потерянную вещь можно найти, испорченную работу переделать, к проигранной битве вернуться… но человеческую жизнь, раз утраченную, никогда не восстановить. Прости, что я забыл самое главное. Прости за то, что, когда я пришел сюда, первая мысль моя была об Огне — простой вещи! — а не о потерянной человеческой жизни, не о горе живущих».
Он глубоко вонзал лопату в холодеющую землю, изо всех сил надавливая башмаком, чтоб лезвие резало глубже.
«И помоги мне самому простить себя».

35

«Это должно быть где-то здесь. Близко», — думал Джеральд Таррант.
Огромное пространство восточного удела под его крыльями рябило от потоков, разливавшихся вокруг скал, — сверкающее синью земное Фэа, радужное мерцание приливных сил, пряди трепещущего пурпура, что шевелились над самыми густыми тенями, как будто проверяя, есть ли снаружи солнечный свет. На востоке от него небо уже светлело, чернота полночи и мрачная синева уступали гнетуще-серому цвету сумерек, первому предвестнику рассвета. Он уже должен быть в укрытии. Он уже должен был найти место глубоко под землей и обосноваться в нем. Чтобы энергия, недостижимая для света, могла окутать его своим успокаивающим холодом и восстановить его растраченные силы.
«Еще немного. Еще пару минут, еще пару миль. Это должно быть где-то рядом…»
Темно-серый цвет неба на востоке медленно сменялся болезненно-зеленоватым; он вздрогнул, когда свет опалил его перья, но удержался на лету. Он с умыслом выбрал белую форму, и это ненадолго спасало; случайный прямой луч солнца отразился бы от защитной оболочки. И все же глаза его ощутили жар и болезненное прикосновение, и его когти раздраженно сжимались и разжимались с каждым взмахом крыльев. Пора было снижаться, и поскорей. Следовало искать укрытие. Сколько минут осталось до восхода? Вот-вот рассветет.
«Рискуешь, Охотник? Не в твоем стиле. Дьявол! Все это проклятое путешествие не в твоем стиле».
Он тщательно осматривал землю внизу, ища… что? Как могут выглядеть пещеры Потерянных, как это отражается в потоках над ними? Каким знаком они сообщат о себе и откуда он узнает, как его прочитать? Главное — найти этот знак до того, как солнечный жаркий свет опять прижмет его к земле, чтобы не возвращаться к своим спутникам без проблеска надежды в который уже раз.
«Будь они прокляты, — мрачно размышлял он. — И будь проклята судьба, что завела меня сюда».
Он не мог бы сказать точно, что заставляло его продолжать поиски, хотя небо уже совсем посветлело, и все труднее давался каждый взмах крыльев, все труднее было сосредоточиться на какой-то разумной мысли. Он уже нашел две пещеры, что могли послужить подходящим укрытием от наступающего дня, но не спустился ни в одну. Вместо этого он повернул к северу в поисках хоть какого-то признака Потерянных, какого-то знака надежды, который он мог бы принести опечаленному отряду. И даже во время поисков его раздражало, что он о них заботится. Он уже достаточно потрудился, рискуя болью солнечного ожога. Это было слишком опасно. Это было слишком по-человечески. Но одно чувство не давало ему покоя, не давало отмахнуться от чужого дела. Отнюдь не сочувствие — злость.
«Я промахнулся», — думал он угрюмо, вспоминая тело Сензи. Не смерть человека беспокоила его, эта жизнь так же не имела значения, как и любая другая; и в другом месте, в другое время он мог бы раздавить ее сам, испытав не больше волнения, чем если бы раздавил комара. Нет — угнетал его тот простой факт, что его, Джеральда Тарранта, обвели вокруг пальца. Обманули. Его собственное Творение обернули против него же, а он даже не почувствовал. Вот что жгло его больше, чем свет Домины, больше, чем наступающий день.
«Тебе придется умереть, враг мой, и не самым приятным образом. Я тебе это обещаю».
Он рыскал по земле глазами посвященного, читая потоки, текущие внизу. Отыскать обычные пещеры было нетрудно; завихрения, что возникали над ними, делали их видимыми, подобно скалам в бегущей воде, и он легко определял их свойства — размер и приблизительные очертания. Но на этот раз его интересовало другое. Может, густые испарения, может, изменчивая рябь над пещерами особого рода, над подземной путаницей ходов, вырытых не природой, но ракхами.
И как раз когда нижний край неба окрасился запретным для него золотом, как раз когда он понял, что должен укрыться без промедления, и плевать, достигнута цель или нет, он увидел это. Его внимание привлекла полость в земле. Он снизился и разглядел место вблизи. Да! Вот оно.
Неповторимый узор земного Фэа отмечал западный склон горы под ним, последовательность кругов и завихрений слишком напоминала рукотворную схему, чтоб быть естественной. Вид у туннелей был такой, как будто они совсем одинаковы. Он осмотрелся, увидел и другие склоны с тем же рисунком; целый район, должно быть, был продырявлен, как сыр. Он переборол порыв исследовать дальше и ринулся к земле, высматривая укрытие. Его мышцы уже горели в лучах рассвета; над ним уже гасли звезды Обода. Он быстро проверил землю внизу, выискивая какие-нибудь признаки присутствия врага; нет, ничего такого не было. Наконец, убедившись, что кругом безопасно — по крайней мере, сейчас, — он дал потоку подхватить себя. Дал своей плоти раствориться в нем, так что только вера теперь поддерживала искру его жизни. Это было ужасно, и ужас нисколько не уменьшился за многие годы, что он практиковался в этом искусстве. И уж никак не делалось легче в ракханских потоках, где сложно поддерживать даже простое Творение, много более легкое, чем это, смертельно трудное. Но надо делать то, чего требует выживание. Другого пути нет.
Изменение истощило его последние силы, и поскольку людей здесь не было, он позволил себе обессилеть, он безрассудно тратил драгоценные секунды, он потворствовал себе, наслаждаясь блаженством полного изнеможения. Он страшно уставал по ночам, вынужденный поддерживать силы с помощью примитивных ракхов, а иной раз и еще более примитивных существ. Если бы он использовал собственную силу, а не собирал ее вокруг, ему давным-давно пришлось бы перестать Творить. Люди понятия не имеют, как это путешествие изматывает его — и, черт их возьми, не собираются понимать. Разумеется, он не боится. Уж никак не этого наглого, надутого дурака-священника. Это больше вопрос… гордости. Упрямства. И безусловно, самозащиты.
«Но все это тебе ничем не поможет, если ты останешься снаружи после рассвета».
Он изучал узор земного Фэа, который показывал что-то вроде входа. Рядом начинались туннели, так почему бы здесь не быть отверстию? Он искал целую минуту, применив все свое искусство и всю силу, и наконец нашел. Очень вовремя. Первые жгучие копья восходящего солнца уже пронзили небо, и западные пики загорелись предупреждающим огнем. Даже этого отраженного света было достаточно, чтобы сжечь его, и он чувствовал, что его незащищенная кожа краснеет и шелушится, но он уже раздвигал спутанные заросли, что скрывали вход в туннели ракхене. Как нельзя более вовремя он прополз внутрь. И пробрался туда, где за большой выступающей глыбой начиналась настоящая тьма. Здесь он и отдыхал, пока рассвет медленно заливал покинутую им долину и устье пещеры за его спиной.
«Валяешь дурака, Охотник». Он пощупал кожу на лице, почувствовал под пальцами, как лопается волдырь. «Дьявольски близко». Над ним сомкнулась прохладная тьма. Совершенно черная, ласковая и освежающая; целительная власть абсолютного бессветия. Первый раз после Творения, вызвавшего одержимость Сиани, он почувствовал что-то сходное с оптимизмом. И когда часть его сил вернулась к нему — не вся, что уж там, но достаточно, — он оттолкнулся от скалы и стал пробираться в темный лабиринт.
И скоро темное Фэа стало собираться вокруг его ног, подземная энергия потрескивала и гудела. Эта песня была нежной симфонией в сравнении с ревущей какофонией дневного света, и он с облегчением впитывал изысканную гармонию потоков. За спиной в трещины и дыры с грохотом ломился день, но свет — и звук — не могли вторгнуться так далеко. Он облегченно вздохнул, зная, что теперь наконец в безопасности. И полез дальше, в древнее логово Потерянных.
Подземные ракхи поселились в системе пересекающихся ходов, изменяя природную схему, только если была необходимость. Крупные пещеры остались в точности такими, какими изваяла их природа, — сводчатые храмы, залы, за миллионы лет эрозии покрывшиеся известняковыми осадками. А вот пересекавшиеся ходы явно были расширены, и следы зубила остались на камнях там, где потолок и стены стесывались ради удобства прохода. Но нигде никаких признаков нынешних обитателей. Таррант нашел один-единственный след — тонкое лезвие ножа, сделанного из осколка обсидиана, — но оно валялось на полу под таким толстым слоем известняковой пыли, что, похоже, пролежало здесь несколько веков.
«Вот наконец отличное место для отдыха. А он-то мне и нужен». Отоспаться в безопасном месте — значит получить хороший шанс восстановить себя, а ему это было отчаянно необходимо. Когда тьма залечит его раны, у него будет время осмотреться.
Внезапно позади него раздался шорох. Слабый шепот, словно шелест шелкового платья. Но этого было достаточно. Он ведь Видел, что здесь, в этих пещерах, не было ничего живого, иначе никогда не стал бы искать здесь убежища. Он напряг силы для Творения, истратил драгоценную секунду, чтоб связать внешнюю энергию своей волей, потом обернулся…
И замер. Только на миг — но этого хватило. Его сосредоточение разбилось вдребезги. Фэа, которое он связал, вырвалось из-под его власти и рассеялось бесформенным облаком. В одно мгновение, в одно кошмарное мгновение он понял, как близка, как велика опасность, и выхватил меч в последней попытке спастись; холодный огонь вырвался из заговоренной стали, заливая пещеру ледяным светом.
А она ступила вперед. Безупречно прекрасная, как была в тот день, когда он убил ее. Золотисто-рыжие волосы разливались по ее плечам, как светлая заря; теплая кожа и нежный румянец бросали вызов тусклому свечению Фэа. Алмея… Этого не может быть. Этого нет. Мертвые не возвращаются, если Смерть призывает их; скорее всего это Посланец, без памяти и души, принявший ее образ, чтобы добраться до него. Или демон, с какой-то особенно мрачной целью. Он попытался шевельнуться, ударить, но было уже слишком поздно, он прочитал это в ее глазах. Как только он сделал первое движение, она немедленно среагировала. Нежные руки повернули и наклонили предмет, поверхность которого от этого легкого перемещения вспыхнула пурпурно-голубым. Зеркало. Как раз когда он поднял меч, оно, приняв нужное положение, поймало и удержало на месте тонкий лучик, который как-то пробился сквозь трещину в скалах…
Свет. Он ударил его прямо в лицо с такой силой, что отшвырнул спиной на каменную стену. Охотник зажмурился от жгучей боли, беспомощные руки его скрутила судорога, меч со звоном стукнулся о каменный пол. Темное Фэа зашипело и задымилось вокруг него, наполняя ноздри густым смрадом гибели. Он попытался пошевелиться, бежать, найти хоть какое-нибудь укрытие — любое! — но луч безжалостно преследовал его. Он попытался Творить, скрежеща зубами от боли, которую вызвала эта попытка, но то ли земное Фэа было здесь слишком слабо, то ли он уже просто ничего не мог — от боли невозможно было сосредоточиться… Он нащупал непослушными руками скалу за спиной и обернул трясущиеся пальцы в толстые складки своей накидки. И поднял руку так, чтобы одежда прикрыла глаза. Хоть так он получил драгоценную темноту. Но как только он сделал это, свет ударил сверху. Призма, спрятанная глубоко в расщелине, поймала луч и размножила его. Зеркала в камнях отразили его еще и еще раз — тысячи раз, — пока вся пещера не наполнилась лучами — дикая какофония света, симфония огненного буйства. Свет сплелся вокруг него, как паутина, и пронзал его кожу в каждой незащищенной точке — буравил одежду, жег тело под ней, так что его мышцы отказались подчиняться, и он беспомощно рухнул на влажный каменный пол и не мог больше защищаться.
Линии света пересеклись, связались, сплели страшную тюрьму боли, которая окружила его со всех сторон. Сияющие зеркала отразили смертоносный свет солнца вниз, прямо на него, призмы разделили его на тысячи лучей, тысячи цветов, и каждый звучал отдельной нотой агонии, вонзался отдельной вспышкой пламени в его плоть. Постепенно его движения замерли. Его тело, выведенное из строя светом, больше не подчинялось ему; только воля осталась, пойманная, как запертый в клетке зверь. Но даже это истощало его силы. Свет сиял огромным сверкающим кристаллом, и он был в самом его центре; и спасения не было. Медленно-медленно тьма сошла на него — горячая тьма, лишенная утешения, — и запах дымящейся серы, что пришел за ней, почти заставил его вновь сражаться. Почти. Но солнце иссушало его плоть, выжигало жизнь, не оставляя ничего — только страх. Боль. И абсолютную уверенность в том, что ожидает его там, за порогом смерти.
Последнее, что он услышал, был смех его мертвой жены.

36

— Он не вернется.
Минута молчания. Слова повисли в воздухе меж ними, как нож. Ледяной, острый нож. Даже в свое отсутствие Охотник имел над ними власть.
Сиани дрожала, охватив себя руками.
— Иначе он бы уже появился, — прошептала она, вглядываясь в ночь, как будто та спорила с ней. — Он не вернется, Дэмьен.
Священник сдержал по крайней мере дюжину ответов — жестокие ответы, лишенные надежды, никак не подходили для нее. Что-то холодное росло и сжималось внутри. Опасение? Ужас? Он с усилием подавил его, пытаясь совладать со своим голосом.
— Что-то случилось, — согласился он. Заставляя себя говорить ровно, бесстрастно. Теперь больше, чем когда-либо, его сила нужна была отряду. Теперь больше, чем когда-либо, он нужен был ей.
Сумерки. Вечер. Ночь. Они прождали все время от заката до темноты и не получили ни слова, ни знака, что объяснили бы отсутствие Охотника. Сколько нужно ждать, прежде чем лишиться надежды? Прежде чем признать, что политика врага «разделяй и властвуй» успешно служит ему, когда нужно схватить и уничтожить одного человека. Даже такого, как Таррант. Невероятно могущественного. Предельно осторожного. Если враг смог захватить его, есть ли надежда у оставшихся?
Он попытался не думать об этом. Не получилось.
— Что теперь? — причитала Сиани. — Что нам делать теперь, Дэмьен?
Он ответил принужденно спокойным голосом, хотя спокойствия в нем не было ни на грош.
— Мы пойдем. — Он потянулся к ней, ласково коснулся и притянул к себе. И почувствовал, как она оттаивает, словно ее тело было тугим глиняным комком, согреваемым теплом человеческих объятий.
Оцепенение ее медленно проходило, страх уступил место слабости и отчаянию, и наконец она беспомощно разрыдалась. Она плакала, спрятав лицо в толстой грубой шерсти его куртки, плакала, уступив давлению последних недель и дав всему вылиться, всему ужасу, и надежде, и усилиям, и потерям. «Это слишком много, — думал он, сжимая ее в объятиях. — Это слишком много для кого угодно». Он чувствовал, что в нем самом рождаются слезы, слезы бессилия и гнева, но загнал их поглубже внутрь; она нуждалась в нем, и нельзя ему обнаружить слабость. Смерть Сензи. Утрата Огня. И теперь… это. Его мысли беспорядочно метались; страх, скорбь, и ненависть, и ужас — все переплелось так тесно, что невозможно было выделить какое-то одно чувство, чтобы определить, откуда оно взялось. Ну и хорошо. Не ко всему следует приглядываться.
— Мы пойдем, — повторил он.
— Как мы можем? — Женщина запрокинула голову и посмотрела на него. Ее глаза покраснели, покрылись кровавыми прожилками от недосыпания.
Вдруг его поразило, какой она стала хрупкой — на себя не похожа. Когда ее сила уступила место вот этому? Или он сам себя обманывал, и только сейчас ее уязвимость бросилась ему в глаза?
— Если они добрались до Джеральда… — начала она.
— Это ничего не значит, — твердо заявил он. Тщательно скрывая нотку сомнения в голосе. Чтобы ее успокоить, следовало говорить как можно убедительнее. — Таррант тоже уязвим. Да, он силен, искусен и безжалостен… но в Творении, которое поддерживало его жизнь, был фатальный изъян. Помнишь, что сделал с ним Огонь, даже на расстоянии? Все, что потребовалось нашему врагу, — не дать ему отыскать убежище до наступления дня. И с ним покончено. Вот и все. Даже не нужно самому вступать в бой. — Он передохнул и продолжил: — Если он знает, как это сделать.
Нет, правда, как он подманил Охотника? Вот что сразило Дэмьена — враг догадался, смог понять, но как.
— Он мог оставаться с нами. Мы бы защитили его.
— Мог. Может быть. — Дэмьен глубоко вздохнул, пытаясь успокоить потрясенные нервы. — Но маловероятно. Он доверял мне не больше, чем я ему. И теперь мы оба расплачиваемся.
«Он платит больше. В тысячу раз больше. Что за ад ожидает подобного человека? — Священник попытался представить себе это, и его затрясло. — Не пожелаю такого никому. Даже ему».
— Что теперь? — спросила ракханка. — Какие планы теперь, без убийцы?
Дэмьен повернулся к ней. В свете полумесяца Примы она выглядела особенно свирепо, бело-голубой свет высвечивал ее зубы, как искры холодного огня. Такая сила утрачена. Такое смертоносное могущество.
— Мы подождем ночь, — распорядился он. — Дадим ему время добраться до нас, если он еще может. Если же к утру он не вернется… тогда и будем строить планы.
«Планы, которые не будут включать ни Охотника, ни Огонь. Ни Сензи. — Он постарался, чтоб выражение его лица не выдавало опасений. — Слишком много потерь. Слишком все сразу. Как это возместить?»
Дэмьен вытянул свой меч из ножен, ощутил в руке тепло обтянутой кожей рукояти. По краям лагеря уже сгустились тени, что были темнее самой тьмы: огрызки ночи, притянутые независимой волей — и голодом — к дурным предчувствиям отряда. Смогут ли эти твари стать материальными в здешних ослабленных потоках? Сколько еще их слоняется вокруг лагеря, принюхиваясь к запаху человеческого разума, который может помочь им вырасти? С тех пор как Таррант присоединился к отряду в Кали, одно его присутствие отгоняло такую угрозу, и они принимали это как должное. Сколько же их собственных страхов Дэмьен должен теперь убить — или хотя бы отогнать, — прежде чем рассвет очистит землю от чудовищ?
«Будь ты проклят, Таррант, — хмуро думал Дэмьен, заново привыкая к мечу. — Ты выбрал самое дерьмовое время, чтоб умереть».
Карты. Их освещало солнце, на них там и сям пестрели тени от листвы, пятнами покрывая их поверхность, как лишаи. Ветер шевелил, приподнимал их края, прижатые камнями.
— Это все, что у нас осталось, — хмуро сказал Дэмьен.
— Это не обзорная карта.
— Нет. Надо было взять ее у него, когда… еще тогда.
Безопаснее было молчать о том, что произошло. Разговоры вызывали вопросы, а те вызывали желание Узнать. А Познание было опасно. Сила, что захватила Тарранта, могла караулить неподалеку, и если они установят связь с ним, она захватит их всех. Они не могли позволить себе рисковать. Даже чтоб уменьшить жалящую остроту неведения.
— Я скопировал важнейшее, так что у нас есть хотя бы копия. На случай, если придется разделиться.
Он увидел в глазах Сиани мятущийся страх, потянулся к ней и ласково сжал ее руку. Рука была холодная, глаза покраснели. Ее лицо исхудало от усталости; спала ли она вообще после смерти Сенэи? Его беспокоило, что он даже этого не знал.
— Мы должны рассчитывать и на это, — вразумляюще проговорил он. — Мы должны предусмотреть все. Мне это нравится не больше, чем тебе, но поступать иначе равносильно самоубийству. Стратегия врага ясна: выбить нас по одному, прежде чем мы доберемся до его крепости. — «Оставив только того, кто ему нужен. Тебя». Но он не сказал этого вслух. — Бог знает, как он подобрался к Тарранту, но в случае с Сензи мы рискнем угадать. И если надо встретиться с врагом, который может так играть на твоих слабостях… мы должны быть готовы, Си. Ко всему.
— Ты еще думаешь, что есть надежда? — обессиленно прозвучал ее шепот. — Даже теперь?
Он поймал ее взгляд и задержал его. Попытался влить силу в свой взгляд, чтобы она могла почерпнуть в нем храбрость.
— Очень небольшая. — Хотел бы он иметь мужество солгать ей. — Но ее всегда было очень мало. Что до наших шансов теперь… Помни, мы планировали это путешествие еще до того, как встретили Тарранта. Мы справимся без него.
— И без Зена? — тихо спросила она. — И без Огня?
Дэмьен отвернулся. Заставил свой голос звучать твердо:
— Да. Мы ведь должны, правда?
Он подтянул ближнюю карту к себе и принялся изучать ее, надеясь, что Сиани последует его примеру. Хессет молчала, но ее нечеловеческие глаза следили за каждым их движением. Он осторожно очертил несколько самых важных объектов. Кратер Санша. Северный энергетический узел Лема. Спусковой крючок, который Сотворил Таррант, так что, когда они достигнут его, их копии — их подделки — начнут свой рискованный путь в западню. У этого плана был отвратительный привкус, но его уже нельзя было остановить. И где-то в глубине души Дэмьен чувствовал, что благодарен Тарранту. Видит Бог, как им сейчас нужно хорошее Затемнение. Никогда оно не было нужнее. Он ненавидел себя за эту благодарность.
«Будь ты проклят, Охотник. Даже после смерти ты преследуешь меня».
— Согласно карте, мы достигли точки, которую наметил для нас Таррант. — Он посмотрел на восток, как будто простым взглядом мог пронзить скалы, преодолеть мили и увидеть этих пятерых обреченных двойников. Четырех? Трех? Сколько? — Значит, как раз в эту минуту подделки отправились в путь вместо нас.
— Так что внимание врага будет направлено на них.
— Будем надеяться.
«Он сказал, это произойдет автоматически. Сказал, что, когда мы достигнем этой точки, пять ракхов отправятся к кратеру, приняв наши обличья. Но нас уже не пятеро. Предвидел ли он такую возможность? Он был очень осторожен, он предвидел так много… но мог ли он принимать в расчет собственную смерть?»
Дэмьен не представлял себе, чтобы Таррант мог допустить такое. А если нет, значит, вся схема летит к черту: пять невинных ракхов направляются к смерти бессмысленно. Потому что как только враг пересчитает их, он поймет: что-то не так. От этой мысли Дэмьена скрутила тошнота, но он пытался не думать, что его беспокоит больше — смерть пятерых невинных или провал уловки Тарранта.
Он аккуратно свернул карты:
— Идем на север. К Дому Гроз. И попытаемся связаться с Потерянными. Если нам повезет — и Творение Тарранта сработает, — нас не заметят.
— А если нет? — поинтересовалась ракханка.
Он посмотрел на нее. И проклял ее чуждую природу — не прочитать на лице, о чем она думает.
— Не знаю.
— Ты сможешь поддержать Затемнение? — спросила Сиани. — Чтобы оно не было связано с Таррантом, если подделка… — Она в замешательстве остановилась.
— Не сработает? — тихо осведомился он. Она кивнула. — Это было бы очень опасно, — сообщил он, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Между мной и Охотником существует… канал. — «Не спрашивай о нем, — молча взмолился он. — Не заставляй объяснять». — Если я попытаюсь Творить сейчас, когда на нас еще лежит отпечаток его собственного Творения… Я могу открыть свободный проход между нами и той силой, что убила его.
«И то, что справилось с Таррантом, возможно, раздавит нас, не пошевельнув и пальцем».
— Значит, нам надо рассчитывать только на то, что сделал он, — тихо решила Сиани. Голос ее дрожал, глаз она не поднимала.
— Возможно.
Она посмотрела на него.
— Я не могу сделать это. И ты не можешь. Но остается еще кое-кто. — Он многозначительно взглянул на Хессет. — Полагаю, именно сейчас ее мастерство может нам понадобиться.
Губы красти слегка раздвинулись; она тихо зашипела, стиснув острые зубы:
— Я не знаю колдовства людей.
— Но это же не колдовство людей! И это не привлечет той Фэа, которой могут управлять люди. Разве нет?
— Ракхи не Творят, — холодно заявила она.
— Разве? — Он повернулся к Сиани. — Позволь мне рассказать кое-что из того, что я знаю о ракхах. Помнишь, прошлой ночью я просматривал записи Зена и нашел кусок раннего текста, который он где-то откопал и скопировал. Про предков ракхов. Похоже, они были исключительно плотоядными. В отличие от наших всеядных предков, они, добывая пищу, полностью зависели от охоты. У них не было ни земледелия, ни особо сложных общественных взаимоотношений, которые породили бы сельское хозяйство. — Он пристально взглянул на ракханку. — Они были стайными животными. Как мы. Но их социальная структура заметно отличалась от нашей. Мужчины проводили жизнь, состязаясь друг с другом, растрачивая большую часть энергии на сексуальные демонстрации и бои. Когда они охотились, они собирались большими стаями, и только если предстояла опасная игра. Риск был важнее, чем сама пища, и после каждой охоты они либо подтверждали свое место в социальной иерархии, либо получали новое. А то, что они убивали, либо съедалось на месте, либо его бросали гнить.
— Я знаю таких мужчин, — хмыкнула Сиани, и Дэмьен заметил, что по лицу Хессет вроде бы скользнула улыбка. И мгновенно пропала, сменившись настороженной враждебностью.
— Для остальной стаи охотились женщины, — объяснил он. — И кормили их в соответствии с местной иерархией. Сначала самцов-лидеров, потом детей, потом ели сами. Если что-то оставалось — недомеркам. Доведенная до совершенства структура стаи млекопитающих. — Он резко подался вперед. — Видите? Женщины охотились. Не для того, чтобы показать себя, а чтобы выжить. Не для того, чтобы продемонстрировать свою отвагу, а чтобы накормить своих детей. И Фэа отвечало их желанию, как и всем местным видам. А какие два искусства важнее всего на охоте? Выслеживание и маскировка. Способность найти добычу и возможность подобраться к ней незамеченными. — Он покосился на ракханку и встретил ее взгляд. В его тоне появился вызов. — Если женщины ракхов могли Творить с помощью Фэа, не значит ли это, что они были мастерами в обоих искусствах? Именно в тех, что теперь нужны нам больше всего.
Голос красти был тих, но звенел от напряжения:
— Ракхи не Творят.
— Не так, как мы. Без ключей, рисунков, знаков и заклинаний и прочего подспорья воображения. Им не нужно все это, как не нужно людям-посвященным. — Он помолчал, наблюдая за ней. — Но это ведь не совсем бессознательно делается, правда? На каком-то этапе твой народ научился применять Фэа, управлять этой силой. Более совершенный интеллект потребовал более совершенного контроля. Может быть, в обыденной жизни вам хватает древних способов… Но я помню, что видел в Морготе. Это было сделано преднамеренно, обдуманно и чертовски мощно. Истинное Творение, в любом смысле этого слова. — Она не ответила, и он настойчиво повторил: — Ты отрицаешь это?
— Нет, — тихо произнесла она. — Если ты так это называешь… нет.
— Хессет, — вступила Сиани. — Если ты сможешь сделать Затемнение…
Глаза ракханки сузились.
— Так говорят колдуны. Я не…
— Да назови как хочешь! — прервал ее Дэмьен. — Мы подберем слово из языка ракхене, если тебе так нравится. Или переделаем его. Черт побери, разве ты не видишь «, сколько от этого зависит?
« Спокойнее, Дэмьен. Сбавь тон. Не отталкивай ее «. Он заставил себя медленно, глубоко вздохнуть.
— Тарранта нет, — сказал он тихо. — Нет Сензи. Даже если я смогу Творить сам, мои возможности в этом случае ограничены; подкрадываться к врагу — деяние, мало подходящее для Церкви. Как бы ни прикрыл нас Таррант, это прикрытие с его смертью стало слабее — если враг не Рассеял его полностью.
— Ты сможешь помочь нам? — прямо спросила Сиани — Если захочешь? Смогла бы ты укрыть нас от его взгляда?
Та оглядела обоих по очереди. Пересматривала свою врожденную ненависть к их роду, проверяла, как далеко та может зайти. Потом объявила, тщательно подбирая слова:
— Если бы вы были моей родней. Моей кровной родней. Тогда я смогла бы прикрыть вас.
— Никак иначе?
Она покачала головой:
— Нет.
— А точно бы смогла? — засомневался Дэмьен.
Красти жестко посмотрела на него. В него: сквозь оболочку, минуя наслоения сознания, в самое сердце его души. В ту часть его существа, что была животным, примитивным, чистым. Что-то незнакомое, теплое, любопытное лизнуло язычком его мозг. Приливная Сила?
— Смогла бы, — призналась она наконец. — Если тебя это утешит. Но вы не моя кровная родня. Вы даже не ракхи. Сила, что отвечает мне, даже не знает о вашем существовании.
— Заставь ее, — предложил Дэмьен.
Она мотнула головой:
— Нельзя.
— Почему?
— Приливная Сила не будет…
— …не захочет? Не городи чепухи. — Он нагнулся, опираясь руками о колени. — Послушай. Я знаю, чем были ракхи, когда люди впервые появились здесь. Я понимаю, что эти животные корни еще часть тебя. Должны быть частью тебя. Но ты также разумное самосознающее существо. Ты можешь укротить свои инстинкты.
— Как делают люди?
— Да. Как делают люди. Как еще, ты думаешь, мы попали сюда, за десять тысяч световых лет от нашей родной планеты? Из всех животных Земли мы одни научились укрощать наши инстинкты. О, это было нелегко и не всегда получалось. Я даже не смогу объяснить тебе, каким диким смешением несовместимого стал в результате наш человеческий мозг. Но если есть хоть одно определение человеческой сущности, это — победа интеллекта над животным наследием. А вы унаследовали наш интеллект! Ваш народ может стать для этой планеты тем, чем мы были для нашей. Все, что вам нужно сделать, — это научиться преодолевать первобытную ограниченность…
— И посмотрите, куда это завело вас! — презрительно бросила она. — Разве это достойная для нас цель? Иметь разделенные души, когда каждая часть тянет в свою сторону? Как у вас? Вампиры не преследуют нас в ночи; призраки не тревожат наш сон. Это создания человеческого разума, эхо тех частей вас, которые вы похоронили. Отвергли.» Животный инстинкт «, который визжит и рвется на свободу, замкнутый в беспросветной бездне вашей бессознательной памяти. — Она покачала головой; в ее глазах стояла жалость. — Мы живем в мире с этой землей и с собой. Вы — нет. Вот наше определение человеческой сущности.
Она встала. Движение было нечеловечески плавным, гибким, кошачьим.
— Я сделаю что смогу — в моих понятиях. На языке ракхов. И если сила откликнется мне… Тогда, заверяю вас, ни один колдун-человек не пробьет эту защиту.
— А если не откликнется? — тихо спросил Дэмьен.
Она взглянула на север, туда, где должен был быть далекий энергетический узел. Проверяла потоки? Или пыталась представить себе Дом Гроз и его хозяина-человека?
— Тогда твое человеческое Творение должно быть очень хорошим. Чертовски хорошим. Или мы попадем прямиком ему в руки.

37

Энергия. Горячая энергия, восходящая от самых корней земли. Сладкая энергия, профильтрованная сквозь ужас души посвященного. Свежайшая энергия, что вибрировала от боли, и страха, и бесценной агонии абсолютной безнадежности. Вкушать ее было экстазом. Почти невыносимым.
— Вы довольны? — спросил демон.
— О да. — Шепот восхищения, порожденный дуновением боли. Такой изысканной боли. — Это будет долго, Калеста? Ты можешь сделать, чтобы это было долго?
Фасетчатые глаза медленно мигнули; в тусклом свете лампы они были как кровь.
— В тысячу раз дольше, чем обычно. — Его голос прозвучал скрежетом металла по стеклу, медленным скрипом заржавленного ножа по окну. — Его страх и боль совершенно уравновешены. Земля сама поставляет горючее. Это может продолжаться… бесконечно.
— И он будет цепляться за жизнь.
— Он ужасно боится смерти.
— А-ах! — Глубокий вздох, постепенный, медленный, смакующий. — Как чудесно! Ты знаешь, как угодить, Калеста.
— Это и мое удовольствие, — просипел демон.
— Да. Верю. — Низкий смешок, полуюмор, полупохоть, сорвался с хозяйских губ. Дымящаяся энергия выплеснулась на гладкие каменные стены, окрасив их кроваво-красной Фэа. Цвет боли. Цвет наслаждения.
— Смотри же, приготовь что-нибудь такое же приятное, когда она здесь появится.

38

Шел снег. Это не стало неожиданностью — Хессет почуяла его приближение, и даже Дэмьен заметил утром, что небо нехорошо потемнело, но их это не утешило. Им не хватало сейчас только ранней зимы. То и дело отряхивая куртку, Дэмьен проклинал себя, что не предусмотрел такой погоды. Теперь ему приходилось постоянно счищать с себя снег. Погоду предсказывать трудно, однако так или иначе предвестия можно было заметить за несколько дней, и Дэмьен мог бы помочь делу, если б только Увидел приближение непогоды. Чуть изменить направление ветра, может быть, самую малость, одно дуновение… Существует много способов, которыми можно повлиять на погоду, но их нужно применять загодя. А Дэмьен был слишком занят другими делами и совсем позабыл, что крепкий зимний ветер может разрушить любые их планы.
Снег уже доходил до лодыжек, ветер наметал сугробы, в которые ноги коней погружались до колен; снег сыпался за воротник, за отвороты сапог, ледяные струйки просачивались под одежду. Но они старательно и упорно продвигались вперед. Они не могли позволить себе замедлить темп похода, во всяком случае — теперь. Время от времени снег сменялся градом, град падал вперемешку с ледяным дождем, и тогда они были вынуждены останавливаться. Разбитые, обессиленные путники искали какое ни на есть укрытие и пережидали, пока утихнет ливень. И тут же отправлялись в путь, злясь на потерянное время.
В короткие минуты вынужденных передышек Дэмьен пытался угадать, не враг ли наслал на них такую мерзость. Такая погода была универсальным оружием, поражающим и тело, и дух. И в любом случае Дэмьен мало что мог сделать. Нет, он пытался. Но Творение над погодой всегда удавалось ему плохо, а уж отменить шторм, когда тот уже начался, — такая задача была бы кошмаром и для посвященного. Лучшее, что он мог, — тщательно Просмотреть погоду на их пути, и в результате он сообщил остальным, что самое страшное их миновало; на равнинах восточнее гор им бы пришлось куда хуже. Но студеные, пасмурные дни сменялись морозными ночами, и облегчения не наступало.
« Таррант смог бы отвести от нас беду, — размышлял Дэмьен. — Таррант предвидел бы ее приход, он знал бы, что делать «. Священник ожесточенно пытался изгнать подобные мысли, но они упорно возвращались. Его раздражало, что даже это признание силы Тарранта не вызывало в нем ни следа добрых чувств к Охотнику. Чем бы он ни был вначале, душа его столько веков пребывала под властью развращенной жестокости, что теперь это был скорее демон, нежели человек, и уж никак не вызывал он восхищения. Особенно у Дэмьена и его собратьев по призванию.
« Но он тоже мой собрат по призванию. Основатель моей веры. Как примирить эти две сущности?»
Они ехали, погрузившись в унылое молчание, нарушаемое лишь хрустом снега и льда под копытами животных. Ксанди вели себя беспокойно, что тревожило Дэмьена. Вероятно, это тревожило и Хессет, потому что, когда они наконец встали лагерем, она привязала животных, как будто это были лошади, и теперь они не ушли бы далеко. После обеда красти объяснила, что снегопады в Ниспосланных горах могут пробудить в животных миграционные инстинкты, так что те сбежали бы вниз, на равнины. Должно быть, это отвечало их врожденным потребностям. Всю ночь Дэмьен слышал, как ксанди возились и пофыркивали, пытаясь освободиться от крепких кожаных ремней. Когда подошла его очередь спать, он попытался спрятаться от шума и холода, плотно закутавшись в одеяла, но это мало ему удалось. Наконец он как-то отключился, и смутная полудрема принесла облегчение телу, но никак не нервам.
Утром они продолжили путь, проваливаясь в снег по самое колено. Облака разошлись как раз настолько, чтобы проглянуло взошедшее солнце, затем плотно сомкнулись, и путников вновь поглотили бесконечные сумерки, ледяной дождь и мокрый снег. Раз скакун Дэмьена поскользнулся и чуть не упал на самом краю отвесного ущелья, но ухитрился удержаться на ногах и отскочил от опасного места.
« Я как будто приношу несчастья. Как тот неразумный, что пытается Творить с земной Фэа, не имея о ней никакого понятия, — и получает в точности противоположное тому, что хотел. Только поймешь, какая беда случилась, только попытаешься ее исправить — и тут же новое бедствие…»
Может быть, это результат Проклятия? Можно ли взять сознание, которое естественно воздействует на потоки, и исказить его так, чтобы воздействие стало отрицательным? Поразмышляв несколько часов, проглотив наскоро собранный холодный обед под нависшей скалой, послужившей им временным укрытием, он пришел к заключению, что такое невозможно. Требовалось просчитать столько вариантов, и так мало еще было известно о взаимоотношениях Фэа и человеческого мозга! Если ты попытаешься вмешаться Творением в работу такой системы, отдача неминуемо ударит по тебе. Только природа может изменять и исправлять биологические законы такого уровня.
Но тут он вспомнил деревья в Лесу — целостную экосистему, перестроенную под потребности ее хозяина-человека, — и вздрогнул, подумав, какого рода Творением мог воспользоваться этот человек. И что за жертву он должен был принести, чтоб получить такую власть.
« Тот, кто смог Сотворить Лес, может сделать и это. Может сделать все, что угодно… Только не может спасти себя самого «, — угрюмо подумал Дэмьен. Пришпорил лошадь и постарался забыть о том, сколько удовольствия такая погода — мрак и холод — доставила бы Охотнику.
« Он умер. И ты хотел, чтобы он умер. Так забудь о нем «. Но призрак не стирался в памяти. Было ли это потому, что между ними существовал канал? Или просто так действовала сила личности? Трудно сказать. Но иногда, взглянув на Сиани, он улавливал тот же призрак — мелькнувший образ — на дне ее зрачков. Что произошло между этими двумя, пока Охотник был с ними? Дэмьен томился, желая узнать и не решаясь спросить. Бывает опасно задавать вопросы, когда не знаешь, что делать с ответами.
Снег падал весь день. Они все ехали. И где-то шли на север ракхи, неизвестно сколько, и снег слепил их, и не ведали они, куда идут. Пятеро. А может быть, трое. Под чужими личинами, к чужой цели прокладывали они путь сквозь бушующий шторм. К своей смерти.
Вдруг Дэмьен подумал, что колдовство могло рассеяться, когда умер тот, кто Сотворил его. Мысль привела его в ужас. Что, если подделка так и не вышла из исходной точки? Что, если теперь, когда Таррант мертв, отряд ничем не прикрыт?
« Тогда нас должно защитить искусство Хессет «. Взглянув на ракханку, он попытался оценить ее могущество. Да и захочет ли она использовать свое искусство ради них, если все другие способы защиты будут исчерпаны.
« Огонь. Ослепляющий, как солнце, раскаленный добела, расплавленный, наполняющий воздух палящим жаром. Лицо Сензи — воск, оно тает, испаряется, стекает на траву, как Огонь из фляжки, впитывается в почву. Плоть растекается, как вода, кровь и кости растворяются в текучем пламени, все существо вспыхивает, рассыпается… перевоплощается. И волосы становятся золотистым сиянием Сердца, тонкие пряди свиваются в обжигающие клубки. И глаза становятся расплавленным серебром, и горячий металл, струясь, вливается в раны. И рот застывает в подобии вопля — и вопль несется, и его отзвуки сливаются с ревом пламени, и взвиваются к пылающим небесам, и низвергаются к вратам ада, и — дальше…
Лицо Охотника.
Глаза Охотника.
Крик Охотника «.
Он проснулся. Внезапно. Его разбудил не сон. Он был слишком измучен, слишком нуждался в отдыхе, чтоб просыпаться от простого кошмара. Да к тому же он не впервые видел его. Может, не в такой форме, не с такой пугающей ясностью… но с того времени, как исчез Таррант, огонь преследовал Дэмьена наяву и во сне. Ему виделся Таррант в огне. Сиани тоже его видела. Священник пытался убедить ее, что такие сны вполне естественны, что они навеяны перенесенными испытаниями. Ее дремлющий мозг смешивает подробности смерти Сензи и смерти Тарранта, сплавляя две утраты в единый неразрывный кошмар. Это может пугать, но не более, уверял он. Это не имеет смысла. Это не может иметь смысла.
Не может?
Он потихоньку высвободился из-под одеял. Больше всего он ненавидел такую погоду за то, что она делала его уязвимым. Тугой кокон одеял, спеленавший его и защищавший от холода, стал бы ловушкой, если бы вдруг возникла опасность. К тому же он спал полностью одетым, а между тем прекрасно понимал, что если действительно хочет согреться, то надо заворачиваться в эти одеяла, раздевшись догола. Тепло его тела согреет одеяла и воздух внутри, а одежда этому мешает. Но надо было выбирать. Он уже однажды отбивался в мороз от стаи упырей, имея на себе одни носки, и не желал повторять подобный опыт.
Он быстро оглядел стоянку: Сиани сжалась в комок и вздрагивает во сне, Хессет прилегла у костра с арбалетом в руке, животные в полудреме переступают с ноги на ногу. Все в порядке; по крайней мере, он не заметил ничего нового. Слава Богу, снег наконец перестал.
Он перебрался поближе к Хессет и примостился рядом. Но если для ракханки поза была естественной, то его окостеневшие конечности вскоре заныли от боли, и через минуту он просто сел.
— Как тут? — тихонько спросил он.
Она кивком указала на привязанных животных:
— Лошади беспокоятся.
— А ксанди?
Она покачала головой:
— Тревожатся все сильней. Ясное дело, это чем-то вызвано… но черт меня подери, если я понимаю — чем.
— Чуют хищника? Если кто-то преследует нас…
— Я бы учуяла, — оборвала его Хессет.
Дэмьен запнулся.
— Да, разумеется. Я говорю… как человек. — Он попытался улыбнуться. — Извини.
Красти пожала плечами. Он всмотрелся в ночь, размышляя, какие еще опасности таит эта тьма. Он думал об этом каждую ночь с тех пор, как умер Таррант. И каждый день. И утром, и вечером он задействовал Видение, проверяя потоки. Увидеть их было даже труднее, чем раньше, — мерцающие тускло-голубоватые жилки едва просвечивали сквозь толстое снеговое покрывало. Но через несколько минут ему удалось сфокусировать Зрение и различить узор. То же самое он делал и вчера, и позавчера… да он и потерял счет дням. И все то же: земное Фэа слабее, чем должно быть. Слабее, чем вообще бывает в горах.
« Как будто здесь нет сейсмической активности. Вообще нет «. Но этого же не может быть. Даже на Земле горы не могли быть настолько спокойными. По крайней мере, так утверждала логика. Разумеется, колонисты были хорошо знакомы с природой сейсмических сдвигов, чтобы определить уровень активности там, куда прибывали, а значит, понимали их опасность, то есть сталкивались с ними раньше.
Слабые потоки. Необъяснимо стабильные горы. Прибежище демонов. И человек-посвященный, что поселился аккурат в точке соединения трех материковых плит, не обращая внимания на связанный с этим риск. Как увязать все это вместе? Дэмьену казалось, что если бы он уяснил, как связаны все эти элементы, то нашел бы ответ, в котором они отчаянно нуждались. Но чем больше он изучал загадку, тем больше ему казалось, что упущен какой-то жизненно важный элемент. Один-единственный факт, который поставил бы все на свои места.
« Если б мы знали, как они поймали Тарранта, мы бы лучше их поняли. Мы бы поняли то, что нам нужно…»
Он с усилием заставил мысли свернуть с проторенного пути и сосредоточил внимание на своей спутнице. Как настороженное животное, она вглядывалась в заросли вокруг стоянки, не выдавая себя ни единым движением.
— Как твое Творение? — поинтересовался Дэмьен.
Она пожала плечами.
— Как сказали бы люди, я Позвала. Прошлой ночью, когда взошли луны и энергия прилива была сильна. Если Потерянные не очень далеко, они услышат и придут к нам — или мы к ним. Так или иначе, мы встретимся. — Она чуть заметно качнула головой, а глаза все так же обшаривали белую землю вокруг стоянки. — Ясное дело, я не могу сказать — как. Или когда.
— Или — если?
Она вновь передернула плечами.
— Это так Зен позвал тебя к нам?
— Очень похоже. Тогда я просто прочитала его послание и решила ответить. Но результат примерно тот же. Если попытка окажется успешной, мой призыв привлечет тех Потерянных, чей путь может пересечься с нашим — если такое возможно, — и тогда потоки переместятся так, чтобы увеличить шанс нашей встречи. Если Потерянная чувствует потоки, она поймет, в чем дело. Я бы поняла. Если же нет… — Красти развела руками.
— Ты сказала —» она «.
Уголок ее рта дрогнул в подобии улыбки.
— Это же ракхи, — объяснила она. — Если кто-то из них и может Творить, это наверняка женщина. Нашим мужчинам обычно не хватает… времени на подобные занятия.
— А интереса?
— Их интересы очень ограничены. — Хессет оглядела его с ног до головы, явно оценивая признаки его мужской стати. — Но то, что от них требуется, они делают.
— Приятно хоть для чего-то годиться, — сухо хмыкнул он.
— Я имела в виду мужчин-ракхов, — поправилась она. — Кто знает, на что годятся люди?
Она поднялась, одним неуловимым движением изменив неудобную позу. И перебросила священнику арбалет.
— Твоя очередь дежурить. А я постараюсь поспать.
Тут она бросила взгляд туда, где были привязаны животные, и ее тело внезапно напряглось. Зрачки сужены, внимание нацелено… на что? Что за особые знаки, неощутимые для человека, почуяла ее ракханская натура?
— Смотри за ксанди, — тихо приказала она. — Если что-то случится… а похоже, должно что-то случиться. Смотри внимательно.
— Да что такое?
— Не знаю, — шепнула красти. — Но мне это не нравится. — Она покачала головой. — Все это мне очень не нравится.
Все тот же кошмар. Таррант, бушующее пламя, все вместе. Боль, слепящая, жгучая, что впивается в мозг раскаленными остриями. И страх — настолько сильный, настолько подавляющий, что их тела сотрясаются еще долго после того, как они проснутся, их души дрожат от нездешнего ужаса.
Кошмар. Один и тот же. И вновь и он, и Сиани закрывают глаза, и вновь пытаются расслабиться. Один и тот же сон снится обоим. Но только им. Он не тревожит их проводницу-ракханку, он не тревожит животных. Как будто только люди могут видеть такие сны… а может, только те, кто связан кровью с Охотником.
И Сиани Первая подняла тревогу. А может, воскресила надежду?
— Я думаю, он не умер, — прошептала она.
И вот они снова едут. Бесконечные мили заснеженной земли. И вопросы, которые нужно задать, даже если ответы причинят боль.
— Что произошло между вами? — спросил наконец священник. Он говорил мягко, но сам же слышал, каким напряжением звенит его голос. Может ли он взять легкий тон, когда дух его в смятении?
Ледяная корка трещала под копытами лошадей, под когтями ксанди. Получался какой-то сложный ритм, даже приятный на слух.
— Ты вправду хочешь знать?
— Думаю — да.
Белая земля, заснеженные деревья. Ломкие, звонкие щелчки обледеневших ветвей. Иногда с громким треском ломался сучок и падал на тропу перед ними, взрывая снег. Буря прокатилась и исчезла восточнее гор, но еще долго будут помниться причиненные ею разрушения.
— Он взял меня в ученики, — тихо поведала она.
Дэмьен почувствовал, как тугой ледяной комок скрутился внутри, и едва сумел разжать смертельную хватку, сдавившую его сердце.» Ей отчаянно необходимо чародейство, любое. Что ж, может быть, оно того стоит…»
— Что-нибудь еще? — сдавленно выговорил он.
И она мягко ответила:
— Неужели этого мало?
В целом мире не могло существовать более тесной связи. Истинное ученичество накладывает отпечаток на всю оставшуюся жизнь, даже если период обучения давно кончился. Даже если к ней вернется память, все ее Творения будут помечены Охотником. Подпорчены им.
« Женщина, которую я любил, никогда не вернется. Даже если восстановится память, она будет… другой. Более темной. Порча коснется всего…»
Но больнее всего ранило даже не то, что случилось. Он понимал, что она не тревожится, что те черты Охотника, которые делают его столь отвратительным для Дэмьена, у нее вызывают лишь повышенное любопытство. Никогда прежде разрыв между ними не казался таким огромным, таким непреодолимым. Никогда прежде он так ясно не понимал его природу.
— А ты? — осведомилась она. — Что происходило между вами?
Дэмьен закрыл глаза.
— Он пил мою кровь.
« И сейчас пьет «.
Его разбудил предостерегающий крик Хессет. Он вскочил с быстротой, отработанной неделями жизни в обнимку с опасностью, одетый, вооруженный, одним движением наполовину сбросил одеяла и сейчас освобождался от оставшихся. Домина освещала стоянку, значит, было близко к полуночи; свет округлившегося диска самого большого спутника Эрны позволял легко определить причину беспокойства…
Ксанди. Они словно взбесились, они бросались на все и всех. Светлые гривы разметались, по острым рогам текла кровь. Дэмьен успел увидеть, как упала одна из лошадей, а другая билась в путах, пытаясь отодвинуться, насколько возможно, от бешеных тварей. Упавшая лошадь перестала дергаться, густая кровь текла из разорванного брюха; а ближайший ксанди все колол и колол ее рогами, как будто его бесило, что она перестала сопротивляться.
Хессет уже поднималась рядом с животными, пытаясь их успокоить.
— Назад! — крикнул Дэмьен. Яростное храпение и визг не дали ему услышать самого себя. — Назад!
Она бешено покосилась на него, но все-таки уступила дорогу, а сама натянула арбалет. Пока Дэмьен подбирался к животным, ракханка быстро осмотрела окрестные заросли. Это было необходимо: животные оглушительно визжали, и если кто-то в этой части гор еще не знал о появлении отряда, теперь-то узнал наверняка.
Дэмьен выискивал признаки, по которым смог бы определить причину беспорядка. Лошади были испуганы, но не больше, чем то вызывали обстоятельства; они пытались освободиться от пут, лишь чтобы уцелеть. И похоже, что один из ксанди — самый шумный — больше беспокоился о своей безопасности, чем стремился вырваться на свободу. Значит, причиной был другой ксанди, и если всадников осталось только трое…
Он взмахнул мечом и быстро опустил его. Сияющие рога мелькнули в каком-то дюйме от его груди, как раз когда стальное лезвие рассекло ремень привязи. Дэмьен отпрыгнул в сторону. Ксанди яростно рванулся за ним, но тут осознал, что свободен. Он развернулся на месте, чуть не опрокинувшись, и побежал прочь от лагеря, как будто свобода свела его с ума.
Хессет посмотрела на оставшихся животных, потом на Дэмьена:
— Дальше что?
Священник тоже оглядел оставшихся скакунов. Они еще были раздражены, но как будто успокаивались. Он тряхнул головой.
— Нас не разделили. Нас не лишили никакого имущества. Все говорит о том, что это была попытка разъединить или ограбить нас. Так. Света довольно; дорога хорошо видна. Собираемся и отправляемся.
— Может быть, это ловушка, — предположила Сиани. Ее голос чуть заметно дрожал.
— Может быть, — согласился он. — И поэтому мы должны быть чертовски осторожны. — Он кивнул туда, куда минуту назад убежал ксанди. — Но если мы не выясним, что, черт возьми, произошло — и почему, — это может повториться. И мы останемся без коней.
Они быстро разобрали лагерь. В несколько минут все снаряжение было упаковано и навьючено на трех оставшихся животных. Тщательно затянуть ремни и закрепить седла стоило трудов — лошади еще нервничали. Дэмьену пришлось пожертвовать драгоценной минутой и провести Успокоение, только тогда лошади дали себя оседлать.
Потом он опустился на колени около упавшей лошади. В боку ее зияла огромная рваная дыра; лошадь трудно дышала, и на губах ее пузырилась кровавая пена. Дэмьен убрал меч, отцепил с пояса нож и быстро полоснул по шее бедолаги. Быстро и глубоко. Ни звука, ни движения — только кровь хлынула широким потоком, окрашивая кармином белый снег. Животное умерло.
Ухватив вожжи Таррантовой лошади — единственной, оставшейся в отряде, — и вскочив в седло, он поймал взгляд Сиани.
— Сонная артерия, — пояснил он. — Смерть почти мгновенная.
Дэмьен встал во главе отряда. Сиани он указал место позади него.
— Держись посередке. Все время. Если ты дашь себя схватить…
« Тогда все потеряет смысл «, — мысленно закончил он. Она хмуро кивнула в знак того, что поняла, и встала за Дэмьеном. Следом за ней — Хессет, и они отправились…
В лес. Обледеневшие ветви ломались, крошечные лавины скатывались на землю впереди и позади отряда. Дэмьен держал арбалет наготове, прижимая локтем приклад, палец на крючке. Другой рукой он вцепился в вожжи. Не в первый раз ему вспомнилась собственная лошадь — ею-то он мог управлять одними коленями, а руки были свободны для боя. Но она погибла, давным-давно — и что вспоминать? Теперь у него было другое животное, спасибо, хоть прирученное. А впрочем, Таррант не взял бы плохую лошадь.
Держаться следа не составляло труда, но идти по нему было трудно — беглый ксанди взрывал снег, описывая круги меж деревьев и скал, будто сам не знал, куда ему нужно. А может, и в самом деле не знал. Может, чье-то Творение подхлестывало его под зад, и он мчался слепо, не имея ни малейшего понятия о цели пути. По крайней мере, хоть это обнадеживало. Если бы ксанди должен был завести их в ловушку, он скорее всего избрал бы прямую дорогу, а они следовали бы за ним в нужном направлении, с нужной скоростью, в нужном состоянии духа.
Дэмьен поднял арбалет и обвел прицелом верхушки деревьев, ловя какое-нибудь движение. Но в отличие от деревьев Запретного Леса здешние с приходом зимы сбросили листву; луна ярко освещала безжизненные кроны. Здесь неоткуда было грозить, негде спрятаться.
Вскоре они догнали беглеца. На открытом пространстве, ярко освещенном луной. Лошадь Дэмьена провалилась сквозь корку наста, и фонтан ледяной воды захлестнул его икры. Родник, занесенный метелью. Дэмьен махнул рукой остальным, чтобы остереглись. Ксанди стоял перед ним, яростно фыркая, а глаза его, налившиеся кровью, бессмысленные, таращились в никуда. Казалось, он сопротивляется, но Дэмьен не мог понять чему. Как будто невидимая привязь оттаскивала его назад, а животный инстинкт понуждал спасаться бегством; тело напряглось, сопротивляясь неощутимой власти, которая медленно, но неумолимо пересиливала его. На его губах запеклись пузырьки розоватой пены; животное копнуло землю, и Дэмьен увидел, что кровь струится и по его ногам. Священник с тревогой оглянулся на остальных ксанди, но безумие как будто их не коснулось, поразив лишь одного. Как будто властный зов был направлен очень точно и слышен только одному, оставив остальных в покое. Дэмьен поежился.
Вдруг ксанди отпрыгнул назад, и почва подалась под его ногами. Сперва точно под ним, потом трещина расширилась — земля потеряла опору и посыпалась в образовавшийся провал. Животное взвизгнуло и попыталось выбраться, но ему не на что было ступить, земля разверзлась, ксанди опрокинулся, в воздухе мелькнули ноги и пропали в темной дыре.
Вопль разорвал ночь. Одинокий, ужасный вопль. Боль, страх, бессилие — все смешалось в нем, в крике души, агонизирующей в невыносимом ужасе. По коже Дэмьена пробежал мороз, он рванул вожжи, удерживая лошадь. Женщины позади пытались справиться со своими животными; Дэмьен мельком оглянулся. Хессет лихорадочно обшаривала взглядом поляну, держа руку на спуске арбалета. Лицо Сиани было белым, но она тоже сжимала меч; страх не заставил ее потерять голову. Хорошо.
И вдруг настала тишина. Абсолютная тишина, не нарушаемая ничем, кроме прерывистого дыхания троих животных.
Дэмьен быстро спешился. Сапоги его глубоко ушли в сугроб; лошадь беспокойно фыркнула. Сиани встретилась с ним глазами; похоже, она что-то хотела сказать, но только молча перехватила его вожжи.
Он медленно, осматриваясь, продвигался вперед, пробуя дорогу, как тростью, длинным мечом. Впереди лежал глубокий снег, и неизвестно, была ли под ним земля, так что Дэмьен ступал вперед, только определив, надежна ли опора. Он не мог позволить себе потерять равновесие.
Теперь он слышал какие-то звуки оттуда, куда свалился ксанди. Тихое шуршание, как будто одежду волокут по снегу. Или тело? От этой мысли по спине его побежали мурашки. Дюйм за дюймом он прокладывал путь туда, где зияла дыра в земле.
И вышел к огромной яме, заляпанной кровью. Со дна торчали деревянные колы, добрых шести футов длины и где-то на расстоянии двух футов друг от друга. Толщиной с руку мужчины и заостренные, как шилья. Острия торчали, как солдаты в строю, ожидая, пока кто-нибудь не провалится сквозь землю и не нанижется на них. Результат был очевиден.
Вот он, их ксанди, в центре ямы. Бесформенная куча мяса и костей, которая когда-то была ксанди. Распластанная на кольях окровавленная туша, пародия на живое существо. Переливчатые рога, покрытые кровью, торчали безобразно и бессмысленно, и трудно было представить, что их обладатель всего несколько минут назад резво мчался по земле.
« Охотничий призыв, вот что это было. Зверь захотел есть, и его голод задействовал Фэа. — Дэмьен повнимательней оглядел ловушку и поправился: — Не зверь «.
— Дэмьен? — окликнула его Сиани.
— Посмотрите-ка. Только осторожней.
Что-то шевельнулось в глубине ямы между торчащими кольями. Какая-то смутно различимая тень то скрывалась во тьме, то вновь показывалась; а вот и еще одна. Явно млекопитающие, хотя кожа их чем-то напомнила Дэмьену слизняков. Один из них посмотрел наверх. Отдельные детали можно было разглядеть: голый, как у крысы, хвост. Огромные бледные глаза, покрытые толстым слоем слизи. Руки по форме напоминали человеческие, но пальцы, чуть ли не вдвое длиннее нормальных, переплетались и скручивались, как раздраженные змеи, пока их обладатель глазел на Дэмьена.
Нет, это не кожа. Короткий, плотно прилегающий мех. Плоские уши прижаты к черепу, но на концах видны маленькие кисточки. И в глазах… отблеск янтаря?
Он оглянулся. Сиани и Хессет стояли рядом, животные привязаны к деревьям в отдалении.
— Кто это? — выдохнула Сиани. Она как раз подошла к краю ямы. Но смотрела она на красти. Та подобралась к обрыву, присмотрелась и вдруг отшатнулась с шипением, выпустив когти, как будто готовясь к битве. Уши ее прижались к черепу, довершая родство. Или сходство.
— Это ракхи, — сказал Дэмьен. — Потерянные.
Их было пятеро. Вид их мертвенно-бледных глаз и скрученных конечностей чуть не заставил желудок Дэмьена вывернуться наизнанку, но он подавил отвращение. Глаза-студни, пальцы-щупальца… Он взглянул на Хессет и увидел, что та дрожит от ненависти. Реакция на чужое, без сомнения, ответ инстинкта на присутствие своих-не-своих.
— Хессет. — Он прошипел это очень тихо, так что получилось совсем по-ракхански. Подождал, пока она не обернется к нему, потом заговорил снова: — Тебе нельзя сейчас подчиняться инстинкту. Не имеешь права. Это хорошо при спорах за территорию, но там, куда мы идем, это не поможет. — Глаза ее полыхали дикой злобой. — Хессет. Ты слышишь?
Чуть погодя она сухо кивнула. Казалось, судорога прошла по телу красти, как будто ее внезапно поразило болью. Верхняя губа задралась, обнажив клыки; раздалось предостерегающее шипение. Но уши слегка приподнялись; огонь в глазах приугас. Когти наполовину втянулись.
— Человеческие фокусы, — прорычала она. Дэмьен хмуро кивнул:
— Именно так это и называется.
Там, внизу, четверо бесформенными пятнами припали к земле, выжидая чего-то. Пятый подобрался к туше ксанди и стал обдирать ее, отрывая небольшие куски при помощи грубого обсидианового ножа. Но и это существо держалось настороже, бросая быстрые взгляды на путников, стоявших над ней, убеждаясь, что они по-прежнему наверху.
Она. Четверо из пятерых были самками. Пятый — самец, но телосложением он напоминал своих товарок. Недомерок, понял Дэмьен, он занимается женской работой — добывает пищу. Дэмьен понадеялся, что самца устраивает его роль, иначе им бы пришлось состязаться с ним в мужественности.
— Поговори с ними, — попросил он Хессет. — Посмотрим, поймут ли они тебя.
На мгновение она, казалось, утратила дар речи. Потом быстро издала несколько отрывистых звуков. Ей явно было трудно заставить себя говорить вообще, тем более — мирным тоном. Недомерок посмотрел на нее, выражения его чужого лица было не разобрать. Потом он отступил к своим товарищам, гибкие пальцы плотно обхватили рукоять ножа.
— Поздоровайся с ними, — предложил Дэмьен.
Красти окинула его яростным взором, но все же повернулась к Потерянным. И пролаяла еще что-то, что прозвучало не то как приказ, не то как оскорбление.
На этот раз они отреагировали. Самец оглянулся на спутниц, затем протянул одной из них свой нож. И нырнул во тьму, что скрывала заднюю сторону ямы.
— Плохо, — пробормотал Дэмьен. — Пошел за подкреплением?
— Почему плохо? — спросила Сиани. — Мы вооружены, а им понадобится время, чтоб выбраться из ямы…
— Не будут они выбираться. Сама видишь, что они сделали с ксанди. — Он поморщился. — Их враги сами приходят к ним.
Сиани повернулась к Хессет:
— Ты что им сказала?
— Что надо, — сердито буркнула та. — На словах, поскольку они утратили все остальные языки.
Дэмьен оглядел сверху настороженную четверку и вдруг понял, какая преграда будет мешать их общению. Искаженная физиология изменила язык тела, ясно, что они больше не понимают знаков… остались только слова, а слова всегда имели вторичное значение в общении ракхов. Неудивительно, что Хессет в ярости.
« А еще и ее инстинкты. Дай Бог ей силы преодолеть их… И желание тоже «.
Они ждали. В тишине нервно переминались и фыркали животные позади. Дэмьен осторожно переменил позу — снег под ногами растаял, и вода затекла в ботинки. Больше никто не шевелился.
Вдруг в глубине ямы ожили тени, из тьмы вынырнуло несколько фигур. Недомерок. Двое таких же, как он. И кто-то вдвое больше ростом, самец, явно не первой молодости. Мех его торчал клочками, кожа, изборожденная морщинами, свободно болталась вокруг конечностей, как будто он напялил одежду не по размеру. К тому же кожа его была проткнута во многих местах, да, собственно, по всей поверхности тела. Колючки, заостренные щепки, резные костяные иглы, блестящие каменные осколки торчали из складок кожи жуткими украшениями. Палочка, выточенная из раковины, явно очень ценной, торчала из щеки, на ее более толстый конец были нанизаны бусы. Тонкие иголки из резного янтаря прошивали насквозь кожу пениса. У Дэмьена при виде такого волосы встали дыбом.
Утыканный самец обратился к ним — он обладал несомненным авторитетом, это было ясно без перевода. Авторитет окружал его, как аура, струился, как кровь из его бесчисленных ран.
Не советуясь с людьми, Хессет ответила. Ей некогда было переводить — вопрос следовал за вопросом, жуткая фигура быстро выкрикивала что-то с вызовом в голосе, и ракханка не могла медлить с ответами. Но Дэмьен, не понимая ни слова и еще меньше разбираясь в жестах, все же улавливал смысл разговора.
« Кто вы? — кричал утыканный ракх. — Откуда вы? Что вам здесь надо?»
Дэмьен не знал, что отвечала Хессет, и никак не мог прервать разговор, чтобы посоветоваться.
« Потерпи, — уговаривал он себя. — Она гораздо лучше тебя сумеет войти к ним в доверие. Она гораздо лучше тебя знает свой народ «. Он разглядывал утыканного иглами ракха, пока тот говорил, и невольно вздрагивал, представив себе, что тот чувствует. Какое положение он занимает в социальной иерархии и почему он… так выглядит? Ничего подобного Дэмьен не видел у равнинных ракхов. Он позавидовал своим предкам, на чьей родной планете было столько разнообразных культур; как облегчила бы понимание привычка к разговору с теми, кто отличен от тебя!
Наконец утыканный коротко взмахнул рукой. За его спиной, в тени, возникла быстрая суета. Потом прозвучали шаги. Потом скрежет металла по камню, как будто что-то с усилием вытягивали из темноты. И вытянули на освещенное место.
Меч Тарранта.
Такой же сверкающий, каким его помнил Дэмьен, и такой же зловещий. В мертвенно-слепящем сиянии лица людей казались одутловато-бледными, а шкуры Потерянных оно просто обесцветило. Но при этом тени, лежавшие на дне ямы, ничуть не рассеялись, виднее не стало. Тьма по-прежнему скрывала тайный проход в глубине. Она, казалось, наоборот, еще сильнее сгустилась. Тени обрели резкие границы, стали почти материальными. Снизу подул ледяной ветер, и Дэмьен вздрогнул, когда подземное дыхание коснулось его, и не только от холода.
Утыканный вновь обратился к ним. Что-то отрывисто спросил. Хессет перевела:
— Он спрашивает, это твое?
Дэмьен судорожно вздохнул и оглянулся на Сиани. Но ее взгляд — и внимание — были прикованы к мечу. То, что меч оказался здесь…
— Скажи ему… это принадлежит одному из моего народа. Моему родичу.
Казалось, она едва заметно кивнула с одобрением, переводя ответ. Видно было, что диалект Потерянных очень отличается от ее языка — это могло объясняться их долгой изоляцией, — но общих корней хватало, чтобы утыканный понял.
— Спроси, где он это нашел, — тихо подсказал Дэмьен.
Она так и сделала.
— Он говорит, на юге, очень далеко. Много переходов. Кто-то из его народа… почуял, что там что-то есть, и пошел на разведку. — Она запнулась. — Язык совсем другой. Я плохо поняла. Может быть — услышал?
— Спроси, не было ли рядом тела. Вот что нужно узнать.
Священник торопил ответ, он хотел услышать…
— Он говорит — нет.
Сиани за его спиной сжалась в комок. Дэмьен заставил себя говорить спокойно:
— А где-нибудь поблизости?
Она переспросила и получила тот же ответ.
— Нет.
— Может, они нашли части тела? Или… что-нибудь еще?
Хессет посоветовалась с утыканным; похоже, они уточняли значение терминов. Наконец красти повернулась к Дэмьену:
— Ничего. Только меч. И никаких признаков того, кто его принес.
— Значит, он жив, — прошептала Сиани.
— Или был жив, когда его поймали.
Хессет остро взглянула на них:
— Вы уверены?
Дэмьен покачал головой.
— Нет. Но это соответствует логике. Если бы им нужно было просто убить его, они бы бросили тело на месте. Или то, что от него осталось. Если б им нужно было как-то подчинить его тело, получить какую-то власть над трупом, трудно представить более подходящее для этого орудие. — Он указал на меч. — Даже если его убили и затем избавились от тела, они должны были включить меч в свои планы. Он помог бы им надолго удержать его дух. Но если он был нужен им живым… что еще может означать брошенный меч? Значит, так было безопаснее для них.
Хессет задумчиво облизывала языком клыки. Медленно, один за другим. Это выглядело страшновато.
Утыканный вновь подал голос. Это прозвучало как приказ. Хессет застыла, потом резко рявкнула в ответ.
Утыканный попятился. Ракхи в яме подобрались, похоже, готовясь к бою.
— В чем дело? — насторожился Дэмьен.
— Он говорит, если это принадлежало твоему родичу, значит, это твое. Спустись и возьми.
Дэмьен посмотрел на сияющее лезвие, чувствуя, как внутри все сжимается при мысли о том, чтобы прикоснуться к нему.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Я возьму.
— Имеется в виду… — Хессет с трудом подбирала слова. — Он вызывает тебя.
Тут Дэмьен понял. Затронут социальный статус ракха, положение критическое. И рискованное.» Женщины сражаются за пищу. Мужчины сражаются за статус. И чем сильнее жертва, тем выше честь «.
— Хорошо, — кивнул он наконец. И стал выбирать место, где спуститься, надеясь, что правильно разгадал ситуацию.
— Без оружия, — добавила Хессет.
— Как?
— Без оружия. Так он сказал. Собственно, он сказал» без угрозы «.
Дэмьен посмотрел на утыканного. И какая-то темная пружина задрожала внутри — то, на чем держался его дипломатический такт, казалось, вот-вот сорвется.
— Скажи ему, что я с радостью оставлю оружие, — холодно заявил он, — если он спрячет зубы и когти.
— У них нет когтей.
— Переведи остальное.
Она как-то странно посмотрела на него, но перевела. Утыканный фыркнул, но ничего не промолвил.
— Будем считать, что он согласен, — пробормотал священник.
— Дэмьен… — начала было Сиани. Помолчала и шепнула: — Будь осторожен.
Он с усилием улыбнулся; от движения губ в бороде зазвенели кристаллики льда.
— Это Мы уже проходили.
Он нашел место, где ближайший кол отстоял на несколько футов от стенки ямы, и стал спускаться. Но земля, на вид утрамбованная, раскрошилась под его пальцами, и он проехался по стене, поскользнулся на обледеневшей почве и неуклюже шлепнулся на бок.
Потерянные молча смотрели.
Дэмьен быстро вскочил, заметив на будущее, что земля здесь не послужит надежной опорой. Снежная кашица, подтаявшая на солнце, стекала вниз и замерзала на ночном морозе. Он осторожно пробирался между острыми кольями, замечая, что их основания глубоко впаяны в лед. Постоянно действующий капкан. Почти постоянно. На грубо обтесанных стволах, когда он цеплялся за них, оставались клочки его одежды; пару раз он с трудом протискивался между кольями.
« Если б я взял сюда меч, что бы я с ним делал?»
Он миновал труп ксанди, ощутив внезапную острую жалость при виде того, во что превратилось столь грациозное создание. Обогнув еще несколько стволов, он предстал перед Потерянными. Вблизи они были выше ростом, чем казалось сверху; от них несло затхлой вонью, смрадом тесных нор. Еще священник разглядел какие-то зеленоватые потеки на их шерсти, как будто неведомая плесень приспособилась к такому местообиталищу; круглые бледно-серые пятна покрывали плечо одного ракха, грязно-бурая корка запеклась на ляжках другого. Эти новообразования источали собственную вонь — пахло гнилью и разложением. Вдобавок, казалось, некоторые украшения утыканного служили услаждению обоняния: острый аромат сосновых игл вперемешку с едким мускусом поднимался, подобно испарениям, от его шкуры. Этакие своеобразные духи.
Он подошел как мог близко к своему сопернику и встал лицом к лицу с ним. Потерянный был выше ростом, но намного тоньше, к тому же ему недоставало съемных шкур, какие были на Дэмьене. Абориген попытался принять позу повнушительней, но сильное тело священника явно смотрелось выигрышнее — да и ритуальная враждебность ракха не могла сравниться со сдержанной яростью, что скрывалась под маской невозмутимости человека и только ждала повода вырваться наружу.
— Одно неверное движение, — прорычал Дэмьен, — и я оторву твою дерьмовую голову. Не переводи, — предупредил он Хессет.
— И не подумаю.
Утыканный что-то злобно прошипел, но не сделал попытки напасть на священника. Вместо этого он отступил, и меч, который он закрывал спиной, оказался на виду. Зловещей мощью Повеяло от него, лицо Дэмьена словно обжег арктический холод; он постарался не выказать своих чувств, чтобы Потерянные не приняли их за слабость. Чувствуя, как в животе его скручивается тугой ледяной комок, он шагнул туда, где лежал меч. И остановился рядом. Оглянувшись, проверил, соблюдают ли Потерянные дистанцию — те не двинулись с места, — потом потянулся к мечу и крепко ухватил рукоять.
…И боль взорвалась в руке, когда ледяные острия внезапно вонзились в тело. Словно все тепло его плоти устремилось к ладони, вытекая через нее, пожираемое жадной сталью. Он стиснул зубы и поднял меч. Пальцы его онемели, обожженные холодом, но он не разжимал их, терпя боль, сдерживая страх, что поднимался в душе.» Охотник питается страхом, — напомнил он себе. — Его оружие Действует так, чтобы вызвать страх «. Он поборол панику и заставил себя крепче сжать обтянутую кожей рукоять, пока смертоносная мощь поражала его тело, его внутренности, его сердце. Однажды он подчинился холодному огню Тарранта — здесь было то же самое, в сотни раз сильнее, в тысячи раз ужаснее, но то же самое. Он зажмурился и вспомнил то испытание, стараясь хоть так укрепить себя, пока жуткая мощь подавляла его, изменяла его… и испытывала его, сверяясь с неким темным и страшным образцом, и вдруг отошла, и боль стала утихать, стала почти терпимой, ледяные острия еще кололи его, но уже не грозились уничтожить.
Он повернулся к Потерянным, все еще крепко стискивая рукоять. Рука онемела от холода, но лезвие, казалось, ожило. Дэмьен не сомневался теперь, что сможет владеть им.
« И он будет пить жизнь, как делал его хозяин. Он будет пить ужас тех, кого ранит…»
Утыканный заговорил. В его тоне прозвучал вызов.
— Он говорит, эта вещь убила многих.
« Действительно. — Священник видел, что меч обмотан веревкой, за которую его и вытащили из норы. — И он не убил меня только потому, что я связан с Таррантом. Меч почуял родство «.
— Это принадлежит моему родичу, — повторил Дэмьен. Меч в его руке был тяжел, как кусок льда, но священник подавил желание положить его на землю.
Утыканный опять что-то просипел.
— Он говорит, это ест души.
Дэмьен глубоко вздохнул, пытаясь обдумать ответ.
— Скажи ему… Мы пришли убить пожирателя душ. Того, кто ест души ракхене. Скажи ему… иногда убийцу приходится убивать его же оружием.
Когда Хессет переводила, он наблюдал за их реакцией. И ждал. Темная власть пульсировала в его руке, ползла вверх, проникала в его мозг.» Убей, — шептала она. — Убей, покончи с ними «.
Он крепче стиснул рукоять и постарался не слышать. Тонкие ручейки чужой злобной воли еще струились в его мозгу, но он отказался понимать.
— Здесь есть только один пожиратель душ, — переводила Хессет. — В… — Она запнулась. — Думаю, он имеет в виду Дом Гроз.
— Что он говорит, как можно точнее!
— Я не уверена. Язык совсем другой…
— Не пытайся перевести понятия — просто повтори эти слова.
Ее брови сошлись к переносице, пока она силилась передать смысл.
— Место… голубого сияния?
— Голубого сияния?
— Я не уверена. Я…
— Голубого?
— Я только думаю, что так это переводится. А что, это так важно?
Он припомнил небо над Джаггернаутом, когда сотрясалась земля. Ослепительные стрелы, вырвавшиеся из-под земли, озарившие светом небеса. То был почти дневной свет, только в сто раз ярче. И голубой — земное Фэа голубое — в противоположность белому свету дня.
И еще то, что описывала Хессет там, в своем селении.» Сияние, — говорила она, — небо светилось месяцами. И гремел гром, такой, что и говорить было невозможно «.
Вот что это такое. Вот что за грозы это были. Не было там никакого света. Это энергия; связанная энергия.
« Боже мой, вот оно что…»
— Расскажи им, что нам нужно, — приказал он, пытаясь придать голосу твердость. Этому народу следует демонстрировать силу, от этого так много зависит. — Спроси его, может ли он помочь нам.
« Избыток энергии, вот что там горит. Но откуда избыток? Землетрясений здесь не бывает. А земные потоки очень слабые…»
Так трудно было собраться с мыслями, когда власть меча Охотника еще леденила мозг. Несмотря на это, он чувствовал, что у него в руках недостающий элемент головоломки. Последний. Только надо понять, куда, в какое место общей картины его пристроить. И они узнают, куда можно ударить…
« Таррант должен был понять это. — Но тут же он хмуро поправил себя: — Таррант может понять «.
— Он отведет нас. — Хессет наконец закончила переговоры. — В…» место-нет «, так он сказал.
— Запретная зона? — предположила Сиани.
— Не знаю. То, что он говорит… в нашем языке нет таких понятий.
— Можем мы подобраться оттуда к Дому Гроз? — спросил Дэмьен. — К туннелям под ним? Больше ничего не нужно.
— Он говорит… это место смерти. Проходы под Домом Гроз наполнены смертью. Там место…» место-нет «. — Она мотнула головой. — Прости.
— Табу, — догадался Дэмьен. — Как любое место, где поселились демоны. — Он посмотрел на утыканного. — Скажи ему, что мы согласны. Скажи, чего мы хотим. Что нам нужно.
Он вгляделся в грязную стену за спиной Потерянных, в устье туннеля, который ждал их. Где-то на другом его конце был их враг. Тот, кто напал на Сиани. И — почти наверняка — на Тарранта.
— Вот он, вход, — тихо промолвил он.

39

Над восточными равнинами бушевал зимний ветер, с воем и свистом бросался на все и вся, слепил, засыпал снегом. Он нес с собой арктический холод и влагу, которые впитал, пронесшись над Триозерьем и Змеей, и ледяная сырость его пронизывала до костей. При таком ветре всякая тварь прячется в укрытия, пережидая ненастье, и почти все обитатели восточного Лема так и сделали. Местные ракхи позалезали в палатки, тесно скучились вокруг костров и выжидали, пока кончится шторм. Звери забрались в пещеры и норы и улеглись там, их потихоньку баюкало завывание ветра, и сладкая дрема — предвестие зимней спячки — затмевала сознание. Даже зимние хищники вынуждены были искать убежище и в тесноте потаенных укрытий без конца сновали из угла в угол, с нетерпением ожидая, пока стихнет ветер и они смогут выбраться наружу и по свежим следам на гладком снегу побегут за добычей.
Но сейчас надо было прятаться, и это понимали все жители Лема. Все, кроме троих.
Они двигались как люди, хотя тела их были телами ракхене. Противоестественное сочетание, как будто в них вселился чуждый дух. Их покрывал мех, они кутались в накидки, но ветер, что несся над голой землей, пронизывал толстую ткань, как если б ее вовсе не было. И под жидким мехом тепло живой плоти уже оледенила смертельная белизна. Сначала то, что было снаружи: пальцы на руках и ногах, потом — носы, губы, щеки… ледяное дыхание первой зимней бури врывалось в их рты, и влага, выходящая из легких вместе с воздухом, смерзалась на губах.
Их ноги погружались в сугробы до колен, а они даже не знали, зачем идут. Их вело вперед, их тащила сила, которой они не могли постичь и которой не могли сопротивляться. Она отобрала у них память, эта чуждая сила, она подменила их сознание. Теперь в из разумах мелькали странные картинки и невнятные слова; там звучали чужие имена и помнились чужие селения, и жажда, и голод, и все чужие чувства были столь сильны, что их собственные казались лишь тенями на задворках сознания. Тенями, что стирались по мере того, как день сменялся ночью, и снова день, и снова бесконечный путь, а впереди — недостижимая цель, да и существовала ли она вообще?..
Внезапный порыв ветра. Один из путников упал. Это была женщина, самая младшая из троих, только-только достигшая совершеннолетия. Измученная, обессиленная, она лежала на снегу, кожа на обмороженном лице потрескалась, и кровь сочилась из ран. Дыхание ее с трудом вырывалось наружу, вот-вот собираясь прерваться.
Двое тупо смотрели на нее. Это были ее отец и сестра, кровная ее родня… но они только смотрели, и в их глазах не шевельнулось ни тени родственного чувства. Ни тени сопротивления той силе, что столь бессмысленно тащила их на север.
На минуту воцарилась тишина. Тишина в них и вокруг них; драгоценное мгновение небытия, когда утихает чуждый зов и в опустелом мозгу ни единой мысли; единственный миг за все их кошмарное странствие, когда на измученные души нисходит мир.
Но вот опять зазвучал шепот. И вновь покорились тела и души.
« Достаточно двоих, — шептал голос. — Вперед. Оставьте ее умирать «.
Женщина, поколебавшись, отвернулась. Мужчина чуть дольше смотрел на свою дочь. Что-то скользнуло по краю его сознания, память памяти, тень родства… и пропало, смытое волной чужих образов. Человеческих образов. Какое-то мгновение он пытался бороться с ними, но сила, овладевшая им, оказалась сильнее — и он уступил, и память умерла.
Еле-еле он двинулся в путь. И все также медленно они пошли вдвоем, утопая по колено в сугробах. Вдвоем. Но двоих достаточно. Так говорила сила, связывавшая их.
А позади них, в неглубокой могиле из снега и льда, подделка — их родная кровь — испустила последний вздох.

40

Они отпустили на волю лошадь и ксанди. Вряд ли удалось бы затащить их под землю, а поблизости не было надежного убежища, где животные могли бы подождать, пока они не вернутся. Если они вернутся. Так что животных отпустили. Ксанди были рождены дикими и могли легко одичать вновь. Что до лесного коня… Дэмьен подумывал убить его, чтобы избавить от более жестокой смерти от холода или голода. Но лошадь столько времени провела рядом с ксанди, что, когда их освободили, она поскакала вслед за ними, как будто считала себя одной из них.» Ну и ладно, — подумал Дэмьен. — Это, в конце концов, животное Охотника, а уж он-то наверняка научил его защищаться «.
Другой проблемой был меч. Нет, его-то надлежало взять с собой, тут споров не было. Но даже завернутый во многочисленные одеяла, он прямо-таки излучал власть, и ее зловещий ореол был столь мощен, что Дэмьен сомневался, сможет ли он вообще нести его. От самой мысли о том, чтобы прикоснуться к заговоренной стали, кровь его стыла в жилах и в памяти оживал голос — и лицо, — которые Дэмьен, будь его воля, постарался бы поскорей забыть.
« Он верен себе. Даже смерть его действует нам во зло. — И хмуро поправился: — Или его пленение «.
Навьючив на себя самое необходимое из вещей — остальное частью закопали, частью отдали Потерянным, — они вошли в узкий туннель, который открывался в задней части ямы-ловушки. Земля сомкнулась вокруг них — слишком близко стены, слишком низко потолок, и все это сочится влагой, смердит плесенью и гнильем. Дэмьен видел, что Хессет вздрагивает от отвращения, спускаясь под землю в густую враждебную вонь, и мысленно просил ее сдержаться. Ее обоняние было стократ чувствительнее человеческого, и запах пробуждал в ней первобытные инстинкты — сражаться или бежать. Священник мог только надеяться, что она сумеет — и захочет — оказаться сильнее своих инстинктов. Ко всеобщему благу.
Свет лун угас позади, и здесь не было другого света, достаточного для человеческих глаз. Утыканный, казалось, определял дорогу при свете земной Фэа, бледные глаза его широко раскрылись, блестели зрачки величиной с Дэмьенову ладонь. Если туннели уходят очень глубоко, думал Дэмьен, из освещения останется только темное Фэа. Ему очень хотелось использовать остаток Огня или зажечь хоть маленькую лампу. Наконец он попросту задействовал Видение и наконец-то смог смотреть, подобно туземцам. Он повернулся к Сиани, желая помочь ей сделать то же, и, к удивлению своему, обнаружил, что в этом нет необходимости. Она тоже задействовала Видение, применив приемы, которым научил ее Таррант.
« Вот и хорошо «, — подумал он. Но душа его протестовала, ибо он знал, чем платят за такое Творение. Тьма медленно пускала корни в ее душе.
« Она никогда не будет такой, как прежде «.
Но даже не поэтому он хмурился. Не потому, что это происходило, не потому, что он не знал, как это остановить. А потому, что это ничуть ее не беспокоило. Она даже не понимала, в чем дело.
« Все это для нее — та же самая власть. Охотник — просто еще один посвященный. Более странный, чем другие, но потому и более притягательный. Плата же… не значит ничего «.
Так они и спускались в свете темной Фэа, они уже были так глубоко, что лишь редкие завитки земной Фэа тянулись за ними; Дэмьену даже почудилось, будто его раздели догола, отрезав от этой вездесущей мощи. Он осматривался, осторожно Творя, пытаясь перехватить малейшую угрозу, прежде чем она заденет отряд. Но обнаружил, что не способен толком Творить на такой глубине, и слова Тарранта, когда-то так задевшие его, оказались правдой.» Сила исходит не изнутри нас, а собирается извне «. А значит, здесь, где так скудно земное Фэа, плодотворное Творение просто невозможно. Временно. Все, что они могут, — это поддерживать свое измененное Зрение, и кто знает, надолго ли? Если способность Творить изменит им, они окажутся в ловушке в кромешной тьме, в сотнях футов под землей. Абсолютно беспомощные. Он инстинктивно потянулся к рукояти своего меча, успокаивая себя тем, что уж его-то удержит в руках при любых превратностях судьбы. Но неожиданно его пальцы сомкнулись на рукояти меча Тарранта. Дэмьен приторочил его к той же перевязи, чтобы не беспокоиться лишний раз. Оглушающая, леденящая мощь пробила его руку. Он попытался высвободиться, но рука не подчинялась. Ледяная энергия захлестнула его, и туннель внезапно осветился фиолетовыми переливами. Переплетающиеся струи света пронизывали воздух окрест, такие яркие, что больно было смотреть. Нити обвивали его ноги, присасывались к одежде, будто пытаясь добраться до кожи под нею. И вспыхивали ослепительным пурпуром. Он заставил себя разжать хватку, и через мгновение — очень и очень долгое мгновение — энергия успокоилась. И вместе с тем подчинилось Зрение. Он обнаружил, что медленно, глубоко вздыхает.
« Темное Фэа „. Эта сила внушала благоговейный ужас, она была так не похожа на все, что он когда-либо видел.“ А как она выглядит для него?» Невероятно, чтобы человек, которому так по душе тьма, жил бы в окружении такого света. И ведь загасить эту иллюминацию он не может — его Видение всегда в действии.
« Вот, что нужно Сиани. Это именно то, что она потеряла „. И ладони его сжались в кулаки при мысли о том, что сделала с ней эта потеря.“ Это именно то, что мы собираемся ей вернуть «.
Утыканный ракх без единого слова вел их вперед, через головокружительный подземный лабиринт. Естественные туннели сходились и расходились, пересекаясь с проходами, выдолбленными руками ракхов, которые двоились и вновь сливались, и выходили в нерукотворные залы с тысячами закоулков и расщелин, в которых таилось темное Фэа… Дэмьен пытался запомнить путь, но это было невозможно. А значит, нечего надеяться, что они смогут вернуться тем же путем или найдут выход сами, без помощи утыканного. От такой беспомощности он злился, еще более раздражаясь тем, что не мог ничего изменить.
Но вот туннели ракхене изменились. Своды стали глаже, пол — ровнее. А стены… Потерянные разукрасили их костями своих жертв. Берцовые и лучевые кости были намертво вцементированы между выступами хрупкого известняка, точно арматура жуткой скульптурной композиции. По мере продвижения отряда кости все гуще покрывали стены, щедрое их изобилие придавало туннелю сходство с ребристой глоткой неведомого чудища. Затем туннели уступили место огромным пещерам, которые разукрасила уже природа: колоссальные сводчатые залы, чьи купола увешаны были, как сосульками, каплевидными натеками известняка; застывшие водопады кальцита, сверкавшего, как снег на морозе, в свете темной Фэа; подземные озера, глубина которых вряд ли превышала один-два дюйма, но они казались бездонными — и всюду колыхалась пелена колдовской темной Фэа, она раздвигалась перед ними подобно шелковым занавесям и медленно смыкалась во мгле за их спиной. Видимо, их страхи не имели власти в присутствии утыканного, и это было большой удачей для всех.
Дэмьен изнемогал — и от странствия, и от Творения. Когда они наконец остановились передохнуть, он зажег небольшую коптилку и дал отдых измученным глазам. Обессиленная Сиани опустилась наземь, и Дэмьен заметил, как она осторожно потирает глаза, словно обожженные. Он ласково коснулся ее руки, но это было все утешение, которое он мог предложить. Разве что шепотом сказать, что больше не будет гасить лампу, — ее свет, конечно, очень слаб, но Творение им долго не удержать.
— Но мы все же попытались! — шептала Сиани. И несмотря на красноту, глаза ее вспыхнули на миг гордостью, потому что она Творила так же долго, так же успешно, как и он.
Было ужасно трудно вновь подняться и идти дальше. Даже Хессет, казалось, сгорбилась под тяжестью своего рюкзака, хотя он вдвое полегчал с начала пути. Утыканный молча оглядел их. Он как будто не нуждался в отдыхе; его тело было гораздо лучше приспособлено к подземным переходам. Именно его взгляд и заставил их двинуться в путь: глаза, покрытые слизью, упорно выискивали в них признаки слабости. Хотя бы малейшие признаки.
И лишь спустя многие часы, многие мили — кто знает, сколько они шли и куда забрались? — поблизости повеяло жизнью. Наконец-то. Сначала они ее учуяли: пахнуло затхлым запахом жилья, запахом Потерянных. Потом откуда-то потянуло дымком, он раздразнил обоняние и пропал, едва только они принюхались. Потом в ноздри ударил едкий душок плесени, угнездившейся в меху ракхов, — теперь они видели, что та покрывает влажные стены пещер так же плотно, как и шкуры их хозяев. И напоследок в проход вырвалась волна тепла, порожденного настоящим костром, благословенного жара, который изгнал последний след зимнего холода из их усталых членов и обещал хотя бы краткое послабление на столь утомительном пути.
Коридор повернул и расширился. И перед ними распахнулось громадное пространство, и бесчисленное множество большеглазых Потерянных наполняло его. Они собирались в небольшие группы — семьи? — члены которых, тесно сгрудившись, поддерживали небольшие костерки, скребли и полировали кости, вырезали украшения, выискивали друг на друге паразитов. Когда появился их маленький отряд, головы тех, кто поближе, повернулись, и Дэмьен отметил отблески огня на украшениях, тонких каменных резцах и осколках раковин, продетых через щеки, ноздри, даже сквозь веки. Большей частью это были мужчины. Сильнейшими, очевидно, были те, на ком больше всего болталось таких украшений, причем натыканных в самые болезненные места. Какая особенность поведения вызвала такую странную моду? Дэмьен увидел, что их утыканный проводник оглядывает присутствующих с видом превосходства. Он, по-видимому, здесь кто-то вроде вождя. Или священника. Есть ли у ракхов священство?
На стенах, богато, хотя и примитивно разукрашенных, многочисленные рисунки древесным углем и пятна лишайника сливались в грубый, но достаточно сложный узор. И здесь Потерянные укрепляли стены каркасом из костей съеденных животных, но тут они, казалось, служили более декоративным, нежели практическим целям. Отполированные до сияющей белизны, кости мерцали, как драгоценные камни, в неверном свете ракханских костров. Косточки ступней и кистей, тонкие фаланги пальцев были выложены наподобие мозаики и скреплены каким-то природным цементом…
Дэмьен присмотрелся поближе к этим блестящим безделушкам. И что-то внутри него сжалось. Он негромко зашипел, совсем как ракх; мышцы его напряглись. Он еле-еле удержался, чтоб не схватиться за меч.
« Не здесь. Не сейчас. Сначала найди выход из этого проклятого муравейника «.
Он постарался загородить спиной узор на стене, чтобы его не увидели женщины, надеясь, что больше нигде такой выставки нет. Отчаяние поднималось в нем, слабость, что пришла вслед за осознанием собственного бессилия. Но он и вправду был бессилен: его обессилила тьма, и лабиринт, и отсутствие Фэа, пригодного для Творения, но более всего всевидящая власть врага, который и теперь, быть может, обшаривал земли ракхов, разыскивая их. Хоть это немного утешало — пока они остаются под землей, есть шанс, что он их не обнаружит.
Пещерные ракхи стали подходить поближе, кто на двух, кто на четырех конечностях, они подбирались, сколько хватало храбрости, и отскакивали, шумно фыркая, когда чуждый запах достигал бледных ноздрей. Хвосты возбужденно били по бокам, свиваясь и развиваясь, как змеи. Как это они чуют запахи в такой вони, подумал Дэмьен; в такой тесноте смешанный смрад плесени и звериных тел был невыносим. Он привлек Сиани к себе, прикрывая ее; Хессет держалась позади — ее» свой-не-свой» запах мог спровоцировать агрессию.
Утыканный окликнул людей. Выждав мгновение, он разразился резкой речью, обрушив на Хессет серию ракханских фраз, звучавших как угрозы. Еле сдерживаясь, она стала переводить:
— Он говорит, это крайний народ, они живут на самой границе места… «места-нет». Он говорит… — Она судорожно вздохнула; ей приходилось стоять и переводить, хотя все ее животные чувства криком кричали, что нужно спасаться бегством. — Он — видящий-во-сне, и они будут делать то, что он скажет. Он попросит их, и они оставят нас здесь, и мы будем спать в… нет… Не могу… — Волнуясь, она прервала речь. — Я не знаю, о чем он.
Но утыканный упорно продолжал.
— Отсюда они могут провести нас к Дому… к месту голубого света, — поправилась Хессет.
Дэмьен слышал, как натянуто звенит ее голос — признак жесткого самоконтроля, не присущего ни ей, ни ее народу. «Умница, — думал он. — Так и держись».
— Он говорит, прямо под этим местом туннели, которые нам нужны, но по ним нельзя ходить. Они очень узкие, а стены… «сейчас-падать», так он сказал. Это заброшенные туннели. — Ее тонкие ноздри раздувались в ужасе, невольно реагируя на неведомую угрозу. Она еще раз глубоко вдохнула — медленно, словно с усилием втягивая воздух. — Очень опасно. — Перевела ли она слова этого сновидца или откликнулась на собственные мысли? — В прежние времена там много умерло, в этом «месте-нет». Теперь ракхи туда не ходят. Ни один ракх туда не пойдет.
Утыканный оскалился, показав кривые зубы.
— Но я пойду, — переводила Хессет, а он гулко стукнул себя в грудь, задев при этом одно из торчащих украшений, так что из ранки брызнула кровь. — Я видящий-во-сне, я храбрый, я знаю, где «место-нет», и отведу вас туда. — Покрытые пленкой глаза уставились на Дэмьена с явной враждебностью. — Полагаю, это для него способ самоутвердиться…
— Я понял.
Разумеется, очень знакомый социальный механизм. Примитивный, животный… но так поступают и самцы-люди. Он припомнил маленького мальчика, храбро переждавшего истинную ночь в одиночку, чтобы добиться признания, какого заслуживали лишь отчаянные смельчаки. Это была бравада. Все это — одна сплошная бравада.
— Ответь ему «да», — резко приказал Дэмьен. — Скажи ему, что я хочу видеть, осмелится ли он провести нас туда, куда не ходят ракхи. Я хочу знать, что сильнее — его… видение или его страх? Так и скажи, — распорядился он.
Пока утыканный слушал вызывающую речь, Дэмьен следил за его лицом. Поэтому он не видел лиц тех ракхов, что окружали их, только слышал, как кто-то из них шумно вздохнул.
Но утыканный только коротко кивнул, как бы принимая вызов.
— После сна. После того, как вы увидите светящееся место. Тогда пойдем. — Он махнул рукой одной из женщин, и она, семеня по-крысиному, скрылась во тьме. — Крайний народ даст вам приют для отдыха. Вы не будете спать вместе, так что…
— Мы будем вместе, — резко оборвал его Дэмьен. И почувствовал, раньше, чем увидел, что в глазах Хессет промелькнуло облегчение. — Все время.
Утыканный уставился на него бледными глазами, будто пытаясь сразить его взглядом. «Ну погоди!» — подумал Дэмьен. И ответил ему таким же упорным взглядом. Наконец ракх несколько принужденно кивнул.
— Все трое вместе, — согласился он. Частокол на его щеках делал его мимику гротескной пародией на человеческую. — Вы пойдете, а крайний народ принесет еду…
— Никакой еды, — отрезал Дэмьен. И повторил, так как утыканный, похоже, колебался: — Никакой еды.
Ему показалось, будто кто-то из младших ракхов хихикнул — из толпы донеслось какое-то бульканье, — и тошнота накатила на него, когда он понял возможную причину веселья. Но он постарался держаться твердо, напыжившись не хуже самцов-ракхов. И после некоторого молчаливого сопротивления утыканный принужденно отступил.
— Не будет еды. Идем. — Ракх жестом разогнал воняющую плесенью толпу, чтоб дали пройти. Через какое-то время Дэмьен почувствовал, что воздух почти пригоден для дыхания. Он по-прежнему прикрывал рукой Сиани и следил за Хессет — за ними шли.
— Ты там что-то загораживал, — тихо сказала Сиани, когда они вышли из общего зала. — Не собираешься объяснить, что там было?
Дэмьен оглянулся на оставшуюся позади пещеру, на ее разукрашенные стены и вздрогнул.
— Давай не будем сейчас об этом, — так же тихо ответил он. — Не спрашивай, пока мы здесь.
«И никогда на спрашивай», — мысленно взмолился он.
И вспомнил отполированные кости, укрепленные на стене, останки съеденной добычи, украшавшие жилье. Люди шьют себе одежду из шкур тех, кого убивают, думал он, и головы их вешают на стену. А там были сотни костей, гладкие, блестящие, некоторые изрезаны причудливыми рисунками… И среди них — рука, которая не принадлежала ни одному животному. Он вспомнил — очень отчетливо, будто вновь увидел, — тонкие косточки пальцев с когтями на концах. Видоизмененные когти равнинного ракха. И это тоже было вцементировано в стену, чудовищный трофей, милое воспоминание о прошедшем пире.
Он всей душой надеялся, что Хессет этого не видела. Он всей душой хотел бы сам никогда этого не видеть.
— Не думаю, что нам подошла бы их пища, — пробормотал он.
Темнота. Теснота. Ледяной камень со всех сторон. Утрамбованная земля под спинами. В расщелине, отведенной для сна, было так тесно, что им троим пришлось прижаться друг к другу, словно семье Потерянных. Принимая во внимание обстоятельства, это было не так уж плохо, только вот невозможно было бы отбиваться, если бы на них напали.
Дэмьен пристроил фиал с остатками Огня на своей груди, и свет его разогнал темное Фэа, что и сейчас пыталось добраться до них. Едва ушли пещерные ракхи, как щупальца подземной силы потянулись к ним, овеществляя их страхи, и какие-то неясные образы уже окружали лежащих. Но так продолжалось только до того, как Дэмьен достал Огонь. Золотистый свет не подпускал к ним темные призраки, и Дэмьен собирался держать его так, пока не вернутся Потерянные. После одного сна, сказали они. Черт его знает, что это значит.
Пристроив голову на его груди, Сиани постанывала во сне, во власти какого-то кошмара. Он тихонько потряс ее, рассчитывая прервать дурной сон, но не разбудить. За спиной беспокойно ворочалась Хессет, неразборчиво что-то ворчала, шипела, вперемешку с музыкальным посвистыванием. А сам Дэмьен… Он отчаянно хотел спать, но не мог позволить себе даже думать об этом. Слишком много неизвестного было вокруг — и слишком много опасного. Если Потерянные считают своих родичей подходящей едой, как отнесутся они к людям, которые даже не похожи на них? Со всей остротой он понимал, что каменный потолок слишком низок, что меч нельзя достать, не выкарабкавшись из расщелины. Но занять оборону снаружи означало оставить своих спутниц или остаться самому без поддержки Огня, а это было бы глупо — слишком чувствительно темное Фэа, слишком многочисленны их страхи. Их раздавит в одно мгновение. Так что лучшее, что он мог сделать, — остаться где был и дремать, как делал в Разделяющих горах, — на короткий миг провалиться в сон и тут же проснуться. Мгновения беспамятства, долгие часы дежурства.
Слишком долгие. Слишком долго он бодрствует. Но кто скажет, прошла ли ночь в мире, который никогда не видел света?
— Так вот он где.
Они стояли на голом гранитном гребне, с которого ветер начисто смел снег, силясь привыкнуть к резкому утреннему свету. В отдалении, и все же видимый невооруженным глазом, высился Дом Гроз, поднимаясь над землей подобно злокачественной опухоли. Земля вокруг была плоской, безжизненной пустыней, и тем явственней виден был замок врага. Какие бы средства он ни применял для своей защиты, невидимость его не устраивала.
— Не Твори, — предупредил священник Сиани. — Делай что угодно, но не Твори для того, чтоб увидеть. И ни для чего другого. — Не зная, как много она помнит, точнее, как мало, он объяснил: — Какой бы канал мы ни установили, его можно будет использовать и против нас. Мы слишком близко от цели, чтобы рисковать.
— Это помогло бы ему узнать, что мы пришли?
— Если только он до сих пор не знает, — хмыкнул Дэмьен.
— Какие шансы, что так оно и есть? — спросила Хессет.
— Трудно сказать. С нами ничего не произошло с тех пор, как умер Таррант. Наши ряды не поредели. Но, возможно, он просто считает, что мы и так достаточно ослаблены.
— Или его внимание отвлекла подделка.
Он колебался. Животный инстинкт протестовал против того, чтобы возлагать все надежды на успех обмана. «Никогда не полагайся на то, чего не можешь Увидеть», — предупреждал его учитель, но отбирать надежду у Сиани было бы слишком жестоко.
— Будем надеяться, — пробормотал он. И поднял к глазам маленькую подзорную трубу.
Крепость словно подскочила к нему; он терпеливо навел фокус. И когда наконец прояснились ее причудливые очертания, он судорожно вздохнул.
— Дэмьен?
— Нет окон. Вообще нет. — Но эти слова не могли выразить его ощущения. — Он ублюдочный псих, вот что.
То, что вырастало из земли в отдалении, больше всего походило на тщательно отполированный обелиск, высеченный из цельного камня; лоснящаяся поверхность не нарушалась ни дверьми, ни амбразурами, ни даже соединениями плит. Как будто его не строили, а просто вырубили из единой скалы. Монолитный, холодный, безжизненный камень, немыслимо гладкий. Он и не нуждался в дверях или окнах. Дэмьен разглядывал его поверхность и боролся с желанием задействовать свое Видение. Слишком опасно. Он искал соединительные швы, хоть какие-нибудь признаки структуры, хоть намек на то, что этот мрачный памятник воздвигли смертные, но ничего такого не было. Ни одной трещины на полированной поверхности, за которую могла бы уцепиться рука. Ни намека на вход, сквозь который могло бы проникнуть оружие или газ. «Или проворный чужак». Страх, страх подвергнуться нападению — вот что написано было на каждом дюйме причудливого строения.
— Хорошо спрятался, — проворчал Дэмьен. — Ничего не скажешь.
Он протянул трубу Сиани, услышал, как она ахнула, поймав в фокус жуткий обелиск. И быстро взглянул на нее, подумав, что здесь, так близко от замка ее мучителя, могут проснуться старые воспоминания. Рука, державшая трубу, слегка вздрогнула, прерывистый вздох вырвался из груди. Нет, не может быть. Она не потеряла память, ее начисто стерли. Отобрали. И если он повторит ошибку Сензи — примет отсутствующее за подавленное, — он может нарваться на смерть так же, как и тот.
— Си?
— Я в порядке. Только как-то… — Она неловко повертела в руках трубу, все еще вздрагивая. — Это и есть оно? Куда мы шли?
— Или это, или то, что под ним. — Дэмьен отобрал у нее трубу и передал Хессет. Та с кошачьим любопытством оглядела ее со всех сторон и только потом подняла к глазам.
Голый камень, отполированный до льдистого блеска. Шестигранная башня, что возвышалась над землей, как базальтовая колонна, как будто сама Эрна извергла ее из глубин своей мантии. Сооружение это еще и расширялось вверху, так что стены имели обратный наклон, вдвойне обескураживая тех, кто попытался бы одолеть его.
Это было совершенно невозможно. Немыслимо. Пусть землетрясений здесь не бывало, но солнце-то светило, и сменялись времена года, как и везде. И любая другая глыба такой величины, такого строения, давно бы уже растрескалась по всем законам природы. Неравномерное расширение и сжатие, разъедающее действие ветра и льда, давление собственного непомерного веса… Такой монумент не может существовать, значит, он не существует. Вот и все. Никакие охранительные Творения не защитили бы его от действия природных сил. Значит, здесь что-то другое.
— Иллюзия? — подумал он вслух.
Женщины обернулись к нему.
— Думаешь? — недоверчиво спросила Сиани.
— «Когда встречаешься с невозможным, просто невероятное становится правдоподобным при сопоставлении». Помнишь эту цитату из… — Он внезапно остановился, словно слова застряли в горле. Но все-таки закончил: — Из Пророка. Из его рукописей.
— Джеральд, — прошептала Сиани. Дэмьен промолчал. — Значит, он там?
Голос ее был тих и ровен, но в нем скрывалась такая тоска, такое страдание, что сердце его заныло.
— Его прячут там.
— Очень может быть.
Он знал, произнося эти слова, что не «может быть», а совершенно точно. Он чуял нутром, будто связь его с Таррантом помогла прорасти изнутри этому знанию, и ему даже не пришлось прикладывать усилий.
— Или то, что от него осталось. — Он понизил голос. — Вспомни сны про огонь.
Сиани кивнула. Это были больше, чем просто сны, но они еще не доходили до уровня Познания. Насколько им можно было доверять? Она подняла взгляд на далекую цитадель.
— Ему больно.
— Больно. — Дэмьен заставил себя посмотреть туда же. — Как и тем несчастным, чью жизнь он разрушил. Не говоря уже о тех, кого он убил.
— Дэмьен…
— Сиани. Прошу тебя… — Он знал, что за этим последует, и боялся этого. — Он выбрал сам. Если он…
— Мы должны ему помочь, — прошептала женщина.
Что-то стиснуло его грудь — страдание или ярость. Но прежде чем он ответил, она быстро добавила:
— Не потому, что ему нужна помощь. Тебя это не трогает, я знаю. Но потому, что он нужен нам. — Тонкие руки ее вцепились в Дэмьена, и он оказался с ней лицом к лицу. — В этой крепости — или под ней — сейчас находятся трое. Человек-колдун, который уже доказал, что способен убить кого угодно. Могущественный демон, которого защищают десятки — если не сотни — ему подобных. И человек, обладающий властью, о которой мы с тобой можем только мечтать, и если ему удастся освободиться, он вновь обретет эту власть, чтоб защитить нас. Разве ты не понимаешь? — Сиани вскинула голову, сверкающие глаза не отрывались от Дэмьена. В уголке одного глаза блеснула слеза. — Это не сентиментальность, Дэмьен, и этические соображения тут ни при чем. Это попросту единственный наш шанс. Боги, как я хочу выбраться отсюда и остаться в живых! Я хочу, наконец, разделаться со всем этим. Но Огня у тебя нет, Сензи убит… Так неужели мы откажемся от помощи Тарранта, от нашей единственной надежды?
— Я бы скорее сам отправился в ад, чем помог этому человеку вернуться в мир, — ответил Дэмьен. — Ты хоть понимаешь, кто он такой? Ты хоть понимаешь, что он сделал? Он замучил сотни людей, и он замучит еще тысячи — и только потому, что нам понадобилась его помощь!
— Ты заключил с ним соглашение. Ты говорил, что пока он идет с нами…
— И я чертовски точно соблюдал каждую букву этого соглашения, я поддерживал его вместо того, чтобы убить, и отвечу за это в Судный день. Я и пальцем не шевельнул против него, пока мы шли вместе, но Бог мой, Си, неужели я должен отправиться за ним в ту же ловушку? Рисковать своей жизнью, спасая его?
— Он попался из-за меня…
— Он попался, потому что ставил свою дерьмовую жизнь в сто раз выше, чем твою — или мою, или нас обоих! Потому что один маленький пунктик в контракте, связывающем его, гласит, что он должен защищать свое существование! И все! Этот человек — чудовище, а что еще хуже — это чудовище когда-то было человеком. Это куда ужаснее, чем твои демоны. Думаешь, он и вправду заботился о тебе? Думаешь, он способен заботиться о чем-либо, кроме собственной жизни? Он бы раздавил тебя в лепешку, если б ты встала на его пути! — Слова вырывались из него бурным потоком, и вместе с ними — весь накопившийся гнев. Вся ненависть к этому человеку, к тому, чем он был. Все, что держалось под спудом все эти недели. — Ты знаешь, что он сделал со своей женой, со своей семьей? Думаешь, ты лучше них, если ему понадобится ради собственной выгоды убить тебя? Думаешь, тебя он оценит выше, чем ценил собственную кровь? Да он убьет тебя не раздумывая — разве что прикинет, как извлечь побольше пользы.
— Не считай меня дурой, — тихо проговорила она. — У меня нет никаких иллюзий насчет него. Может быть, я понимаю его даже лучше, чем ты, — глаза ее сузились, — поскольку меня не ослепляют теологические предубеждения. Позволь, я расскажу тебе, кто он такой. Убери его меч, и его ошейник, и все атрибуты его зла… и останется просто посвященный. Такой же, как я. — Она помолчала, чтобы смысл ее слов дошел до него. — Мы с ним — одно и то же. Он и я.
— Сиани…
— Послушай. Попытайся понять. Я знаю, ты не хочешь этого слышать. Почему, думаешь, я молчала раньше? Как бы мы ни были близки, эту часть меня ты никогда не понимал по-настоящему. Ту часть, о которой ты знать не хочешь. Ту часть, которую никогда не поймет непосвященный… только Зен мог бы, наверное. Иногда я думаю, что он понимал. — Она дотронулась до его руки, но прикосновение было холодным и странно чужим. Неуютным. — Мы родились не такими, как вы. Вы появляетесь на свет в понятном мире, ваши родители знают, с какими бедами вы столкнетесь, и могут подготовиться… Большинство же посвященных умирают во младенчестве. Или вырастают безумными. Мозг ребенка не справляется с тем, что обрушивается на него: хаос информации, не поддающийся контролю. Мы всю жизнь пытаемся приспособиться, отыскать хоть какой-то порядок во вселенной. Он так жил, и я тоже. Пути у нас различны, но конечная цель одна: покой. В наших душах, в наших мирах.
— И теперь вдруг ты об этом вспомнила? — резко оборвал ее священник. Он готов был убить себя за эти слова, ведь они больно ранили ее. Но ненависть словно сорвала заслонки — он уже не мог сдерживаться.
— Я Разделила его воспоминания. Он сам предложил. — И Сиани продолжала, не давая перебить себя: — А почему бы и нет? Это тоже способ обучения. Там не было воспоминаний о… о том времени, когда он уже изменился. Нет, о нет. Только о его человеческой жизни. И — боги — какое богатство, какая глубина…
Он зажмурился. Он понял все. Вот оно, темное пятно. Та порочность, которую он ощущал в ней, хотя пока не мог определить. Таррант влил часть своей души в ее душу, заполнив пустоту. На короткое время это даже как-то успокоило его. Теперь у нее есть твердая основа знаний, заменившая то, что она потеряла, это придаст ей уверенности. Но потом… Дэмьен быстро отвернулся, чтобы она не увидала, какая ярость бушевала в его глазах. Какая ненависть. И печаль…
Она уже не сможет забыть его. Физически не сможет. Точка. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, она не выйдет из-под его влияния.
— А что до его качеств, так ведь это просто приспособление, — говорила она. — Разве ты не понимаешь? Ты можешь думать о них все, что угодно, — это вопрос веры или гордости, — но для меня это именно так. Это страшное приспособление, верно, я не отрицаю, но разве оно не достигает своей цели? Он жив. Он в здравом уме. Не многие из нас требуют от жизни большего.
— Смотря как понимать здравый ум.
— Дэмьен. — Женщина говорила так мягко, так ласково, что ее голос пробуждал в памяти иные места, лучшие времена. Ладонью, стынущей на зимнем ветру, она нежно коснулась его щеки. — Разве ты не хочешь, чтобы он был с нами? Чтобы такая власть была на нашей стороне?
«И жить с этим до самой смерти?» Он содрогнулся. «И знать, что именно я выпустил Охотника на волю? Сотни несчастных, которых он еще замучит, убьет, чьи страдания доставят ему удовольствие… все будет на моей совести. Все невинные жертвы остались бы в живых, если бы не я».
— Я не могу, — прошептал он.
Воцарилась тишина. Потом его руки коснулась другая рука. Острые, сильные когти прошли сквозь материю рукава. Это была не Сиани.
Он открыл глаза. Перед ним стояла Хессет.
— Послушай, — тихо заговорила она. Голос ее был полушепотом, полушипением. — Здесь рискует не только твоя раса, ты помнишь об этом? Меня послали с вами, потому что здесь умирают ракхи, на каждой пяди этой земли. Народ такой же настоящий и такой же «невинный», как те люди, о которых ты так печешься. И страдают они не меньше, чем жертвы твоего Охотника. Их жизни не заслуживают твоего внимания? — Красти оглянулась на Сиани. — Я презираю твоего спутника-убийцу. Я сочувствую вашей ненависти. Но я еще тебе скажу: у нас не останется надежды на успех, если его не будет с нами. — Она предостерегающе оскалила зубы. — Ты говорил мне, чтобы я переборола свои первобытные инстинкты и думала головой. Сейчас твоя очередь следовать собственным советам. Если мы проиграем, мы обречем весь мой народ на такие же беды, какие творятся здесь, в Лема. А потом они проникнут за Завесу, потом подвергнется нападению ваш народ. Ты этого хочешь? Чтобы все наши усилия были затрачены зря? — Из ее горла вырвалось рычание. — Мы пойдем туда и посмотрим, что можно сделать. Если есть хоть какой-то доступ к нашему врагу, мы им воспользуемся. Но если его нет, зато можно освободить вашего Охотника… Мы будем глупцами, если не сделаем этого, священник. А я не потерплю глупости, которая может угрожать моей жизни.
Какое-то время он не мог ответить. Слова бурлили внутри, как шипучее вино. Вот-вот разразится взрыв. Но он потихоньку выдохнул, медленно, очень медленно. Приходя в себя. Еще раз вздохнул. И еще раз. И наконец вымолвил, очень ровно, без всякого выражения, как будто все его чувства не были поражены услышанным:
— Хорошо. Как скажешь. Мы сначала осмотримся, потом будем решать. Втроем.
Он чувствовал себя оскверненным, опозоренным, как будто его предали… Кто? Его народ? Ракхи? Это был слишком сложный вопрос, чтобы ответить просто. Но и сам он словно предал свою веру — и себя, — и стыд жег его, точно пламя. Он отвернулся, чтобы не увидели, как горят его щеки. Чтобы не догадались о его позоре. Чтобы не поняли, что за яростной ненавистью к Тарранту он скрывал кое-что еще. Острое чувство облегчения при мысли о том, что в последней битве сила Тарранта будет на их стороне. И это было самым большим позором.
«Будь ты проклят, Таррант. Будь проклят навеки».
— Хорошо, — хрипло прошептал он, как будто слова резали его горло. — Мы так и сделаем.
«Ты не заслужил этого, ублюдок».

41

Пещеры. Не такие, как туннели Потерянных, — где выдолбленные, где заваленные, скрепленные штукатуркой и покрытые рисунками для удобства и удовольствия жильцов. Здесь камень буравили пустые проходы, совершенно безжизненные, и лишь изредка нарушало тишину падение капли, просочившейся сквозь какую-нибудь трещинку. Коридор шести футов высотой поначалу вскоре стал норой, по которой можно было только ползти. Полости, которые могли вместить четверых, чем дальше, тем больше сжимались, превращаясь под конец в простые расщелины, и приходилось стаскивать с себя рюкзаки, то и дело ударяясь о стены, — иначе пройти было невозможно. Крутые спуски упирались в глухие стены, обрывались в неведомую глубину, мелкие озерца, как черные зеркала, таили неизвестные опасности.
Так что продвигались они очень медленно. Обманчивое освещение, нехватка самого необходимого снаряжения, враг, который мог использовать против них их же Творения, — все это сводило с ума. Они знали, что цель близка, но здесь не было прямых путей, а неимоверно запутанный подземный лабиринт вызывал бессильную ярость. Иногда казавшийся наиболее верным путь поворачивал назад и замыкался в кольцо, приводя их на место, которое они оставили много часов назад. Утыканный делал вид, будто ведет их, но даже его ракханское чувство направления мало помогало в этих местах. Шаг за шагом, поворот за поворотом они тащились вперед, надеясь, что хотя бы не отдаляются от цели.
Им помогало сознание того, что у них, собственно, нет иного пути. Если они не могут вломиться в цитадель снаружи, то должны попытаться хотя бы попасть в лабиринт под нею. И они упорно пробирались дальше, сжимая в руках оружие, отдавая себе отчет, что, если демоны нападут на них, им не дадут ни света, ни времени, ни милосердия.
Наконец, совершенно выбившись из сил и понимая, что сейчас они — легкая добыча, они отыскали нишу, более защищенную, чем другие, и заснули в ней. Мгновенно. Не имея понятия, сколько времени прошло с тех пор, как они впервые вошли в этот лабиринт, и ночь или день сейчас наверху. Они дежурили попеременно, как делали на поверхности, но Дэмьен про себя сомневался в эффективности такого распорядка. Если демоны, за которыми они гоняются, сбросят человеческие личины, от них здесь не укрыться: толща земли пронизана бесчисленными трещинами и щелями, провалами, выводящими на новые уровни подземного лабиринта. Так что он пододвинул поближе меч, уселся поудобнее и положил арбалет на колени.
Сколько времени уйдет у них на поиски? Хотел бы он знать. Даже Творение Тарранта, благодаря которому отряд получил прикрытие, работало только до тех пор, пока были живы их двойники. В тот момент, когда несчастные обреченные достигнут кратера Санша и ловушка захлопнется, обман навсегда потеряет силу. И в тот же момент враг, который знает — или хотя бы догадывается — о цели их пути, начнет прочесывать свои владения частым гребнем в поисках настоящего отряда.
Он надеялся, что подделка продержится дольше, чем понадобится им для достижения цели. И ненавидел себя за эту надежду. Ненавидел себя за то, что полагался на обман, за то, что вместо него шли на смерть невинные. Но хуже всего было сознание, что он благодарен Тарранту за то, что тот сделал свое дело, не спрашивая их разрешения. За то, что не позволил им вмешаться. Вот что разъедало его душу, и он не знал, как выжечь эту постоянно растущую язву. Или не хотел выжигать.
«Это то, что он обещал сделать со мной, — мрачно думал Дэмьен. — В точности, как он описывал». И при мысли о том, что этого-то человека они и собираются выручать, ему стало совсем плохо. Но чем дальше продолжался путь, чем ближе становилась цель, тем скорее Дэмьен готов был признать, что Охотник им нужен. Что до последствий… Он подумает об этом позже.
И когда он заснул, ему приснился огонь. Пламя вспыхнуло в его мозгу с такой силой, что, проснувшись, он увидел, что кожа его лихорадочно багровеет, как будто внутри него еще горел огонь. С того места, где, скрючившись, лежала Сиани, доносились мучительные стоны, и он знал, не спрашивая, что ею овладел тот же сон. Ни Хессет, ни утыканного эти видения вроде бы не тревожили, но кто знает, может быть, их сны порождаются не тем механизмом, что у людей? Трудно было сказать, в чем дело, то ли потоки отзываются только на людей, то ли — и это звучало куда тревожнее — сам Таррант служил причиной этих видений, используя свою связь с Дэмьеном и Сиани, чтобы передать им через символы то, чего был лишен возможности передать на словах. Но огонь? От Охотника? Пока они шли, Дэмьен перебрал ряд возможных причин, и все они вызывали нервный озноб.
После одного такого сна — они отдохнули в чистой, сухой пещере — ему пришло в голову посоветоваться со своими спутниками-ракхене. К его удивлению, утыканный немедленно ответил.
— Это «огонь земли», — перевела Хессет. Судя по ее колебанию, фраза была более сложной и не имела соответствия в ее языке. — Он живет в том месте.
Дэмьен услышал, как Сиани со свистом втянула воздух; его тоже охватило возбуждение:
— Огонь земли? Что это, спроси его!
Красти спросила. Выслушала ответ, переспросила еще о чем-то и только тогда повернулась к людям.
— Я не очень уверена, его язык темен. Сплошь состоит из символов. Но похоже, что где-то здесь, в этих пещерах, издавна горит огонь, и сама земля поддерживает его. Он говорит, огонь вспыхнул, когда его народ впервые пришел сюда, и горел все то время, что они здесь жили. Пока их не прогнали отсюда. Он имел… духовное значение, что-то вроде того.
— Религиозное, — поправил Дэмьен. — Продолжай.
— Это все, что он знает. Они не пересказывают легенды и истории, как мы; он помнит только отрывочные сведения, видимо, они были очень важны. — Хессет слегка улыбнулась. — Думаю, они пугали своих малышей, что бросят их в огонь, если те слишком расшалятся.
— Огонь земли, — прошептала Сиани.
Дэмьен кивнул. Отвечая не словам ее, а мыслям. Спорить было не о чем: огонь земли и был огнем Тарранта, тем ярым пламенем, которое врывалось в их сны, в их мысли, которое хранило секрет исчезновения их темного спутника. Как только Дэмьен уловил возможную связь, он понял, что это правда. Как будто в мозгу сомкнулись звенья цепи — или канал между ним и Таррантом наконец открылся во всю ширину и дал пройти знанию через расстояние и разобщенность, разделявшие их. И он знал, не спрашивая, что Сиани испытывала то же самое.
— Огонь Тарранта, — пробормотал он. — И земля его кормит? Похоже на какие-то горючие ископаемые. Или твердые, или выходят из какой-нибудь трещины в земле.
— Несмотря на то, что земля здесь давно не трескалась, — заметила Сиани.
— Вряд ли так уж совсем. Может, это была маленькая подвижка, неспособная потрясти большую массу, а может, ее вообще никто не заметил, но она была. Должна была быть. — Он повернулся к Хессет. — Спроси его, знает ли он, где это. Спроси, сможет ли он объяснить нам, как туда попасть.
Красти вновь обратилась к утыканному, и на этот раз он явно оказался в затруднении. Запинаясь, он объяснял, а Хессет переводила:
— Глубоко внизу. Очень глубоко. Не пойму, он говорит о нижних туннелях в этой системе или о нижних туннелях, не залитых водой. Или о нижних туннелях, не проделанных ракхами. Здесь должны быть проходы, прокопанные ниже этого уровня, но позже.
— Этого достаточно, — задумался Дэмьен.
— О чем ты? — Сиани коснулась его руки; он заметил, что она дрожит. — О чем ты думаешь?
— Должен найтись безопасный путь. — Священник положил ладонь поверх ее руки и ободряюще сжал. — Мы не можем Познать пещеры, потому что наш враг сразу же Увидит нас. Мы не можем Выследить Тарранта, потому что в тот же миг откроется канал, через который наш враг нападет на нас. Но огонь? Простой огонь? Творение, направленное только на него… это вдвойне безопасно, потому что этого враг никак не ожидает. Откуда он узнает, что мы что-то услышали об «огне земли»? Как он может предвидеть, что мы поняли его значение? Это можно сделать, Сиани. Это безопасно. Мы узнаем, как туда попасть.
Очень тихо, очень осторожно Сиани спросила:
— Ты пойдешь за ним?
Ледяное молчание подземной тьмы повисло меж ними; потом, тщательно подбирая слова, священник ответил:
— Я сказал, что отыщу туда дорогу. Я сказал, что выполню все, что нужно для успеха дела.
«Тебе не понять, во что обходится мне попытка освободить Охотника. Во что обойдется миру его свобода. Но Хессет права. Если его сила, его знания помогут положить конец беде, могу ли я колебаться? Надо использовать любое пригодное оружие».
— Может быть, таким образом мы доберемся до цели. Видит Бог, нам это необходимо. — Дэмьен взял ее руки в свои, согревая ладони. — Между вами такие отношения, что ты должна знать его лучше меня. — Он пытался придать словам нейтральный оттенок, ни жестом, ни голосом не выдавая, как ему больно. — Охотник знает, что я испытываю к нему отвращение. Что я презираю его и все, что он собой представляет. Скажи мне, если можешь… Если он оказался в беде, если его схватили, если он терпит мучения, если он беспомощен, — разве он подумает, что я приду к нему на помощь? — Женщина не ответила, и он продолжил: — Подумает, что я позволю кому-то из вас помочь ему? А может быть, он уверен, что я брошу его подыхать, да еще и спасибо врагу скажу?
Сиани долго молчала, в упор глядя на священника, как будто желая прочитать его мысли. Но его лицо было непроницаемым. Наконец она отозвалась:
— Сомневаться не приходится, так ведь?
— Он думает именно так.
Она нехотя кивнула:
— Он совершенно уверен.
Теперь она кивнула быстрее.
— К чему все это? — осведомилась Хессет.
— Если наш враг из народа ракхене — ни к чему. Но будем исходить из того, что наш враг поступает подобно колдуну-человеку, что он использует Тарранта, как фокус любого связывающего нас Творения.
— Он извлекает из его мозга информацию о наших планах?
— Вот именно, или использует, как… фильтр, скажем. Применяя обычное Познание, отфильтровывает нужное. В любом случае… — Дэмьен сжал руку Сиани. Знакомое возбуждение пробежало по его жилам, гоня прочь усталость и расстройство. Вот он, тот подступ, который им нужен; многолетний опыт подсказывал ему, что он прав. — Таррант не ожидает нас. Таррант уверен, что мы не придем. Почему враг должен думать иначе? А значит, там почти не стерегут, может, совсем не стерегут. И нет Творения против нас. Но самое главное… Мы можем не бояться, что нас подстерегают в этом чертовом лабиринте, слава Тебе, Господи. — Он передохнул. — И если есть надежда, что мы освободим этого ублюдка…
Он отпустил Сиани, поднял арбалет и проверил механизм натяжения.
— Он еще должен будет отработать свое.
Пещеры. Так глубоко под землей, что земное Фэа почти не напоминало о себе — слабый след влияния, едва щекочущий нервы. Мелкая лужица, не пригодная для Творения, ничем не походила на мощные, вихрящиеся потоки, текущие по поверхности планеты. Но для того, что собирался сделать Дэмьен, хватало и этого. Он сконцентрировал волю на зеркальной глади и тихонько попытался взволновать ее — медленно, осторожно, — и вот уже появилась легкая рябь. Он даже не увидел, а почувствовал ее — тень мысли, промелькнувшая в мозгу, — и Фэа сдвинулось. И медленно потекло. Не так, как на поверхности, где потоки постоянно подпитывала энергия сейсмических сдвигов. Но оно явно двигалось, и сохраняло направление. Этого было достаточно.
— К огню, — прошептал Дэмьен.
Они задействовали свое Видение и последовали за проводником. Шлепая в подземных ручьях, они шли за еле уловимым движением, а ручеек Фэа полз по источенному водой камню, отмечая, где им идти. Утыканный молчал, звенящие украшения его прикрыли обрывками одежды, чтоб те не выдали отряд. Он и слова не сказал и пробирался через пещеры, занятый своими мыслями. То ли общался с богами, то ли размышлял о своем мужестве и отваге. Как бы то ни было, Дэмьена его молчание устраивало как нельзя больше.
И вот они подошли к месту, где пещера сузилась до узкой щели, низкий потолок едва давал возможность проползти под ним. Сверху свисали каменные натеки, совсем как зубы; из пола росли сталагмиты толщиной в мужскую руку. Дэмьен с сомнением посмотрел на все это и вдруг услышал за спиной резкий вздох.
Он схватился за оружие, но это была Сиани. Бледная, точно призрак, она дрожала, как будто увидела — или услышала — что-то немыслимо ужасное. Ладони ее вскинулись к лицу — она отбивалась от неведомой ужасной опасности, но Дэмьен, повернувшись туда, куда она смотрела, не увидел ничего. Только пустые проходы в камне, слабое мерцание Фэа и поблескивающие кальцитовые натеки.
— Запах, — прошептала женщина. — Боги, я вспомнила…
Он подбежал к ней, отшвырнув арбалет ракханке — та уже стояла наготове, — и крепко обнял бывшую посвященную. И прикрыл ее ото всех страхов, как щитом, своим телом.
— Здесь пахнет, — причитала она, — разве ты не чуешь? Я бежала… Боги, я ходила здесь… но у меня не было света… не было сил… это ведь те самые пещеры! Боги… разве ты не понял, я была здесь…
Тихо всхлипывая, она спрятала лицо на его груди. Дэмьен нежно гладил ее волосы, страстно желая хоть часть своей силы передать ей. Это должно было случиться, он ждал этой вспышки… но худшее еще впереди. Он ласково обнимал Сиани, давая ей выплакаться. Боже, как долго она сдерживалась…
«А потом она вспомнит все. Все. Поимку, плен, мучения, которые претерпела в руках этих тварей… все внезапно вернется к ней. Одним ударом. Что же это будет? Какой ужас испытает она, когда память о годах мучений оживет в одно мгновение? Не с чем даже сравнить. Но в самый свой тяжкий миг она станет тем, чем мы хотим ее сделать. Она станет самою собой».
Когда Сиани пришла в себя настолько, что могла слушать, он стал ласково убеждать ее:
— Ты не могла здесь быть. Если б тебе пришлось проходить сквозь этот лаз, ты бы сбила натеки. Вот эти, видишь?
— Этот запах, — шептала она, сотрясаясь всем телом, цепляясь за него в отчаянии. — Он везде, ты слышишь? Я бежала от него и не могла спастись…
Дэмьен принюхался и уловил слабый кисловатый душок откуда-то из глубины туннеля. Очень слабый, непонятный; так и не распознав, он повернулся к Хессет.
— Трупы, — угрюмо буркнула она, и утыканный кивнул. — Гниющие трупы.
«Место-нет. Место смерти».
— Ладно, — пробормотал он. — Мы пройдем. Фэа проведет нас прямо к огню, а если мы встретим что-нибудь живое, мы его подстрелим, а пожалеем как-нибудь потом. Согласны?
Сиани кивнула. Хессет тоже, потом перевела утыканному. Тот вызывающе оскалил зубы, зашипел, задергал хвостом. Должно быть, согласился.
Дэмьен принялся внимательно осматривать узкий лаз. Если его очистить от грязи и натеков, освободится довольно широкий проход, а так не пролезть.
— Эти штуки крепкие? — спросил он утыканного, показывая на один из тонких сталагмитов.
Сообразив, о чем речь, утыканный ответил:
— Когда маленькие, очень хрупкие. Когда большие, — он ткнул в два сталагмита, растущие из грязного пола, — можно сломать, если стукнуть очень сильно.
— Ну ладно. — Дэмьен отстегнул пряжку перевязи, снял ножны с мечом и протянул Сиани. — Подашь мне, как я пролезу.
Меч Тарранта висел на той же перевязи, но Дэмьен его отвязал. Не хватало только схватить его по ошибке. Даже сквозь толщу одеял, в которые тот был завернут, он излучал недобрую власть, и Дэмьену казалось, что он чувствует… голодную дрожь. Не потому ли, что меч тянулся к своему господину и создателю? Или он предвкушал битву, и раны, и вожделенную боль?
Дэмьен освободился от мешающей одежды: стащил куртку, шерстяной свитер, толстую рубаху. Остался в плотной, столько раз спасавшей ему жизнь, кожаной рубашке, надеясь, что она не прибавит ему толщины.
— Бросьте все, — велел он. — Возьмите оружие, инструменты, немного еды и воды. Мы сюда потом вернемся.
«Если сумеем».
— Еще возьмите свет.
Он снял с пояса драгоценную сумочку с Огнем и перевесил ее на шею, под рубаху, чтоб она не мешала ему в узкой дыре.
И полез: головой вперед, задевая плечами шершавые стенки, медленно-медленно. Длинный нож он зажал в зубах; какая бы опасность ни ждала на том конце, его не застанут врасплох. Кальцитовые иголочки, по которым он полз, обламывались, застревали в рубашке и торчали как шипы. Ничего. Он полз на локтях, а туннель все сужался, пока не сдавил его со всех сторон. Тут он натолкнулся на один из сталагмитов и налег на него всем своим весом; тот хрустнул и сломался у основания. Второй также. Туннель чуть-чуть расширился, достаточно, чтоб проползти. И внезапно впереди открылась большая пещера.
Дэмьен протиснулся в нее, встал на ноги и обернулся к проходу. Сиани ползла сразу вслед за ним, так что его протянутая рука наткнулась на рукоять поданного ею меча. Вооружившись, он осмотрелся. Большой зал. Врагов не видать, но вонь свидетельствовала, что они недалеко. Дэмьен заметил, что напротив продолжается тот же туннель, но уже шире и удобней. Он усмехнулся с мрачным удовлетворением. «Вот оно. Здесь они и обитают».
— Сюда, — прошипел он. — Осторожней.
Его спутники выбрались из лаза без особых затруднений. Если им придется спасаться этим же путем, ему придется идти последним, чтобы не заставлять их ждать, пока он протиснется. Эта мысль его не порадовала.
— Ты можешь Видеть? — спросил он Сиани. Но его интересовал не столько ответ, сколько ее реакция. Однако женщина уже взяла себя в руки. Кивнула, посмотрела под ноги.
— Чуть-чуть. Фэа очень слабо.
— Хватит и этого. Нельзя зажигать настоящий свет — его увидят за милю.
Сиани опять кивнула, и он погасил лампу. Та и так-то едва тлела, но теперь угасла и последняя искорка. Он передал фонарь Сиани, она подвесила его себе на пояс. Теперь у них был только слабый свет земной Фэа, ручеек, ведущий их к цели.
— За мной, — шепнул священник и повел отряд в самое сердце логова демонов.
Там было темно и холодно и смердело смертью. Ее леденящее дыхание замораживало сильнее, чем холод подземного царства, словно некая сила выпила последнее тепло из окружающего камня; Дэмьен подумал о мече Тарранта — тот вновь висел на его поясе — и поразился сходству. «Пожиратель душ» — так его назвал утыканный. Как и тех, за кем они сейчас охотятся. До чего похоже.
Хессет предостерегающе зашипела, и Дэмьен попятился. Прижавшись к каменной стене, он невольно прислонился к мечу Тарранта, и ледяная боль пронзила его мышцы. Он заставил себя молчать и не шевелиться, пока его спутники также прятались, выжидая, когда опасность выдаст себя звуком или движением. И дождались. Шлепанье шагов, шелест одежды. Хриплое дыхание того, кому нет нужды прятаться, негромкий разговор тех, кому нечего бояться.
Они завернули за угол, и Дэмьен помедлил ровно столько, чтобы убедиться, что их всего двое. Он вложил всю силу в удар, зная, что незаговоренная сталь невидима для тех, чье зрение поддерживает Фэа. Свистнув, меч прорезал воздух, с хрустом врезался в шейные позвонки и прошел насквозь, даже не замедлив движения. Брызнула кровь, голова ударилась о стену и отскочила наземь, тело медленно сползало по стене, словно не веря в собственную смерть. Дэмьен быстро повернулся ко второму, ожидая, что тот окажет сопротивление, но у лица, смотревшего на него, вместо одного глаза зияла черная дыра, из нее струился едкий дым и сыпались золотые искорки. Он заметил оперение металлической стрелы. Существо судорожно извивалось, Огонь жег его, как смертельный яд. Священник обернулся к Сиани. Та держала арбалет, и лицо ее горело румянцем не то недоверия, не то гордости.
— Кажется, я сделала то, что надо, — выдохнула она. Дэмьен наклонился и осмотрел безголовое тело. По виду похоже на человека. Одежда как с чужого плеча, плохо подобранная. Босой. Дэмьен потрогал тело. — Теплое. Живой. Кто угодно, только не демон. Живой во плоти.
— И что это означает? — спросила Хессет.
— Что они истекают кровью. Что они мертвы. — Он снизу вверх посмотрел на нее, сдерживая злость. — Это значит, что кем бы они ни были, на нашей стороне небольшой перевес.
Они спрятали тела как смогли. Остались, правда, кровь на камнях и запах паленого мяса, но тот, кто пройдет здесь достаточно быстро, не заметит ничего. Земное Фэа здесь слишком слабо, чтоб помочь разглядеть детали. Темное Фэа гораздо сильнее, но оно не любит мертвецов, оно обтекает трупы, как обтекает холодный, мертвый камень, и ничего не освещает.
— Ну хватит, — распорядился Дэмьен.
Они пошли дальше. Дэмьен впереди, Хессет справа от него. Красти улавливала звуки и запахи не в пример лучше человека, так что он доверился ее чутью. Сам он следил за потоком, разглядывал стены, пытаясь определить, где они находятся. Эта система пещер была явно перестроена, так что люди могли пройти не сгибаясь. Дэмьен отдал свой арбалет ракханке, другой несла Сиани. Священник предпочитал меч; не потому, что тот эффективнее — ничего подобного, — и не потому, что он берег его на крайний случай — хотя это действительно так, — нет, просто меч был ему как-то… ближе. Это оружие послужило ему в стольких битвах, выручало из стольких бед, что как будто и вправду стало частью его тела. Второй натурой. «А кроме того, — думал священник, — его не нужно перезаряжать». Утыканный нес тонкое деревянное копье, которое захватил в родной пещере. Судя по его хватке, он знал, как с ним обращаться.
«Вооружен и очень опасен», — хмуро подумал священник.
Они миновали множество переходов и залов, несколько раз встречались перекрестки. В этих случаях Дэмьен останавливался, пытаясь запомнить схему пути. Здесь он не осмеливался делать отметки на стенах, как во время спуска в пещеры; любые отметки скорее выведут врага на их след, чем хоть как-то помогут им самим.
И вот он, конец пути. Утыканный почуял первый и предостерегающе прошипел что-то, обращаясь к Хессет.
— Жарко, — перевела она. — Над головой.
Путники переглянулись. Ракханка прошептала:
— Я ничего не чувствую.
— Ты и не можешь, — шепнул в ответ Дэмьен. — Это особое чувство. Температура в пещерах всегда постоянная, малейшее изменение должно быть ему заметно.
Он с одобрением — с восхищением — посмотрел на утыканного. И тщательно проверил поток, прежде чем они двинулись дальше.
Теперь они шли еще осторожнее, чем раньше, если только это было возможно. Если это место охраняют, стража должна встретить их именно здесь. Дэмьен почувствовал, как легкое дуновение погладило его по лицу. Больше походило на ветерок наверху, чем на движение воздуха в этом подземном муравейнике. Он понял: это огонь. Горение создает тягу, и сюда подходит свежий воздух. Как иначе он горел бы столько времени, даже если бы не было нехватки в топливе?
— Очень близко, — прошептал он. Знаком показал, чтобы отряд остановился, и до предела напряг все чувства.
Здесь еще сильнее смердело зловонным логовом демонов: должно быть, огонь притягивал и запах. Не надеясь, что даже Хессет различит отдельный запах в этой отвратительной смеси, он вслушивался, ловя шорох движения. Ничего. Ни звука, ни запаха, ни намека на присутствие чужих ни в этом помещении, ни в примыкающем туннеле. Почти наверняка — никого.
«Здесь они нас не ждут», — напомнил он себе. Значит, существует вероятность, — только вероятность — что огонь не охраняют. Вообще. Раз так, они могут встретиться с Таррантом раньше, чем станет известно, что они здесь…
«И ад сорвется с цепи». Что бы ни сотворил с Таррантом враг, он наверняка чертовски внимательно следит за результатом. И значит, как только они вмешаются в его планы, враг мгновенно узнает и об их появлении, и об их целях. Хорошо еще, если не уничтожит их на месте. Но если он на такое не способен, то уж своих слуг за ними пошлет наверняка. И не стоит соревноваться с ними в умении ориентироваться в их родном подземном лабиринте.
«Вот тогда и будем об этом думать».
Показался свет. Мерцающий, еле уловимый, но вполне настоящий золотистый свет, как будто от далекого костра. И Дэмьену почудилось, что и он теперь чувствует кожей тепло, с каждым шагом приближаясь к его источнику. Спиной же он чуял ледяной зуд — меч Тарранта недовольно жужжал, реагируя на тепло. «Вот сволочь». Дэмьен наткнулся на острый угол, осторожно двинулся вперед, огибая препятствие, — свет стал гораздо ярче, и слышен был отдаленный рев пламени. И вдруг…
Огонь. Он полыхнул так внезапно, что Дэмьен попятился. Но и за это мгновение огонь успел опалить до красноты кожу его лица. Какое-то время Дэмьен не видел ничего, кроме пылающего пламени, что вырывалось из узкой щели футов на пятьдесят вверх. Жарким языком облизывая камень, огонь исчезал в широком проломе в потолке пещеры. Потом уже священник разглядел зал — шириной сорок футов, а то и больше, посреди пола дыра, через которую и выходил горючий газ. Когда, в какие времена его подожгли и кто или что это сделало — осталось неизвестным. Легенды не сохранили истории. Потерянные считали, что огонь горел всегда.
Дэмьен посторонился, чтобы вошли другие. А сам осматривал пещеру, ища следы присутствия врага. Но насколько могли видеть его привыкшие к темноте глаза в этом ослепляющем свете, путники были одни. Только охапка тряпок была свалена под дальней стеной, да на ней валялось что-то длинное, тонкое…
И священник пошел туда, уверенный, что остальные следуют за ним. В нем поднималось страшное предчувствие. Он всей душой надеялся ошибиться, но вот груда оказалась прямо перед ним, и он понял, что не ошибся. Темно-голубой шелк, тонкая серая шерсть были слишком ему знакомы. И пустые ножны, на которых выгравированы древние символы. Ножны Тарранта. Одежда Тарранта. Когда Дэмьен понял, почему все это здесь лежит, его чуть не вывернуло.
Он обернулся к огню, щурясь против света, присмотрелся внимательнее и наконец негромко сказал:
— Он там. Внутри.
Сиани содрогнулась, глядя на пламя.
— Но это не Творение. Как он может…
— Он не может Творить с огнем, — твердо заявил Дэмьен. — И ни с чем подобным.
Вдруг он понял, что это означало, как это было сделано: сила, обращенная в бессилие, сведенная на нет, совершенно уравновешенная система. И эта боль, и это унижение были столь сильны, что он отшатнулся, точно его ударили. Человеку, надменному, как Таррант, и так попасться… Он усомнился, сможет ли безумный гордец вообще пережить это. Сможет ли тот, кого они знали как Джеральда Тарранта, выйти из этого испытания невредимым или хотя бы узнаваемым.
— Что меня больше всего пугает, — задумчиво произнес Дэмьен, — так это то, как хорошо наш враг знает нас. Он отлично знает, как подобраться к каждому.
Он медленно приблизился к огню. Глаза его слезились от жара, опалявшего лицо. Но он подошел как мог близко и всмотрелся. В самую пылающую сердцевину, в средоточие кошмара.
Там, среди пляшущих языков, чернело человеческое тело. Растянутое поперек щели, наподобие распятия. Пальцы вытянутых рук — если там еще были пальцы — почти что выступали за границу огня. Дэмьен разглядел под ним толстые стальные брусья, опиравшиеся на края щели. Металл был раскален добела даже там, где касался камня. Он лежал на этом каркасе, видимо, прикованный к нему… Боже милосердный! Наверное, восходящий воздушный поток уносил смрад горелого мяса, потому что Дэмьен его не ощущал. Но сомневаться не приходилось.
— Надо убрать огонь, — пробормотал Дэмьен. Его разум стремительно перебирал и отбрасывал множество способов, как это сделать. — Не могу же я подобраться к нему, пока он горит!
— Потушить? — спросила Сиани. Она стояла рядом, рукой загораживаясь от яркого света.
— Не выйдет. Тяга его только раздувает, воздух подходит отовсюду. — Он указал на мелкие трещины в полу. — Снизу тоже.
— Тогда перекрыть? — предложила Хессет.
Закусив губу, Дэмьен прикинул возможности.
— Попробуем. Земное Фэа слабо, но есть еще один вариант. — Священник повернулся ко входу в пещеру — там стоял на страже утыканный. — Как только я начну Творение, они появятся здесь. Может быть, им понадобится какое-то время, но они прибудут достаточно быстро. Очень быстро. Как только я Изменю огонь.
— Надо их встретить, — оскалилась ракханка, поднимая арбалет.
Дэмьен отошел туда, где лежали вещи Тарранта. Внимательно рассмотрел их. Потом осторожно раскутал ледяной меч. Заговоренная сталь вспыхнула холодным голубым сиянием, заискрилась, как снег на морозе, и потухла, когда он осторожно вложил ее в колдовские ножны. Потрогал рукоять и не ощутил ничего зловещего. «Спасибо небесам хоть за это».
Он разместил своих бойцов так, чтобы как можно лучше быть готовыми к появлению слуг врага. «Но лучшего иной раз недостаточно», — мелькнула мрачная мысль. Без могущества Тарранта они не смогут противостоять ордам демонов, воплощенных или бесплотных. Следовало побыстрее провести операцию и убраться отсюда, в надежде, что Таррант сможет восстановиться до того, как начнется настоящая битва.
Он покосился на тело в пламени. В душе его поднималось отчаяние. «Если он только сможет восстановиться, — горько подумал он. — А если все окажется напрасным?»
Он мотнул головой и сосредоточился на Творении, пристально глядя в огонь. Не в самый огонь — ниже, туда, где устье в камне расширялось, уступая дорогу подземному газу. Он задействовал Видение — что само по себе было нелегко — и попытался проникнуть взглядом поглубже, разведать строение щели. Но стенки ее нигде не сближались. Вздохнув, он вернулся к верхнему краю и попытался Творить, напрягая все свои силы.
Вокруг ревел воздух, его жадно засасывало пламя. Земное Фэа ускользало из рук, настолько слабое, что не ухватиться. Он попытался укрепить поток собственной волей, придать ему форму и направление, но тот протекал сквозь пальцы, как дымок, и сочился наземь. «Слишком Мало. Слишком мало!» Там, на поверхности Эрны, текут мощные, глубокие потоки, и достаточно простейшей мысли, чтоб придать им форму, простейшего Творения, чтоб овладеть ими… но здесь Творение над Фэа было подобно дыханию в вакууме. Энергии было просто слишком мало.
«Но действовать надо. У нас же нет выбора». Он уже чувствовал, как сгущается над ними злобная мысль врага, точно сжимается кулак. Сколько можно ждать, пока он ударит? Вряд ли больше нескольких минут. Он вложил в Творение все, что мог: всю силу ненависти к Тарранту, всю любовь к Сиани, все отчаяние от того, что у него дважды отобрали любимую женщину — сперва те, кто напал на нее в Джаггернауте, потом предательская власть Тарранта. Если бы душевный порыв мог подчинить земное Фэа! Его равно жгло и желание, и страдание, он пытался удержать ускользающую власть, соткать из нее препону огню, дорожку, по которой он смог бы пробраться к пылающему устью. Но снова и снова ему не хватало сил. Снова и снова он начинал сначала, и тело его содрогалось от непомерных усилий, и душа его содрогалась от боли. Но связующие заклятия рассыпались, как только он их накладывал, и сила огня прорывалась сквозь любое Творение.
— Не могу, — выдохнул он. — Не могу.
Голова его пылала, мышцы дрожали, в сознании все смешалось. «Что теперь, — задыхался он в отчаянии, — что теперь?» А за спиной стояла Сиани, и ее отчаяние убивало его вернее смерти. «Я проиграл».
Сколько времени он сражался с земной Фэа? Он не смел спросить. Но с каждой секундой росла опасность. Может быть, уже отрезаны пути к бегству…
«Думай. Думай! Земное Фэа не помогает. Темное Фэа не может связать огонь. Голыми руками мы ничего не сделаем. Дальше что? Что еще?»
Вдруг он понял. И обернулся к Хессет.
— Энергия прилива…
— Нестабильна. Нельзя положиться на то, что сделано с ее помощью. Это опасно.
— К дьяволу опасность! Больше нам ничего не осталось. — Он обливался потом, но упорно не желал отходить от огня. — Ты можешь справиться с ней?
Глаза красти устремились на его лицо, но смотрела она куда-то за него. Сквозь него. Ему припомнилась Фэа прилива, растекающаяся над Морготом, яркая радуга энергии, которая внезапно вспыхнула в небесах и так же внезапно исчезла. Неустойчивая, изменчивая энергия. Опасно неустойчивая. И теперь только она была их последней надеждой.
— Я попробую, — кивнула ракханка. — Но ты же понимаешь…
— Так скорее! — Он отсчитывал в уме секунды, гадая, сколько еще времени понадобится наймитам врага, чтобы добежать сюда. — Быстрей! — Может, внимание врага не сразу обратилось на них, может, он промедлил с откликом? Дэмьен молился, чтобы это оказалось правдой. Каждая минута на счету.
Хессет повернулась к огню, и священник проследил за ее взглядом. Он попытался Увидеть силы, которые она привела в действие, но столь тонкая энергия была неподвластна наблюдению. Сколько Фэа она сумеет подчинить, и надолго ли? Рисунок приливных энергетических линий постоянно меняется, пока волна прилива огибает планету. И даже сумей она соткать колдовской мост, продержится ли тот, успеют ли они?..
— Получается, — прошептала Сиани, указывая на трещину. На одном ее краю явственно сгущался темный туман, уплотнялся на глазах, заслоняя огонь. Кровь застучала в ушах Дэмьена, взгляд его не отрывался от темного сгустка — вот он стал расти, вот протянулся к середине расщелины на несколько дюймов, на фут, два фута… Влажным от пота рукавом Дэмьен утер лоб. «Давай, Хессет. Ты можешь». Пламя яростно взревело, будто сопротивляясь невидимым путам, темно-багровые языки метались в поисках выхода, из мелких трещин потянулись струйки дыма. Дэмьен испугался, что огонь пересилит, что Творение Хессет заставит его прорваться сквозь камень в другом месте, прямо под их ногами. Последний оранжевый язык, рванувшись, лизнул высокий потолок и вдруг исчез, как не бывало. Тень затянула устье.
Теперь они хорошо увидели, что враг сделал с Таррантом: раскаленный стальной каркас, служивший ему ложем, давал достаточно света. На толстых стальных брусьях лежало тело, сожженное до угольев, исцеленное, сожженное вновь — и так до бесконечности, так что кожа его представлялась теперь бесформенной массой спаянных воедино шрамов. Через трещины медленно сочилась кровь и шипела, вскипая и испаряясь, едва коснувшись пышущей жаром обугленной кожи. На лицо Дэмьен старался не смотреть, — на то, что от него осталось, — но в горле у него стоял глухой ком, пока он осматривал конечности Тарранта. Запястья, предплечья, лодыжки и шею охватывали широкие металлические полосы, надежно приковавшие его к пыточному станку; раскаленные, они глубоко прожгли плоть и врезались в кости.
— Сколько же…
— Восемь дней, — прошептала Сиани. — Если его притащили прямо сюда. — Она посмотрела на Дэмьена; лицо ее было мокрым от пота и слез. — Что нам делать? Как мы освободим его?
Он подавил растущую тошноту и попытался Творить. Разрушить оковы с помощью Фэа не составляло труда: разбить молекулярную решетку — одно из самых простых упражнений. Но то ли Творение Хессет совсем подавило земное Фэа, то ли сам он слишком устал — у него уже темнело в глазах, и пещера кружилась вокруг него, но наконец он признал, что потерпел поражение. Что бы он ни делал, Фэа в пещере не прибавлялось, а та энергия, что была, совсем ослабла. Таррант бы что-нибудь придумал. А он не мог.
Он поднял взгляд и встретился глазами с Сиани. В ее зрачках почему-то не было отчаяния — лишь лихорадочное возбуждение. И безумный страх. От этого сочетания у Дэмьена прошел мороз по коже.
— Холодный огонь, — прошептала она. — Меч.
Он не сразу понял.
— Но это же опасно!..
— Не для меня.
Дэмьен вспомнил нечеловеческую злобную силу, исходящую от клинка, и вздрогнул.
— Ты можешь подчинить его?
— Он  подчиняет его, — чуть охрипшим голосом выдохнула Сиани. — Но я могу его использовать. Ради Джеральда.
И она пошла за мечом. Дэмьен пытался справиться с тошнотой, с ужасом понимая, на что она решилась. Если она попытается овладеть этой энергией и не справится, чем ей придется заплатить? Он вспомнил голод, что передался ему, когда он стиснул рукоять. Как называли его Потерянные? Пожиратель душ?
Сиани вернулась с ножнами в руках. Помедлив мгновение — он знал, какой страх она испытывает, он сам его испытал, — женщина вынула клинок из ножен. Охранительные чары утратили силу, и леденящая власть холодного огня вырвалась на свободу.
Жар против холода. Расширение и сжатие. Если она удержит в повиновении эту ледяную силу, если только сможет ею управлять… она разрежет оковы и освободит Тарранта. Если же нет…
Темный заслон задрожал, из-под него прорвалось пламя, лизнуло туловище Тарранта и погасло. Дэмьен увидел, что Хессет вся дрожит от напряжения, едва удерживая свое Творение. «Держи крепче», — взмолился он.
Сиани коснулась клинка и закричала, когда бело-голубая молния ударила ее в плечо. Кожа ее приобрела оттенок трупной бледности, ногти покрылись инеем. Но она крепко сжала рукоять — казалось, пальцы ее сковало морозом. Она медленно приблизила заговоренное оружие к ближайшей стальной полосе; Дэмьен видел, что она старается навязать ему свою волю, подавить его сущность своею. Острие клинка коснулось раскаленного металла. Брызнули искры. Ослепительно белая дуга встала над местом соприкосновения, холодный огонь затрещал, подобно грозовым разрядам. Вдруг меч с силой отшвырнуло, дуга погасла… Стальной наручник рассыпался на куски, окалина разлетелась, подобно шрапнели, пробив теневой заслон.
Снизу вырвался дым, склубился над колеблющимся заслоном. Сиани вновь подняла меч. «Хессет, держись!» Лицо Сиани побелело до того же трупного оттенка, что и рука. Дэмьен почти слышал, как колотится ее сердце, сбиваясь, когда убийственный холод вторгался в ее плоть. Будь он проклят! Неужели, чтобы избавить его от смерти, нужно убить ее? Вторая стальная полоса рассыпалась на хрупкие осколки. Лицо Сиани сморщилось от боли, от страха, но она продолжала. Вот освободилась шея Тарранта. Дэмьен изо всех сил стискивал рукоять своего меча. Можно ведь отрубить Тарранту другую руку, даже ступни — пусть регенерируется на досуге. Потому что уже приближались быстрые шаги, топот многих ног. Разрезана четвертая полоса. Пот на лице Сиани смерзся в кристаллы льда, застывшие слезы висели на ресницах. Пятая. Дэмьен рванулся — перед ним выросла стена огня. «Сиани!» Но стена так же быстро упала. Сиани, кажется, уцелела — только опалило волосы и покраснела кожа.
«Удержи его, Хессет. Еще чуть-чуть».
Когда Сиани разбила шестую полосу и перешла к седьмой, Дэмьен ухватил Охотника за руку. Горячая кровь ошпарила его ладонь, но беречься уже было некогда. Как только распалась последняя полоса, он рванул тело со всей силой. Оно подалось легко, как сломанная кукла; корка обгорелого мяса, прижарившаяся к раскаленному каркасу, отвалилась, рубцы потрескались, когда Дэмьен проволок его по стальным брусьям, — и вот они уже за пределами трещины, и как раз вовремя. Тонкий красный язычок прорвался сквозь заслон — и внезапно пламя с ревом взлетело к потолку, забушевав с новой силой. Слыша, как трещат в жару волосы, Дэмьен молился, чтобы Сиани успела отскочить.
Он оттащил тело подальше и протер глаза от заливающего их пота. Рукав его был весь в крови — его или Тарранта? Какая разница. Руку, которой он схватился за Охотника, покрывали волдыри. Правую руку тоже — черт! Как теперь держать меч?
— Идут! — прошипела Хессет.
Схватив меч, он взвыл от боли в обожженной руке. И увидел, что Сиани заворачивает тело в кусок материи — плащ Тарранта? — так, чтобы его можно было нести.
Вот они. Их было много, как он и боялся, но первыми прибежали не обученные воины, а шестеро пожирателей душ, из тех, что обитают в подземном логове. Это, конечно, лишь первая волна — те, что оказались ближе всех к огню, когда в их дела вмешались враги. Потом подоспеют и другие, числом поболее, лучше вооруженные и гораздо более опасные. Но на первый раз хватит и этих.
Дэмьен повернулся лицом к нападающим, и жар опалил его спину. Над ухом просвистела стрела — стреляла Сиани, но взяла слишком высоко и попала в стену. Хессет тоже вскинула арбалет и всадила стрелу точно в поясницу одной из тварей; острие пропороло живот и вышло через спину, но страшилище успело дотянуться до руки красти и попыталось вырвать арбалет, длинные когти вонзились в руку; свистнула еще одна стрела, и на этот раз попала — когтистая рука задымилась. Только двое из нападающих были вооружены здоровенными мечами, но держали их неуклюже, точно не привыкли сражаться. Дэмьен, вступив в бой с первым, оставался спиной к огню — как можно ближе, чтоб не зашли с тыла, — и лихорадочно думал, каким образом можно поразить их насмерть. Просто коснуться? Разрубить тело? Он отбил меч противника книзу — тот звякнул о каменный пол — и быстро ударил по клинку ногой. Плохая сталь с хрустом переломилась, а противник, качнувшись вперед, наткнулся прямо на меч Дэмьена. Тот выдернул лезвие, застрявшее меж ребер, и вовремя увернулся от удара с другой стороны; ему, правда, задело руку, но не сильно, и он поспешил перехватить инициативу. Куда, к дьяволу, смылся утыканный? Он увидел, что Хессет и один из нападающих схватились врукопашную, смутно вспомнил, что один загорелся, один наступал на Сиани, с двоими он разбирался сам… А где еще один? Исчез, как и утыканный. Дэмьен всем сердцем понадеялся, что тот сумеет выпутаться, — не хватало еще самим искать отсюда выход.
Сзади вдруг раздался вопль — вроде бы не одного из его спутников, — и чье-то тело шлепнулось на металлический каркас. Вопль перешел в дикий визг, послышалось шипение горящего мяса — это Сиани отшвырнула тварь прямо в огненное жерло.
«Молодец!» Он парировал удар, который чуть не снес ему голову, и быстро откинулся спиной к стене. Один, второй, третий… еще одного недостает. Он увидел, как Хессет упала, противник навалился сверху — Дэмьен до тошноты испугался за красти, зная, что сейчас происходит, но ничем не мог помочь — в живот ему целилась острая сталь, в лицо — острые когти. Перехватив меч двумя руками, он отбил одного и как следует пнул другого, угодив прямо в коленную чашечку. Из чего бы ни состояла их плоть, они были уязвимы в суставах, как и люди, и противник с воем покатился по полу. Следующий пинок попал ему в лицо. Хрустнули кости, плеснула кровь — с этим было покончено; второй же неудачно открылся и рухнул, заливаясь кровью, с огромной дырой в боку.
Дэмьен огляделся — кругом были только кровь и смерть. Он перепрыгнул через одно из тел и поспешил туда, где лежала Хессет и где поднимался на ноги ее противник. Глаза ракханки были пустыми, бессмысленными, как у рыбы, выброшенной на берег. И совершенно ясно было, почему ликовала насытившаяся тварь. Глаза страшилища на мертвенно-бледном лице настолько походили сейчас на глаза Хессет — та же форма, то же выражение, — что Дэмьена охватил леденящий ужас. Он занес меч, но рядом просвистела стрела…
…И вспыхнул яркий свет, когда острие, напитанное Огнем, проткнуло глаз чудовищу и глубоко вонзилось в его мозг. Взвизгнув, тварь опрокинулась на спину, из отверстия хлынула черная кровь и вместе с ней потекла слизистая пена. Тварь судорожно извивалась, а Огонь пожирал ее мозг, и волны боли пробегали по телу, бившемуся в беззвучной агонии.
Сиани помогла Хессет подняться — удивительно, но ракханка, похоже, не понимала, где она и что происходит. Вдруг ей на глаза попалось тело твари. И вся память разом вернулась к ней. Красти пошатнулась — Сиани помогла ей удержаться на ногах — и тихо всхлипнула от ужаса.
— Потерянный… — начал было Дэмьен, но Сиани не дала ему закончить, показав на стену пещеры как раз над входом в туннель.
Там, вцепившись в неровный камень, утыканный гордо демонстрировал тело поверженного врага. Оно болталось вниз головой, подвешенное за ногу, а веревкой служил обвившийся вокруг щиколотки цепкий хвост пещерного ракха. Горло твари было вырвано напрочь. Когда утыканный заметил, что они его увидели, он отпустил тело, и оно шлепнулось на пол как мешок с песком, только хрустнули кости. Потерянный пополз вниз, цепляясь за незаметные выступы гибкими пальцами и помогая себе хвостом.
Дэмьен пересчитал трупы. Шесть. Вроде бы все. Но скоро здесь их появится куда больше.
— Пора бежать, — пробормотал, он. Поднял тело Тарранта, завернутое в тряпье, и взвалил на плечо. Неизвестно, оставалась ли жизнь в этом искалеченном обрубке, но хотя бы жар немного остыл. Потом выяснится.
И они побежали. Не так чтобы очень быстро — ведь Хессет была изранена, а Дэмьен нагружен. Ракханка пару раз обернулась, как будто Творя что-то, но Дэмьен не мог понять, откуда у нее силы на это. Сам он прижимал к груди раненую руку, чтобы кровь не капала на пол, — если они оставят в этом демонском лабиринте такой ясный след, никакое Творение их не спасет.
И вот он, узкий лаз, через который они попали в логово. Сиани, которая, убегая, захватила вещи Тарранта, теперь расстелила длинную шелковую тунику поверх острых каменных крошек и ползком нырнула в проход. Меч Тарранта, заботливо спрятанный в ножны, она тащила с собой. За ней поползла Хессет, вымазав кровью расстеленный шелк. Потом утыканный. Дэмьен уже слышал слабый шум погони позади. Он опустил наземь тело Тарранта — еще горячее, еще кровоточившее, еще совершенно безжизненное — и с усилием протолкнул его как можно дальше в проход, чтобы там его подхватил утыканный. Накидка, которой Сиани обернула израненное тело, предохраняла посвященного от острых режущих граней, но Дэмьен увидел, что у выхода из туннеля темная кровь, просочившись сквозь шерсть, испачкала каменный пол. Священник быстро освободился от оружия, протянул его в узкую дыру, туда же бросил смятую, пропитанную кровью тунику Тарранта. Потом, неловко придерживая руку, пополз сам — ногами вперед. Когда он добрался до выхода, за ноги его ухватились руки товарищей, потянули, но он отпихнул их и, застряв на полпути, нащупал в темноте два отломанных по дороге вниз сталагмита.
Земной Фэа по-прежнему было мало, но для такого Творения много и не требовалось: всего пара секунд ушла на то, чтобы прирастить их на свои места. Проход был закрыт. Дэмьен продвинулся к выходу, его потянули за ноги и помогли выбраться наружу. Острые камни ободрали ему бока и шею, но проход остался позади — и как раз вовремя. На другом конце норы вспыхнул свет, и совсем рядом послышались голоса.
Они припали к земле и ждали с колотящимися сердцами. Хессет Затемняла их путь, но насколько ей это удалось? За ними мог остаться предательский след крови или просто запах пота, по которому демоны их выследят. Потому и рисковал Дэмьен, тратя бесценные секунды на Творение со сталагмитами. Насколько можно было судить, хитрость сработала. Твари некоторое время осматривали дыру, видимо, зная, что здесь можно выбраться с их территории. Но через отверстие явно не мог протиснуться ни один человек, не повредив каменные наросты. Погоня отправилась дальше.
— Они вернутся, — шепнула Сиани. — Они не поняли, куда мы исчезли, но их хозяин поймет.
— На это уйдет время, — хрипло отозвался Дэмьен. — А нам надо перевязать раны, а то найдут по крови. — Он кивнул на Хессет, чью золотистую шкуру покрывали глубокие рваные раны, и показал свою окровавленную руку. — Потом отойдем насколько сможем, чтобы хватило времени на устройство хорошего Затемнения. Если получится. А потом… — Его обдало болью, накатила внезапная слабость. Насколько серьезно он был ранен? Сколько потерял крови? — …посмотрим, кого мы спасли. Посмотрим, жив ли еще Джеральд Таррант. Посмотрим, сможет ли он помочь нам.
— А потом? — спросила Сиани.
Он выдавил усмешку. То есть просто с усилием искривил губы. Лицо свело болью.
— Потом начнется настоящая работа.

42

— Калеста! — Повелительный голос звенел от ярости. — Калеста! Ко мне, быстро!
В воздухе медленно сгущалась тень, застывая в привычном облике; вот она уплотнилась настолько, что смогла поклониться.
— Приказывайте, я повинуюсь.
— Они украли его, Калеста! Вытащили из огня. Ты говорил, что он будет гореть в нем вечно. Ты говорил, что они никогда — никогда! — не придут за ним, что они оставят его гореть. Ты обещал мне. Ты обещал!
— Мне было приказано заглянуть в его сердце. Я это сделал. Мне было приказано разведать его слабости. Я сделал и это. Вы просили меня так связать его, чтобы он не смог освободиться сам. Я сделал все. Больше мне ничего не было приказано. Вы сказали: «Оставь это мне…»
— Но они оказались рядом с ним, Калеста! Каким образом? Ведь они были за много миль от него, я Знаю это! Я…
— Их там никогда не было, — равнодушно проговорил демон.
Кровь отхлынула от разъяренного лица, превратив его в призрачную маску.
— Что? О чем ты говоришь?
— Я говорю, что вы ошиблись. Я говорю, что ваше Познание было искажено. Я говорю, что эти люди предвосхитили ваше Творение и создали фальшивые копии самих себя и тем отвлекли ваше внимание.
Только одно слово. Шепотом:
— Подделка.
Демон кивнул.
— Почему ты этого не увидел? Почему не предупредил меня?
— Я служу. Я повинуюсь. Так приказали вы сами, когда впервые Закляли меня. Если бы вы приказали мне проверить путников, я бы это сделал. Но вы не приказали.
— И ты торчал в пещерах, и пожирал боль посвященного…
— Я не питался посвященным. Я никогда не питался ни одной из ваших жертв. — Фасетчатые глаза вспыхнули злобой. — Возможно, вы ошибаетесь во мне.
Шаги: быстрые, гневные, к окну, обратно.
— Мне нужно вернуть его. Ты понял? И его, и женщину. И на этот раз ошибки быть не должно. Ты слышишь меня, Калеста? Мы разработаем наилучший способ, чтоб добраться до них, а затем…
— В этом нет необходимости, — прервал хозяина демон.
— Почему?
Демон фыркнул:
— Вам нужно только подождать. Они явятся сами.
Шаги замерли. В голосе прозвучало подозрение:
— Ты уверен?
— Они ищут вас.
— Меня? А не того, кто напал на женщину?
— Они теперь знают, что это звенья одной цепи. Они знают, что вы — главная сила. Священник настаивает, чтобы встретиться сначала с вами. А посвященный жаждет убить вас — или еще хуже — за все, что вы с ним сделали. — Демон остановился. — Прикажете рассказать еще что-нибудь?
— Не надо, — последовал ответ. — Достаточно.
В глубине горла родилось сдержанное рычание.
— Они идут сюда? Прекрасно. Мы подготовимся. Это приказ, Калеста. Ты понял? Следи за ними. Обезоружь их. Возьми их в плен. Не упусти ни шанса. Ничего не изобретай. Только свяжи их и приведи ко мне. Ко мне. Я сам займусь ими.
Калеста поклонился. Обсидиановое лицо слегка исказилось — слабый намек на улыбку, складка на зеркальной поверхности.
— Как скажете, — ответил демон.

43

Немного не дойдя до поверхности, они остановились и сложили наземь, прямо в грязь, всю свою ношу. Как только стало ясно, что больше они никуда не двинутся, Хессет, хрипло всхлипнув, опустилась на пол и спрятала голову в коленях. Сиани помогла Дэмьену уложить на пол тело Тарранта. Оно было холодное, совсем мертвое, и они оба боялись того, о чем не осмеливались говорить. Они боялись, что дух Охотника и вправду покинул тело.
«И что тогда? — думал Дэмьен. — Что, если все без толку?»
Они вдвоем осторожно раскутали бесформенный сверток. К шерстяной ткани пристали кусочки сгоревшего мяса и засохшей крови, которые отрывались от тела Охотника, когда с него снимали покрывало; из свежих ранок закапала кровь, все тело покрылось ею и выскальзывало из липких рук. К тому времени, как они освободили тело от обмоток, все руки Дэмьена были в крови, и к ним пристали, точно приклеились, черные угольки.
Но тут Сиани окликнула его:
— Смотри.
Она указала на обнаженную руку Охотника, на глубокую борозду, прожженную полосой раскаленного добела металла. Почерневшая кожа разошлась, обнажив мышцы и нервы, облепленные окровавленным пеплом. Но кости уже не было видно. У Дэмьена перехватило дыхание. Он склонился пониже над рукой, чтобы удостовериться.
— Боже…
— Он исцеляется, — прошептала Сиани.
Дэмьен взглянул на тело — других признаков жизни пока не наблюдалось, зато во множестве присутствовали признаки смерти. В его душу медленно закрадывалось восхищение. И ужас.
— Он должен был постоянно заживлять свои раны, чтоб выжить. Он притягивал Фэа, здешнее слабое Фэа, и восстанавливал сожженное огнем… Бог мой! — Он посмотрел на лицо Тарранта — на то, что от него осталось, — и липкие руки его сами собой сжались в кулаки. — Это продолжалось бы до скончания веков. Он никогда не смог бы погасить огонь Творением, он никогда не смог бы освободиться. Все, что он мог…
Священник осторожно задействовал Познание; самая эта попытка причиняла боль.
— Он в ловушке, — выдохнул Дэмьен. — Он все еще безнадежно состязается с огнем. Он даже не знает, что его уже спасли.
— Ты можешь пробиться к нему Творением?
Священник покачал головой:
— Он впитает меня, как пищу. Даже не поймет, кто я и что я.
— Так что же делать? — В голосе Сиани появились истерические нотки, и его чуть самого не затрясло. Усилием воли он сдержал себя. Не хватало еще потерять разум и поддаться слепым эмоциям.
И Дэмьен закатал свой рукав, открывая рану на руке. Наскоро наложенная повязка уже пропиталась кровью, и, когда он стал разматывать ее, кровь закапала на землю. Голова его кружилась, боль горячо пульсировала в руке, но он уже настолько привык к этому, что почти не замечал ее. Сцепив зубы, он наконец отодрал повязку и прижал руку к себе, чтоб кровь не текла зря. А свободной рукой скомкал мокрую ткань и поднес ее к губам Тарранта. К тому, что осталось от его губ. И сдавил.
Кровь. Красная, горячая, густая. Она брызнула на губы посвященного, слегка увлажнив их. Священник сдавил сильнее, и тонкая струйка просочилась меж разжатых зубов.
— Пей, — велел Дэмьен. Хриплый шепот его был полон не то ненависти, не то тревоги. — Пей, дьявол тебя возьми!
— Дэмьен, он же не…
— Да! По крайней мере был им. Он сам говорил, что таким способом его можно накормить, если понадобится. Я бы сказал, что ему уже понадобилось.
Он прижал скомканную ткань к ране, и та впитала свежую кровь, как губка.
— Пей, — шептал он, выжимая драгоценную жидкость в рот Тарранта. — Или, видит Бог, я оттащу тебя обратно и сам швырну в огонь…
Краем глаза он заметил мимолетное движение. Во рту мелькнул влажный блеск — кончик языка? Он выжал еще каплю и увидел, что губы слабо шевельнулись. Кожа на горле слегка задрожала, затвердевшая корка треснула и разошлась. Под ней показалась новая кожа, бледная, влажная.
Дэмьен отшвырнул повязку, которую прижимал к ране, собирая кровь, и приложил руку ко рту Охотника. Острые зубы впились в мясо — слепой, отчаянный отклик на присутствие пищи. Дэмьен, стиснув зубы, терпел боль, а пещера плыла и кружилась перед глазами. «Спокойно. Он не знает, где он. Он не знает, кто ты».
И вот наконец, содрогнувшись в последний раз, зубы разомкнулись. Дэмьен отвалился, зажав рану, и взглянул на лицо посвященного. Черная корка расслаивалась и сползала, открывая новые ткани, влажно блестевшие в свете лампы. Как будто змея меняет кожу.
— Давай, — пробормотал он. — Давай возвращайся.
Он задействовал Видение и увидел, как к телу Охотника стягивается темное Фэа, пеленает его паутиной нитей, окутывает тело, защищая его от света. От мира. Отрезая его от источника боли и вместе с тем от всего живого вокруг.
— Таррант!
Он потряс его за плечо, но окровавленная рука соскользнула — и в ладони остался пласт сгоревшей кожи, а под ней показалась новая, живая. Клетка за клеткой, слой за слоем Охотник восстанавливал свое тело.
Хессет тихо зашипела, привлекая внимание, и протянула Дэмьену вощеную кожаную бутылочку. Он недоуменно взял ее и понюхал пробку. И благодарно кивнул. Запах был ему знаком, точно так же благоухало его тело еще долго после битвы на Морготе. Он вылил на ладонь немного ракханского эликсира и стал втирать его в рану и вокруг нее. И поблагодарил еще раз.
Таррант пошевелился. Конечности его беспорядочно затряслись, как будто внутри сгоревшего тела вспыхнула искра жизни и попыталась пробиться на поверхность. Дэмьен потянулся к его плечу, но, вспомнив, что говорил Владыка Леса об Исцелении, сменил руку. Кто знает, как бы подействовала ракханская мазь на того, кто питается смертью. И он коснулся его другой рукой.
— Все прошло. Прошло.
— Огонь… — Хриплый, неразборчивый шепот, но это были слова, их можно было услышать, и священник поспешил закрепить связь между ними.
— Его больше нет. — Дэмьен позволил себе утешительную ложь. — Он погас.
Глаза медленно открылись. Это были новые веки, гладкая, бледная кожа, испачканная кровью и пеплом. Какое-то время Охотник бессмысленно смотрел в потолок, затем вздрогнул и тихо застонал. И закрыл глаза.
— Таррант. Слушай меня. Ты уже не там. Ты в безопасности. Все кончено. Ты с нами. — Дэмьен подождал немного. — Ты понял?
Веки вновь приподнялись, в уголках глаз блеснули кровавые слезы. Минуту-другую серебряные глаза смотрели перед собой, ничего не видя. Потом Охотник повернул голову — медленно, преодолевая боль, — и встретил взгляд Дэмьена. И священник ужаснулся, увидев в его глазах бессмысленную пустоту.
— Где… — выдохнул Охотник. — Где это?
— Мы в пещере, недалеко от поверхности. То есть, если судить по земной Фэа. — Дэмьен запнулся. — Скажи нам, что тебе нужно. Скажи, как мы можем тебе помочь.
Светлые глаза вновь закрылись, как будто у Охотника не хватало сил даже смотреть.
— Еще крови, — прошептал он. — Но ты помочь не сможешь. Я взял у тебя больше, чем может выдержать твое тело.
— Джеральд! — Это была Сиани. Она подползла к Охотнику и уже было дотянулась до него, но Дэмьен оттащил ее назад. — Но я могу…
— Нет, — отрезал священник.
— Но я не ранена. Я не потеряла…
— Нет.
— Дэмьен!
— Сиани, подумай! Он принимает то обличье, которого больше всего боятся его жертвы. Если он получит пищу от тебя, то станет подобен этим тварям. Тем, кто напал на тебя, тем, на кого мы охотимся. Не думаю, чтобы он смог сейчас справиться с собой. Не думаю, что мы можем сейчас рисковать.
— Но если мы не…
— Он прав, — просипел Охотник. — Не надо рисковать… — Он вздрогнул, будто от скрытой боли. — Я могу причинить вам вред. Я могу даже убить вас. Но… Я скорее умру, чем сделаю это.
Дэмьен с минуту наблюдал за Таррантом — тот еле дышал, еле шевелился, — затем спросил:
— Ты можешь восстановиться?
Охотник поднял руку к лицу и потер глаза. Пальцы были уже целы, но в крови. Хлопья обугленной кожи сыпались с лица, когда он тер щеки, и открывалась новая, гладкая, белая.
— Похоже… да, смогу. Они не сделали со мной ничего такого, чего не исцелило бы время. Ни с телом, ни с чем иным.
Он попытался сесть, но обессиленно повалился на спину.
— Сколько?.. — выдохнул он.
— В огне? Восемь дней — Сиани подсчитала.
— А кажется, целую вечность…
Посвященный с трудом переводил взгляд на Сиани, на Хессет, на утыканного. На последнем задержался, и в серебряных глазах мелькнула искорка мимолетного любопытства. Затем слабость взяла верх, и он откинул голову. И прошептал:
— Ты спас мне жизнь.
Светлые глаза обратились к Дэмьену, и в глубине их, за болезненной мутью, блеснуло что-то знакомое. Проблеск сардонического юмора. Ободряющий признак.
— Не ожидал от тебя.
— Угу. Я тоже. — Священник поднялся на ноги, отряхивая затвердевшую грязь, приставшую к одежде. — Справишься дальше сам, ладно? Восстановишь себя, если получится. — Он обернулся к Хессет. — Слушай, Потерянный может покараулить? Больше ни у кого сил не хватит.
Красти пробормотала что-то на своем языке, утыканный поворчал в ответ. Но согласился, и звуки его речи показались Дэмьену уже чем-то знакомым.
— Ну и ладно.
Он привернул фитиль лампы, экономя масло: от того, что они взяли с собой, осталось едва полфляжки. Когда и оно закончится… Дэмьена передернуло. Придется постоянно поддерживать Видение.
— Давайте-ка поспим, — предложил он остальным. — Может, больше и не придется.
И рухнул на землю словно подкошенный, лишившись последних сил от усталости, от потери крови, от череды бессонных ночей. Он откинулся на кучу одеял и платья и слушал, как колотится сердце в груди и вздрагивает от ударов крови расслабленное тело. Потом он медленно соскользнул во тьму. Ласковую, уютную, гостеприимную тьму.
В первый раз за восемь дней ему не приснился огонь.
Когда он проснулся, что-то изменилось. Какое-то время он не мог сообразить, в чем же неправильность, — его одолевало головокружение от недавней потери крови, мешая думать ясно. Да, там, где он оставил лампу, свет не горел. Да и самой лампы там не было. Он оглядел пещеру и заметил искорку в дальнем конце зала. С нею рядом двигалась высокая фигура, временами заслоняя слабый свет, так что Дэмьен оказывался в полной темноте.
Таррант.
Очевидно, он отыскал свою одежду — то, что спасла Сиани, — и умудрился натянуть шелковую рубаху и узкие шерстяные штаны, так что большая часть его израненной кожи была скрыта от света. Там же, где она все-таки виднелась — на кистях, на ступнях, — взгляд поражала меловая бледность, полностью лишенная живых цветов. Дэмьен никак не мог сообразить, нормально это или нет.
Охотник снял крышку с фонаря, отвернул фитиль и поднес к поверхности странно изогнутой колонны. Приближаясь, Дэмьен увидел, что пальцы посвященного коснулись искрящегося камня, пробежали по желобчатой поверхности. Потом еще раз, помедленней.
— Так не бывает, — услышал он шепот. — Быть не может.
Дэмьен присмотрелся к известковому натеку. Он отличался любопытной формой и весь был покрыт мелкими складочками. А в остальном такой же, как другие. Дэмьен за эти дни видел достаточно пещерных натеков, чтобы терять время на пустое разглядывание.
— Он не такой, как должен быть, — прошептал Охотник. — Они все неправильные. Каждая колонна в этом зале, каждый сталактит, соединившийся со сталагмитом. Совершенно неправильные.
Посвященный удивленно покачал головой — и только по этому простому, осторожному движению Дэмьен понял, как тот еще слаб.
— Что это? — тихо спросил священник.
Таррант привернул фитиль, сберегая масло. Потом положил ладонь на шишковатую поверхность. Пальцы были тонкие, слабые, как и он сам.
— Посмотри на трещины. Они появляются, когда земля двигается и приподнимает колонну. Минеральный раствор просачивается и затекает, затягивает трещины, но остаются шрамы. Тысячи шрамов.
Рукой, в которой был фонарь, он указал Дэмьену на множество образований, которых тот раньше не заметил. Упавшие сталактиты. Расколотые колонны. Искромсанный камень, который смотрелся дико и странно.
— Видишь? — выдохнул Охотник. Он осветил ближнюю тонкую колонну; присмотревшись, Дэмьен разглядел, что она расколота аккурат посередке, и верхняя половина ее не совпадает с нижней. — Это не результат вторичной вибрации. Мы как раз в зоне сдвига. Земля сдвинулась как раз здесь, под нами, и пещерные образования отразили удар. Горизонтальный сдвиг, вдоль направления толчка. Камень разрушился…
Таррант держался рукой за колонну, даже опирался на нее. Дэмьен с трудом преодолел желание подойти и поддержать его самому.
— Но свежих следов здесь нет, — шептал посвященный. — Вообще нет. Ни здесь, ни везде, где я смотрел… Этого быть не может. Не может быть. Все разрывы срослись, но на это требуются века… — Он качнул головой. — И я должен поверить, что здесь не было сдвигов? Столько времени? Это противоречит законам природы.
— Ракхи говорят, что здесь давно не было землетрясений. Лет сто по крайней мере.
— Я не это имею в виду. Совсем не это. Что такое землетрясение? Серия вибраций, сообщающая нам о том, что кора планеты задвигалась под нашими ногами. Мы узнаем об этом движении только тогда, когда оно нас беспокоит. Но земля может двигаться так медленно, что никакими нашими инструментами не уловить, а результат, в конце концов, тот же самый. На коре планеты отражаются те процессы, которые происходят в ее ядре. Как они могли вдруг остановиться? Да еще остановиться только в одном месте, когда вокруг продолжается нормальный процесс? А он продолжается, я проверил. Вся земля вокруг нормальная, совершенно нормальная. Кроме этого места. Почему?
— Наш враг выстроил свою цитадель точно на линии сдвига, — напомнил Дэмьен. — Ты говорил, что так может поступить только глупец. Но если в его распоряжении вся энергия здешних мест и он может удержать земную кору от сотрясений…
Посвященный посмотрел на него как-то странно.
— Ни один человек не может так Связать землю, — заявил он. — Ни один человек не может даже надеяться заклясть столько энергии, чтобы противостоять давлению внутрипланетного ядра. И вот что… — Он отвернулся. Закрыл глаза. И выдал: — Хозяин Лема — женщина.
— Что?
— Держатель душ — женщина, — хмыкнул Таррант. — Наш враг. Мой палач. Строитель Дома Гроз. Женщина.
Какое-то время Дэмьен не знал, что и сказать. Затем с усилием выдавил:
— Это не имеет значения.
Охотник яростно обернулся; воспаленные глаза налились кровью.
— Не валяй дурака, — рявкнул он. — Конечно же это имеет значение! Дело не в половых признаках, дело в силе. Простой телесной силе. Что ты знаешь об этом, ты, родившийся сильным и большим? Ты можешь защитить себя от любой физической угрозы. Что ты можешь знать о том, что происходит в душах слабых, уязвимых со всех сторон? Когда на темной улице ты слышишь шаги за спиной, ты что, боишься, что тебя похитят? Изнасилуют? Одолеют с помощью простой физической силы? Или ты чувствуешь уверенность, когда под ногами — прочная земля, в руке — надежное оружие и ты способен справиться с любой мыслимой угрозой? Можешь ли ты вообще понять, что значит не иметь такой уверенности и на что может решиться человек ради того, чтобы ее достичь?
— А ты, значит, понимаешь?
Охотник вспыхнул.
— Я был младшим сыном из девяти, священник. Мои братья пошли целиком в отца — и телосложением, и нравом. Здоровенные, грубые звери в образе людей, они были совершенно уверены, что нет такого врага на всей Эрне, которого нельзя было бы свалить с ног, хорошенько ему врезав. Я рос среди них, и только я один унаследовал наружность матери. У меня тогда не было ни знания, ни власти. Теперь подумай о том, как могут быть жестоки такие люди — особенно дети, — как могут быть жестоки такие братья и как жесток был мой век — ведь я родился в конце Темных Веков. И скажи мне, что я не понимаю. — Он отвернулся. — Очень хорошо понимаю.
— Они умерли, — процедил Дэмьен. — Все умерли. Не прошло и пяти лет после того, как ты исчез.
— Это было первое, что я сделал, когда получил власть — и моральную свободу — изменять мир по своему вкусу. И эти восемь убийств до сих пор остаются одним из самых моих приятных воспоминаний. — Холодные глаза смотрели на Дэмьена, пронизывая его насквозь. — Кем они были для меня, тем мы с тобой являемся для нее. Весь мир для нее то же самое — то, чем надо овладеть, что надо победить. Сломать. Понимаешь? Энергия сама поглощает себя; она питается ею, и требует еще, еще и еще… Это как наркотик, который исподволь овладел ее телом. Она живет сейчас только для того, чтобы утолить жажду тела, притупить чудовищный голод… — Он сморщился, точно от боли. Как будто внезапно вспомнил что-то ужасное. — И скажу тебе, священник… Я уже встречал такой голод. Не такой слепой, не такой безудержный… но со временем он мог стать именно таким. И стал бы, если бы не влияние Сиани.
Дэмьену потребовалось время, чтобы осознать, о чем он говорит. Но вот он понял — и что-то сжалось внутри.
— Ты говоришь о Сензи?
Таррант кивнул:
— Да. Я думаю, что таким бы и стал этот человек, если бы его голод рос бесконтрольно, если бы он продолжал расти, точно злокачественная опухоль, пока не пожрал бы самую душу, взрастившую его. Пока не осталась бы одна пагубная страсть, столь ужасная, что тело могло бы жить, лишь служа ей.
— Но это значит, что он… что она непосвященная.
— Я не уверен, что она — посвященная, — тихо сказал Таррант. — Я даже… — Он запнулся и прикрыл на мгновение глаза. — Не здесь, — прошептал он. — Не сейчас. — Он посмотрел вверх, как будто выискивал отверстия в источенном водой потолке. — На поверхности. Там я узнаю точно. Если здесь есть какое-то Творение, оно должно быть там, где потоки сильнее. Там я смогу прочитать.
— Что именно?
Таррант колебался.
— Кое-что настолько безумное, что я и сказать сейчас не могу, — протянул он. — Но я ведь видел, собственными глазами видел, что она безумна. Боже милостивый, если она настолько слепа… Нет. Не буду говорить сейчас, пока не удостоверюсь.
Серебряные глаза вспыхнули ненавистью — и, казалось, она придала ему сил. Он медленно отделился от колонны и стоял теперь без поддержки. Но Дэмьен видел, что он дрожит.
— Она смогла поймать нас, потому что она знает, кто мы, — объявил Таррант. — Она знает слабые места каждого из нас. Но если я думаю правильно… Я тоже знаю о ней многое.
Светлые глаза остановились на Дэмьене, и в их глубине священник заметил слабый, неясный, еле видимый блеск, но это был лишь отблеск прежней власти, впервые с тех пор, как он пришел в себя.
— И жалеть ее я не буду, — пообещал Охотник.
Поверхность планеты промерзла насквозь, и гребни сугробов, наметенных ветром, вздымались как волны застывшего моря, схваченные морозом посреди движения. Вдали виднелась башня врага, черный чирей, вспухший на белой земле. Таррант осмотрелся и указал куда-то в сторону. Глаза его сузились, точно он пытался разглядеть что-то далекое. Что? Домина светила достаточно ярко, и темное Фэа ушло под землю. Даже задействовав Видение, Дэмьен не заметил ничего особенного. Что такого мог увидеть посвященный, чего не углядели обычные люди?
Они пошли за ним, увязая в глубоком снегу. Таррант, казалось, совсем ожил, но его, наверное, просто подгоняла жажда мщения. Дэмьен гадал, долго ли он продержится.
Посвященный вел их прямиком через сугробы глубиной по колено, через обледеневшие овраги и перед каждым препятствием останавливался, осматривался и слегка менял направление. Он не говорил, что ищет и долго ли собирается таскать их за собой. Дэмьен знал, что Тарранту не вредит холод, снег и лед, но все равно всякий раз вздрагивал, когда ветер вздувал шелковую рубашку, облеплявшую тощее тело. Сколько еще он сможет пройти, ведь его поддерживают лишь несколько глотков крови?
Но вот Охотник остановился и застыл. Его внезапная настороженность напомнила Дэмьену зверя, навострившего уши, почуяв опасность. Потом посвященный снова заковылял вперед, уже быстрее, потому что склон горы здесь покрывал снежок глубиной до щиколоток. Вдруг он упал на колени и вновь застыл, коснувшись ладонью белой поверхности. Его тело напряглось, как будто ловя малейший звук. И вдруг он принялся разгребать снег. Через мгновение Дэмьен был уже рядом и помогал. Он в который уже раз попробовал Видение в надежде хоть краешком глаза разглядеть то, что видел посвященный, но хотя потоки текли сразу под слоем снега и было явственно видно, что они обтекают какое-то препятствие, Дэмьен, как он ни силился, не смог понять, что именно откапывает его спутник.
Пока его пальцы не коснулись чего-то — не земли, не камня, не замерзшего растения.
— Нашел, — пробормотал он, и Охотник помог ему очистить предмет от снега. Это был диск из черного оникса, изрезанный причудливым узором. Снег застрял в бороздках и проявил рисунок. Дэмьен пытался понять, что это такое.
Наконец понял и взглянул на Тарранта. И сказал, сам себе не веря:
— Талисман от сотрясений?
Сиани опустилась на колени рядом с ним и осторожно потрогала резную поверхность белыми от холода пальцами.
— Но что он охраняет? Цитадель отсюда далеко…
Охотник же смотрел на свою находку, словно сам не веря себе. Потом медленно потянулся к мечу. И вытащил его. Вспыхнул холодный огонь лезвия, вдвойне яркий на фоне снеговой белизны. Дэмьен вспомнил, как эту силу использовали в последний раз — и его передернуло. Но Сиани смотрела на меч — и на Тарранта — с жадностью.
— Вам лучше отойти, — тихо сказал Охотник. — Может быть, вам придется очень быстро бежать.
— Что ты собираешься сделать? — спросила Сиани.
— Посмотрю, с чем он связан. Чем он управляется. — Охотник коснулся ладонью заледеневшей поверхности талисмана; снег прилипал к его пальцам и не таял. — Посмотрю, что он охраняет, — тихо прошептал он.
Все отошли за его спину. Они были слишком зачарованы, чтобы чувствовать холод, и снег, и режущие удары ледяного ветра. Дэмьен слышал, как Хессет что-то объясняет утыканному быстрым шепотом, но что на самом деле понимала она сама? Он увидел, как Охотник сжал меч в обеих руках, как он укрощал его энергию, чтобы использовать ее, чтобы проследить связи талисмана…
…и как из диска вырвался ослепительно яркий луч. Бледно-голубой свет взметнулся над резной крышкой, изогнулся и рассыпался дугообразными струями сияющей лазури. Огненная ветвь ударилась о землю невдалеке от них, и снег взорвался и взметнулся вверх, обнажив замерзшую землю. Когда облако рассеялось, они увидели в лунном свете мерцающий отблеск. Еще один талисман. Резной узор на нем горел голубым пламенем. Южнее — новая вспышка, потом еще… И вскоре над всей землей в округе заколыхались белые снеговые султаны, потом вспыхнули огни талисманов, и мерцающая энергетическая сеть связала их воедино.
Дэмьен взглянул на Тарранта. Изможденное лицо посвященного напряженно застыло, он пытался удержать контроль над холодным огнем. «Энергия приходит к нам снаружи, — подумал священник, — но воля, которой она подчиняется, должна идти изнутри». Было видно, что Охотник слабеет. Он закрыл глаза и упал на колени. Меч ударился о землю, ярко вспыхнул, и энергия, что исходила из него, с шумом всосалась обратно в заговоренную сталь; Таррант пошатнулся. Дэмьен с усилием остановил себя — он тут не поможет, ледяная мощь уничтожит его прежде, чем он коснется Охотника. Как называли Потерянные этот меч? Пожиратель душ? Он обернулся к Сиани, боясь, что та бросится на помощь, не зная, как это опасно. Но хотя глаза женщины не отрывались от посвященного, она не двинулась с места. Вместо этого она пошарила в кармане куртки и извлекла оттуда два предмета: складной нож и листок бумаги. Дэмьен разглядел почерк Сензи, пока она дрожащими пальцами сворачивала бумажку в кулек. Он рванулся было, поняв, что она делает, и замер. И заставил себя взять из ее руки бумажный конус, чтобы она смогла открыть нож. И воспользоваться им.
Она быстро полоснула по основанию большого пальца, слегка порезав кожу. Максимум крови, минимум ущерба. Дэмьен держал импровизированную чашку, а она сжимала кулак, выдавливая в нее тонкую струйку крови. Священник пытался понять, дрожит ли его рука. Или он уже приучился не считать непомерно высокой ценой то, в чем нуждается Охотник?
Когда чашка наполнилась, Сиани забрала ее у священника и опустилась на колени рядом с Таррантом. Его ноздри вздрогнули, почуяв запах того, что она принесла; в серебряных глазах вспыхнул голод. Но он отвернулся и хрипло прошептал:
— Пожалуйста. Не надо. Я не могу.
— Рана уже нанесена, — тихо сказала Сиани. — Кровь уже вытекла. Ты не повредишь мне ничем, если возьмешь ее. — Он не ответил, и она прошептала: — Джеральд. Прошу тебя. Здесь нет риска. — Кровь капала из ее руки, пятная снег, застывая пурпуром в сиянии холодного огня. — Ты нужен мне.
— Разве вы не понимаете? — выдохнул он. — Я держу слово. И только то, что я его держу, не дает мне стать таким, как она. — Вздрогнув, он мотнул головой в сторону цитадели. — Разве вы не знаете, что такое привычка к наркотику? К пище, энергии — все равно. Если не сдерживать ее своей волей, она пожрет тебя…
— Честь — одно дело, — вмешался Дэмьен. — Глупость — совсем другое. Возьми кровь, ты, или я должен сам вылить ее в твою проклятую глотку?
Светлые глаза встретили его взгляд. И Охотник медленно кивнул.
— Верю, что ты это сделаешь, — прошептал он.
— Возьми.
Посвященный медленно отнял одну руку от меча и коснулся руки Сиани. И поднес бумажную чашу ко рту, и выпил. Дэмьен увидел, как дрожь пробежала по его телу, когда он впитывал драгоценный напиток. Наслаждение? Боль? Таррант не протестовал, когда она вновь наполнила чашу, и не отказался от ее дара. Пока он пил, Дэмьен взял полоску ткани, приготовленную когда-то для перевязки, и протянул ее Сиани. Та плотно обмотала руку.
Когда все было кончено, Охотник пошевелился. Медленно, с усилием он засунул меч в ножны, и Сотворенная защита спрятала его мощь. И даже Таррант вздохнул — казалось, с облегчением, — когда холодный огонь скрылся из виду.
— Ну, рассказывай, в чем дело? — Дэмьен ткнул пальцем в разрисованный камень у его ног. — Что это за штуки?
Прежде чем ответить, Охотник глубоко вздохнул.
— Наш враг защитил кору планеты, — сообщил он слегка дрожащим голосом.
— Зачем? — спросила Сиани.
— Видимо, чтобы Связать разлом. — Голос Охотника упал до шепота. — Остановить движение земли.
— Но ты же говорил, что это невозможно.
— Надолго — невозможно. Но если и не рассчитывать надолго, если ослепить себя мечтой о могуществе…
Он оглядел заснеженные горы, опутанные сияющей паутиной холодного огня, накрытые огромной сетью талисманов, что тянулись миля за милей строго по прямой. Тысячи бездействующих Творений, что втягивают в себя земную энергию, которая высвобождается при движении планетной коры.
— Я говорил, что она безумна, — прохрипел он, — я так думал. Но чтобы настолько… Бог мой. Когда это все рухнет — а оно рухнет рано или поздно, — как она думает, что произойдет? С ней, со всем, что она здесь понастроила?
— Думаешь, талисманы не выдержат?
— Как они могут выдержать? Энергия Фэа — величина постоянная. Давление в месте разлома постоянно растет. Вначале здесь, возможно, и хватало энергии, чтоб Связать землю в каком-то одном месте… Но теперь? Больше века давление копилось под спудом. Все больше и больше Фэа требовалось для поддержания статус-кво — и посмотрите, как ослабели здешние потоки. Куда пропадает энергия, если земля не движется?
Дэмьен обратился к Хессет:
— Что говорит ваш народ? Когда Хозяин Лема появился здесь впервые, в горах шли непрерывные грозы. Прошло время — и теперь их почти не бывает. — Он повернулся к Охотнику. — Здесь все время горел свет. Энергия светилась. Избыток.
— Вначале энергии было более чем достаточно для ее целей, — пробормотал Таррант. — Когда земля сдвигалась, к поверхности поднималась свободная энергия. Эти талисманы ее Связывали, а излишки стекали в небо. То, что оставалось, можно было смирить. Впитать в себя.
— Но зачем? — спросила Сиани. — Чего она хотела?
Серебряные глаза обратились к ней.
— Зачем Сензи похитил Огонь? Почему непосвященные так тянутся к свободной Фэа, рискуя погибнуть, лишь бы утолить неутолимую жажду? Каждый раз, когда Джаггернаут сотрясают толчки, находится дурак, который пытается Творить. Так вот, перед вами женщина, которая обездвижила саму землю и может наслаждаться энергией в безопасности. Но только до тех пор, пока ее охраняют талисманы. Она попалась в ловушку. Напомнить, о чем говорят ракхи? Грозы стали редки. Не потому, что энергии стало меньше, но потому, что все больше и больше ее уходит на поддержание Связи. Но подземное давление продолжает расти, равновесие становится все неустойчивей. И однажды талисманы не выдержат… — Он запнулся. Посмотрел под ноги. — Мы стоим на мине замедленного действия. Такой мощной, что трудно даже вообразить. И если ракхи говорят правду… она вот-вот взорвется.
— Ты знаешь, как ее взорвать, — тихо вставил Дэмьен.
Охотник обвел взглядом заснеженную землю, покрытую талисманами.
— Они соединены в одну последовательную цепь, — кивнул он наконец. — Если вывести из строя один элемент, полетят и остальные. Но сразу ли отреагирует земля? Есть множество вариантов…
— Но вероятность высока.
— Еще бы, вероятность высока. Никогда бы она не была так высока, не вмешайся человек. — Охотник тряхнул головой, словно не веря себе. — Нет, только тот, кто безоглядно пренебрегает сейсмическими закономерностями, может соорудить такую чудовищную глупость.
— Или тот, кто безоглядно увлекся погоней за властью, так что ничего вокруг не видит. По-моему, это тот самый случай.
— Она пожирала меня, — прошептал Охотник, обхватив себя руками, точно защищаясь от воспоминаний. — Она использовала мою боль, как фильтр, чтобы отцедить свежую энергию. Вот зачем ей Сиани. Живая мембрана, очищающая энергию, которой она так жаждет. Она думает, что с ее помощью сломает барьеры в своей душе, обретет могущество посвященной…
— Я думал, это невозможно.
— Это так. Но мечтать о власти не запретишь. Люди никогда не желали признавать свою ограниченность. Насколько легче, вопреки истине, считать, что природа оделила всех поровну, что одно лишь усилие воли — и препоны рухнут, и вся власть в твоих руках… — Он горько рассмеялся. — Как будто природа знает, что такое справедливость. Как будто эволюция постоянно не сталкивает нас между собой, чтобы выжил сильнейший.
— А Темные? — спросила Сиани. — Откуда они-то взялись?
— Это слуги. Симбиоты. Она разместила их в центре своей сети, чтобы они поддерживали ее могущество. Они служат ей глазами, ушами, руками, прочесывают землю в поисках того, что ей необходимо… а в обмен получают ее защиту. Это не так мало, ведь на этой земле больше нет колдунов-людей. — Глаза его сузились, в голосе зазвенела ледяная сталь. — Если мы хотим уничтожить ее тварей, начинать надо с нее. Или в критический момент она ударит нам в спину.
— Если мы освободим землю от Связи, это поможет?
Таррант явно испытывал сомнения.
— В цитадели тоже есть талисманы. Помню, что видел их, когда меня туда притащили. Но точно не знаю какие. Если против толчков, то крепость может выдержать. Одну-две минуты, не больше, но этого хватит. Она ведь будет предупреждена, не забывайте. Волна земной Фэа, что предшествует землетрясению, достигнет ее раньше. Она будет знать, что ее драгоценная защита не сработала, и если успеет за это время покинуть крепость… — Он запнулся. И очень тихо произнес: — Если только она не будет Творить в этот момент. Тогда она не спасется.
— А можно ее вынудить к Творению? — задал очевидный вопрос Дэмьен. — Отвлечь, чтобы она не глазела по сторонам?
— Как?
— Напасть на нее. Чтоб она должна была защищаться.
Таррант покачал головой:
— Это значит, что должен Творить и нападающий, и когда волна ударит… они погибнут оба. Нет, надо заставить ее саму, но как…
Он вдруг остановился. И медленно, глубоко вздохнул.
— Джеральд? — обеспокоилась Сиани. — Ты что?
Он обхватил себя за плечи. И молчал, сжимая пальцы.
— Ты знаешь способ, — тихо сказал Дэмьен.
— Может быть, — прошептал Охотник. — Но это очень опасно. Если бы она могла мыслить здраво, если бы мы могли предвидеть ее реакцию… но ни она, ни мы этого не можем. — Он покачал головой. — Слишком опасно, священник. Такой опасности мы еще не встречали.
— Ну-ка расскажи.
Светлые глаза остановились на Дэмьене. Серебряно-белые, с еле заметной краснинкой. Посвященный исцелялся.
— Ты должен пойти туда один, — негромко, но с вызовом выдал Таррант. — Если у нас не будет возможности — или необходимости — последовать за тобой, ты отправишься сам и встретишься с ней в одиночку. Ты должен пробраться в самое сердце крепости, вооруженный лишь собственным разумом и минимумом оружия. Ну как?
— Если я решу, что дело стоит риска, — осторожно сказал Дэмьен.
— Земли ракхов не будут подпитывать ее вечно. Потоки уже стали слишком слабыми, они не насыщают ее, они почти целиком уходят на поддержание охранной сети. Скоро она потянется за Завесу, а потом… Скорее всего придет на земли людей. Совершенно безумная, всегда голодная, а за нею — орды демонов, способных высосать разум из своих врагов, оставляя бессмысленную шелуху… Стоит это риска, преподобный Райс? Пойдешь ты в одиночку штурмовать цитадель, рискуя навлечь на себя ее ярость и ярость самой земли, но выиграть эту битву? Потому что я, похоже, знаю способ сделать ее слабой, но это должен выполнить человек. Разумный, но не посвященный. Только один из нас отвечает этому описанию. Как у тебя с отвагой, священник?
— Я пойду туда один и сделаю все, что нужно.
— В этом мало приятного, предупреждаю.
— В отличие от всего остального путешествия?
Против воли Охотник усмехнулся; и тут же лицо его исказила боль.
— Ты храбрый человек, преподобный Райс. Истинная отвага — вещь редкая. Я ожидал этого. Но дело не только в риске. — Серебряные глаза вспыхнули огнем. Ледяным, режущим, безжалостным. — Ты можешь довериться мне, священник? Безоговорочно? Ты можешь отдать мне себя ради спасения леди? Вручить мне свою душу на сохранение?
Дэмьен вспомнил, как однажды ему пришлось вытерпеть прикосновение души посвященного к своей — чтобы поддержать его. От одного воспоминания мороз прошел по коже. А ведь речь тогда шла о мимолетном контакте, не о глубоком проникновении. Даже холодный огонь в жилах, его боль, его ужас были несравнимы с этим… полным изменением. Оледенением души. Срастанием с разумом столь нечистым, что все, с чем он встречался, разъедала порча. Дэмьен вздрогнул, представив такое… но промолчал. Таррант не спрашивал его, понравится ли ему такой контакт. Он спросил, позволит ли он. Поверит ли ему.
Священник посмотрел на осунувшееся лицо посвященного. На кожу, еще недавно сожженную огнем. На слабость, что скрывалась под маской высокомерия. Только что из-за этой слабости он едва не расстался с жизнью. Человек, который страшился смерти больше всего на свете. Он рисковал жизнью, он терпел муки ради того, чтобы выполнить обещание. Сдержать слово. Исполнить обет, которому не был свидетелем никто из его спутников.
— Надеюсь, это временно, — тихо промолвил священник.
— Разумеется, — кивнул Охотник. — Надеюсь, мы оба выживем, чтобы расторгнуть договор.
— Ты даешь мне слово?
— Даю. — Светло-серые глаза блеснули злобой. К нему или к их врагу? — Полагаю, преподобный Райс, вы знаете, чего оно стоит.
Дэмьен чувствовал, что ненадежно балансирует на самом краю высокого обрыва и камень крошится под его ступнями. Но мрачная цитадель, которая маячила впереди, была страшнее неведомой глубины внизу; и вот он услышал свой голос, отстраненно, точно издалека:
— Ну что ж, Охотник. Скажи мне, что ты хочешь сделать.
Таррант кивнул. И обернулся к утыканному. С тех пор как он очнулся, посвященный ни разу не показал, что знает о присутствии Потерянного. Теперь же он оглядел припавшую к земле фигуру, взъерошенный светлый мех, защищавший хозяина от ночного холода, и будто разом вспомнил все, о чем ему рассказывали.
— Возвращайся к своему народу, — велел он пещерному ракху, жестом показывая Хессет, чтобы та перевела. — Скажи им, чтобы все как можно быстрей покинули эти места. Земля скоро начнет трястись, а здешние пещеры слишком хрупкие, чтобы защитить их. Скажи, чтобы шли вниз на равнины или на запад. Подальше от зоны разлома. Как можно быстрей. От этого зависит их жизнь. — Он бросил взгляд на ночное небо, рассчитывая время. — Завтрашняя ночь — последний срок. Скажи им это. Мы не начнем, пока ночь не опустится, и потом останется совсем немного времени. — Он взглянул на ракханку и предупредил: — Очень немного. Объясни ему так, чтобы он понял.
Красти с минуту смотрела на него с подозрением, потом закончила перевод. Словам ракхене понадобилось время, чтобы проникнуть в разум Потерянного; наконец уразумев, утыканный поспешно переспросил Хессет. Она зашипела в ответ с такой ненавистью, что это было понятно и без перевода. Утыканный застыл, разглядывая отряд. Он смотрел на Тарранта, долго и внимательно, но по лицу его было не прочесть, о чем он думает, потом резко повернулся и побежал в ночь, нервно подергивая хвостом. Мягкий снег заглушил звук шагов.
Дэмьен подождал, пока Потерянный скроется из виду, — главным образом, пока он перестанет слышать, — и бросил Тарранту:
— Не ожидал от тебя.
— Еще бы, — тихо отозвался Охотник. — Похоже, за эти дни я совершил много такого, чего сам от себя не ожидал.
— Не думала, что их жизни что-то для тебя значат, — с вызовом вставила Хессет.
Серебряные глаза обратились на красти, и в них блеснуло вялое злорадство.
— Ничего не значат. Но я признаю свои обязательства. — И он снова обратился к Дэмьену: — Ты спас мою жизнь. Вы все ее спасли. Но в твоем случае, преподобный… Я знаю, что это значило для тебя. Мы прошли одну школу — ты и я, — и я еще помню достаточно, чтобы понять, чего это тебе стоило.
«Какой боли», — говорили его глаза. «Какого стыда». Он кивнул туда, где тенью в ночи исчез Потерянный.
— Прими это как малое выражение благодарности. Несколькими сотнями смертей меньше. Они не будут у вас на совести, преподобный Райс. Это не перевесит всего зла моего существования… но это все, что я могу предложить, не рискуя лишний раз жизнью. Я сожалею об этом.
— Только помоги нам сейчас, и больше от тебя ничего не потребуется, — твердо произнес Дэмьен. — Для того я тебя и вытащил.
Джеральд Таррант поклонился. И если он и чувствовал сейчас слабость, ее пересилила ненависть к врагу. Такая ненависть, что представить было страшно. Жажда мести и кровь Сиани укрепили не только плоть, но и дух.
— Как скажешь, — прошептал Охотник.

44

Туннель был длинный, темный и весь провонял плесенью. Это значило, во-первых, что живые ходили здесь достаточно часто, разнося повсюду ее хрупкие споры; во-вторых, сюда не задувал зимний ледяной ветер.
На Дэмьене были шерстяная сорочка и бриджи; еще надетая на голое тело плотная кожаная рубаха, которую скрывали складки верхней одежды, и к ней такие же наручи. Тяжелую куртку он бросил у входа в туннель, там же вязаный шарф и прочие теплые вещи. Утеплять-то они утепляли, но зато делали его толще, а это сейчас было ни к чему. Ножны теперь не были привязаны за спиной — он пристегнул их к поясу и горячо надеялся, что вовремя вспомнит об этом, когда понадобится быстро выхватить меч. Еще при нем были длинный нож, моток веревки, два крюка, набор отмычек и несколько амулетов. Последними он был обязан Тарранту, который Заговорил их — ровно настолько, чтоб оправдать их наличие. Арбалета при нем не было. Его трудней всего было оставить, но это громоздкое оружие, управляться с ним неловко, а человек, идущий на тайное убийство, не должен брать с собой то, что может его связать. Так уговаривал себя Дэмьен, чувствуя некоторую неуверенность без привычной тяжести в руке.
На бедре висел флакон с Огнем, тщательно упакованный в кожаный футляр. Его как раз стоило оставить, но если первая часть плана пойдет наперекосяк, Дэмьену надо будет чем-то отбиваться от демонической стражи. Больше он ничего стоящего не взял.
Поэтому он чувствовал себя почти голым. Но это и бодрило. Впервые с тех пор, как они покинули Джаггернаут, он был самим собой. Нет, его тревожила безопасность Сиани, его окутывало Творение Тарранта — зловещий, плотный кокон, затемнявший сознание… Но их самих здесь не было. Ему не приходилось следить за каждым их шагом, обдумывать, планировать, проверять… И насколько же так было легче! Он отвечал только за себя. Каждый услышанный звук имел значение, если касался его, и не имел, если не касался. Никак иначе. Мир разделился на черный и белый, угрожающий и безопасный, и разум его служил одной задаче: добраться из одного места в другое. Из одной точки в другую. И сделать это с минимальным ущербом для собственной персоны.
«Если это вообще возможно». Он вспоминал, что Таррант говорил ему про врага, перебирал одну за другой детали, пока медленно полз в темноте, насторожив глаза и уши. Он молился, чтобы Таррант оказался прав, молился, чтобы ему хватило снаряжения… и просто молился, за удачу. Он не ожидал, что его Бог вмешается в земные дела, не ожидал немедленного результата. Он просто напоминал себе, кто он такой. Пелена, которой окутал его Таррант, — порочный покров, темное облако, пятнающее каждую мысль, — заставляла его вспоминать об этом почаще.
«Только бы он оказался прав. Только бы он действительно понимал ее так хорошо, как думает». И еще одна отстраненная мысль пришла в голову: «Жестокость, анализирующая безумие…»
Время от времени в тот туннель, по которому он полз, открывались какие-то другие, и ему приходилось останавливаться и проверять их. «Выходы из нижних пещер, — говорил Таррант. — Они соединяются с основным проходом в цитадель». Им еще повезло, что подземная система ходов подходила к поверхности Эрны так близко и влияла на структуру потоков. Иначе Тарранту пришлось бы долго их искать. А так он хотя бы разведал вход и основное направление под восточными горами. Этого, конечно, далеко не хватало, но это и все, что у них было.
На каждом перекрестке священник останавливался, прикрывал ладонью фонарь и вслушивался, всматривался, вчувствовался во тьму. Но не Задействовал чувства. После того, что сделал с ним Таррант, это было невозможно. И именно для этого он подчинился ему, позволил черной, извращенной душе окутать его, позволил Охотнику вонзиться в свой разум, как опытная вышивальщица вонзает иглу в ткань, кладя стежок за стежком…
«Не думай об этом». Сердце колотилось, он глубоко, медленно дышал, пытаясь унять дрожь в руках. Вся вера мира не избавит его от ужаса этого воспоминания. К горлу подкатывала тошнота, когда он вновь переживал, вспоминая, как Охотник пил его страх, так же уверенно запуская щупальца в его душу, как он запускал зубы в его вены. Но это было куда хуже. Зловещая пагуба вползла, извиваясь, в самые тайники его сознания, тонкие язычки слизывали мысли, дрожащие меж нейронами…
«Прекрати!»
От перекрестка до перекрестка он полз быстро, зная, что в ровных ракханских туннелях на таких участках негде спрятаться. Время от времени он ловил себя на том, что нащупывает меч, и отводил кулак от рукояти. Он должен быть безоружен. Это было важно. Каждая деталь плана была важна. Но мало приятного было в том, что он продвигался навстречу явной и определенной опасности, испытывая зуд в ладонях, напрягая мышцы, но не хватаясь за спасительную сталь.
И вот он услышал это. Тихий шорох позади, в бесконечном туннеле. Шаги? Он заставил себя остановиться, напряженно прислушался, ловя каждый звук. Мягкий, ритмичный… Да, шаги. Босиком идет, догадался он. Крупных животных здесь быть не могло, значит…
Он резко развернулся. Слишком поздно. Он знал это, уже потянувшись к рукояти, проклиная себя за то, что рука дернулась к плечу, а не к бедру. Холодные когтистые лапы вцепились в него из тьмы, одна стиснула его правую руку и с размаху вывернула ее за спину. Он попытался вырваться, ножны пробороздили грязный пол, выворачивая комья земли. Дэмьен отчаянно боролся, но дикая боль в вывернутой руке полоснула по сознанию, и он понял, что сейчас ему сломают кость. Второй схватил его за горло и сдавил, из-под когтей на воротник брызнула кровь. Нападающих было слишком много, они двигались слишком быстро, были слишком сильны. Зловоние забило его ноздри, его чуть не вывернуло, а в это время кинжал его уже выдернули из-за пояса и с бедра сорвали ножны. Холодные лапы шарили по телу, один за другим находя и отбирая его инструменты и оружие. Крюки. Веревку. Амулеты. Их оборвали с особенным удовольствием, тонкие золотые цепочки лопались со звоном, как воздушные шарики. Жесткие пальцы сорвали с пояса кожаную сумочку, открыли ее — и тварь с воплем боли шарахнулась от освященного Церковью света. В суматохе Дэмьен попытался вырваться, но Темный, который держал его, стоял позади, и свет его не обжег. Чем больше вырывался священник, тем с большей жестокостью тварь выворачивала ему руку, так что Дэмьен в конце концов упал на колени. Кожаную сумку пнули ногой, и та же нога наступила на Дэмьена, придавливая его к грязному полу.
— Оставь его для нее! — прошипел кто-то.
Вздрогнув, священник забился в лапах, но когти вонзились в кожу, задирая его голову, поднимая его лицо, чтоб встретиться глазами…
Головокружение. Дурнота. Водоворот дикой злобы, и его кружащиеся стены полыхают голодом. Его всасывает туда, его мысли, его память отрываются от него и устремляются в жаждущую воронку, а Темный пожирает, разрушает его…
Вдруг все оборвалось. Как будто непроницаемый заслон с грохотом упал между ними. Дэмьен пытался отдышаться, а Темный яростно ругался. Холодная лапа сгребла его, сдавила лицо, и вновь потянулся к нему неутолимый голод, скручиваясь в пульсирующую воронку… и соскользнул с него, как когти по льду.
— Хватит, — резко проскрежетал голос. И другой, шипящий:
— Дай мне!
Его голову рывком вывернули набок, и кровь из-под когтей залилась в ухо. Вновь ощущение падения, вновь мощный удар, почти преодолевший барьер, который установил в нем Таррант… и энергия рассеялась. Он лежал, вздрагивая от боли, пока они сердито обсуждали причину неудачи.
— Пусть она сама за него возьмется, — прошипел наконец один, и другие неохотно согласились.
Дэмьена вздернули на ноги, завернули за спину другую руку. Правую немного отпустили, и сквозь туман боли и бессилия он почувствовал, что его связывают той самой веревкой, которую он принес с собой. Тугие узлы благодаря наручам не так врезались в запястья, но пошевелить руками от дикой боли он все равно не мог. Твари видели его слабость, они хотя и потерпели поражение, пытаясь высосать его разум, но одно дело дух, другое — тело; сейчас, обездвиженный, надежно связанный, он беспомощно висел в их лапах. Священник изрыгал проклятия, когда они волокли его, но слова были бессильны, и твари грубо гоготали, собирая с пола его оружие и прочее снаряжение. Один слизнул кровь с его лица, как бы напомнив ему, что они могут питаться и этим, если уж не удается прорваться сквозь барьер, установленный Творением Тарранта. Они относились к нему как к легкой закуске.
И Дэмьена потащили по коридору, обвязав веревкой за шею, как собаку. Он брел, спотыкаясь, за охранниками — безоружный, окровавленный, лицо и руки саднило болью от грязных когтей, — он напоминал себе, зачем идет, пытаясь сдержаться и не пустить в ход всю силу, разрывая путы, сделавшие его беспомощным. Именно беспомощность сейчас и требовалась. Каждый инстинкт его протестовал против этого, подталкивал его к действию, но Таррант был прав: если Темные поймут, что он не беспомощен, они попросту его убьют. Другого способа их примитивные мозги не знали.
И он ковылял дальше, в самое сердце вражеских укреплений, и угрюмо думал: «Чем дальше, тем лучше».
Цитадель походила на драгоценный камень, призму, многогранную кристаллическую структуру, что дробила тьму на тысячи сверкающих осколков, превращая небо и землю в кошмар обезумевшего художника, мешанину изломанных прямых и скрученных кривых линий. Холодно-голубое сияние Домины отражалось в зеркальных изломах, в кажущемся беспорядке которых Дэмьен никак не мог выделить отдельную деталь — стену, пол, дверь. Пока они шли, он все пытался определить, из чего сделан пол под ногами, — лестницы и уклоны чувствовались на ощупь, но оставались невидимыми в хаосе сверкающих линий.
«Отражение ее безумия». Зрелище ужаснуло его… но и восхитило. Как же это выглядит в солнечном свете? Или в свете Сердца? Как бриллиант. Безумно прекрасный. Хозяйка Лема явно не была ночным созданием, в отличие от своих слуг.
И вот она сошла по мерцающим ступеням. Он не мог различить в лунном сиянии, где они начинаются и кончаются, но по мерному переливу длинного платья определил их размер и форму. Шелк скользил по стеклу радужным водопадом. Загипнотизированный, он следил, как край нежного одеяния приближается к его ногам, пока не понял, что Держательница душ стоит рядом.
Когтистые лапы швырнули его на колени; он упал, не сопротивляясь, ударился об пол. И внимательно посмотрел на женщину.
Она явно не была молодой, хотя мастерски использовала Фэа, скрывая признаки старости. Когда-то она была прекрасна, но навязчивая страсть иссушила ее лицо, как неизлечимая наркомания, лишив всякой природной нежности. Глубоко ввалившиеся глаза обведены были красной чертой там, где выступающая кость натягивала пергаментную кожу, сухую, давно потерявшую эластичность. Когда-то пухлые, чувственные губы стянулись, покрылись паутиной мелких морщин. Только глаза блестели жизнью, но в них горел такой голод, такая дикая, оголтелая жажда, что Дэмьен, хоть и предвидел это, вздрогнул, встретив ее взгляд.
— Так вот ты какой, — резко бросила она. Глаза ее вспыхнули при виде его стражей; ему показалось, что они как-то съежились. — Что я приказывала?
— Отнять у него память, госпожа.
Она ухватила Дэмьена за подбородок и вздернула его голову вверх. Внимательно всмотрелась в глаза и дальше, в мозг.
— Вы меня не послушались, — сказала она мягко. — Тому есть причины?
— Мы не смогли, — ответил один из поимщиков, и другой подтвердил:
— Там барьер…
— Ага.
Глаза вонзились в него, прожигая его мозг; жало отдернулось, и это вновь были просто глаза.
— Щит. Очень хорошо. Задумано неплохо, и неплохо выполнено. — Хозяйка отпустила его голову. — Но не слишком. — Она чуть отступила. — Поднимите его.
Когти вцепились в подмышки священника и рывком вздернули на ноги. Он старательно пошатнулся, будто от боли или слабости, но испугался, что сделал это недостаточно убедительно. Карминного цвета ткань ниспадала с ее плеч до пола, и под ней обрисовывалась плотная подкладка, явно для того, чтобы придать ее телу видимость физической массы. Но она решительно была меньше его, и он понимал, к своему отчаянию, что поддельными эмоциями нельзя замаскировать действительную мощь его крупного тела или угрозу, которую она могла бы прочитать в нем.
Она кивком указала в сторону, и Темные спешно выложили перед ней его вооружение. Она подождала, пока они закончат, и презрительно фыркнула:
— И это все? — Нагнулась и подобрала связку амулетов; тонкие золотые цепочки скользнули меж ее пальцев, как змеи. — Ты и вправду думаешь, что этим можно меня как-то задеть? — Она разжала пальцы и стряхнула драгоценные медальоны, точно мусор. — Полагаю, ты недооцениваешь меня. — И легкая, неприятная усмешка сморщила ее губы. — Вернее, не ты, а он.
Она приблизилась к Дэмьену и холодными пальцами нежно коснулась его щеки. И вонзила в кожу отточенные ногти, точно когти ее слуг.
— Я хочу его, — заявила она. — И женщину хочу. Скажи мне, где они, и я отпущу тебя.
Волна радости охватила священника, как только он понял, что усилия Хессет не пропали даром: человеческое колдовство не проходило сквозь Творение приливной Фэа. Но он, тщательно сохраняя неподвижное лицо, еле выдавил, стараясь, чтобы в голосе прозвучал отголосок страха:
— Я не предам своих друзей.
Она холодно усмехнулась:
— Да нет, ты это сделаешь. Даже не сомневайся. Вопрос лишь в том, сколько времени на это уйдет… и насколько болезненной будет сама процедура. — И чувственный голод блеснул в глубине ее глаз; кончик языка быстро коснулся губ, точно в предвкушении. — Ну как? Будешь отвечать сейчас? Или я должна добиваться от тебя того, что мне нужно?
Сердце Дэмьена колотилось так громко, что она, наверное, слышала удары. Какой ответ будет безопасней? Он должен вызвать ее на определенное действие, и при этом чтобы ее гнев не обрушился на него со всей силой. Он пытался вспомнить, что ему говорил Таррант, пытался взвесить различные варианты — и наконец выдохнул, надеясь, что это прозвучит больше испуганно, нежели вызывающе:
— Я не могу. Пожалуйста, не спрашивайте.
Взгляд ее стал жестче. Она потянулась и взяла его лицо в обе ладони. И сжала так крепко, что под ее пальцами запульсировала кровь. Так, что он не мог отвернуться.
— Ты будешь служить мне, — промурлыкала она. — Нравится тебе это или нет. — Она заставила Дэмьена смотреть ей прямо в глаза; Фэа стягивалось вокруг него, сжимая, точно тисками, заставляя повиноваться. — Мне нужно знать, где они и что делают. И ты мне это сейчас скажешь. — Горячие мысли вползали в его мозг вдоль извилин, как змеи. Коснулись, погладили центры наслаждения и боли — это она отрабатывала контроль. — Повинуйся мне, — прошептала она.
Он закрыл глаза, попытался оттолкнуть ее, но она уже была внутри него, ее голод заполнял его плоть, ее мысли пронизывали его мозг. Где, черт возьми, барьер Тарранта? Дэмьен попытался усилием воли выбросить ее из своего сознания, выйти из-под ее контроля, но без Творения, фокусирующего усилия, у него не было ни шанса. А Творить он не смел, даже теперь.
Удовлетворенная его усилиями, она вновь обласкала его мозг; волна сумасшедшего, бесстыдного сладострастия сотрясла его тело, сменившись болью столь сильной, что его скрутило бы в узел, если б путы Фэа не держали его. Она играла на его теле, как на музыкальном инструменте, и он не мог скрыть от нее ничего, не мог остановить ее… Но если он поддастся хоть на мгновение, если позволит, чтобы его разум унесло приливом ее безумия, он пропал. Навсегда. Ее голод не признает середины.
Вдруг, внезапно, волна застыла. Вожделение сменилось тьмой, и жилы его пронизал, точно прострелил, ледяной холод. Тело задрожало, когда сущность Тарранта заполнила его — нечистая, нечеловеческая, но — Боже! — такая долгожданная! Она вытеснила чужое влияние, охладила его пылающую плоть. Желудок его конвульсивно сжался, когда в тело хлынула не-жизнь, и его внезапно вырвало, как будто с горькой жидкостью он выбросил из себя остатки чуждого влияния. Никогда раньше сущность Тарранта не была такой чужой, такой физически неприемлемой… и такой желанной.
Когда он пришел в себя, Хозяйка стояла перед ним, пылая яростью, и ее глаза метали молнии. Где-то на задворках онемевшего мозга он ощутил какой-то сигнал в цепи, связывающей его с Таррантом… Что такое? Он ухватился за сигнал, как за ниточку, и попытался по ней добраться до причины. Знак, талисман… вот что! Цепь событий: враг попытался взломать барьер, поставленный Таррантом. Охотник почувствовал это и принялся за дело. Талисманы против толчков уже начинали ломаться.
Значит, осталось очень мало времени. Возможно, всего несколько минут. Так он надеялся. Дэмьен попытался сосредоточиться на том, что он должен сделать и когда он должен это сделать, пытаясь не думать, что случится, если земля не рванется без промедления навстречу новообретенной свободе. От одной мысли об этом его прошиб холодный пот. Чем дольше это продлится, тем меньше вероятности, что эта женщина будет Творить в момент толчка, а он здесь, связанный, беспомощный, и она рядом, живая и невредимая, знающая об их намерениях… Нет, немыслимо. Она уничтожит его. Она их всех уничтожит.
— Ты дурак, — злобно прошипела она. — Ты что, вправду думаешь, что твой драгоценный посвященный тебя прикроет? После того, как я его сломала? Он себя-то не смог спасти — как, во имя Эрны, он собирается спасать тебя? — Голос опустился до низкого, мурлыкающего, обольстительного. — Только скажи мне то, что я хочу, и ты свободен. Это ведь так легко. Или же… Я могу рассечь твой разум, отделяя мысль за мыслью, пока не найду то, что ищу. Пока в тебе не останется ничего, кроме этой коротенькой информации и силы, чтобы сообщить ее. Это будет очень неприятно… — Ее зрачки сузились в точки, она опустила глаза. — Выбор за тобой, священник!
И он сделал выбор. Пренебрегая ее яростью. Пренебрегая ее ненавистью. Потому что ему было нужно ее исступление, и чтобы оно было направлено на него. И как можно быстрей, пока еще держатся талисманы.
— Пошла ты к дьяволу, — сплюнул он.
Сзади его шарахнули по голове, так что брызнула кровь. Он позволил удару швырнуть его на колени и стоял так, переводя дыхание, а тонкая теплая струйка крови текла за воротник. Наглость вперемешку со слабостью — вот так он должен играть. Сыграет хорошо — и сумеет втянуть ее в Творение без особого ущерба для себя. Сыграет плохо… Его передернуло. Она явно способна была искалечить его — или еще хуже. Если б она была в здравом уме, он мог быть уверен в результате, но она одержимая, а жертвы страсти, все равно какой страсти, не отличаются предсказуемостью.
Когтистые пальцы вцепились в его волосы и вздернули голову, так что он смотрел ей теперь прямо в глаза. В них горела ненависть, но еще и такое абсолютное презрение, что он понял: она не сможет предвидеть удар. Не сможет, если он втянет ее в Творение. Если заставит замкнуться на нем.
— Ты сделал смертельную ошибку, — сообщила она. — Не только потому, что пришел сюда, но потому, что прервал мое развлечение. Такой допрос был бы куда милосерднее, чем тот, что тебе предстоит.
И ее энергия хлестнула его по лицу, он точно налетел на стену, обжигающая волна выбила из него дух, оглушила, ослепила. Жар ее жадной страсти стянулся в раскаленное острие, оно пронизало его плоть в поисках слабого места. Даже если б это было настоящее копье, ему не было бы больнее; нервы его звенели, точно раздираемые острой сталью, тело беспомощно билось, пока боль пожирала внутренности.
Он пытался не сопротивляться. И это было тяжелее, чем все остальное: заставить себя не отвечать, когда она играла, перебирая скальпелем его жилы. Это было противно всем инстинктам, всем навыкам, что он приобрел за многие годы. Но любое Творение сейчас могло означать смерть, если удача и Эрна отвернутся от него. И он проглотил невысказанные ключи, которые могли бы разблокировать его защиту, и рассеял образы, что мелькали перед ним, прежде чем они набрали бы силу, чтоб спасти его. И пил горечь полной беззащитности, пока ее воля пронзала его тело.
Но вот — прошла целая вечность — она его отпустила. Он упал бы, если б его не держали за плечи когтистые лапы, подпирая в спину. Лицо женщины искажено было яростным негодованием — «Как посмел ты не подчиниться мне!» — и лишь тонкая грань отделяла ее от еще более ужасного взрыва.
— Пожалуйста, — прошептал он. Показывая, что пытается увильнуть. — Я же не могу. Разве вы не понимаете? Не могу!
Горящие глаза подозрительно сощурились. Она повернулась к фигуре, застывшей за ее левым плечом, — Дэмьен помнил, что раньше там никого не было, — и потребовала:
— Ну?
Фасетчатые глаза на чернильно-черном лице. Стекловидная поверхность, отражающая свет, как отполированный обсидиан. Дэмьен видел такие фигуры в кошмарах, самых отталкивающих, но не часто. И не во многих.
— Посвященный Сотворил барьер, — просипела нереальная фигура. Голос ее точно прошелся наждаком по открытой ране. Дэмьен поежился. — Он Заклял его во плоти этого человека, так что для поддержки ему не требуется энергии. Вы только подновляете его, когда пытаетесь взломать.
Сверкающие глаза уставились на Дэмьена, казалось, протыкая его насквозь. Что это за тварь? Что она может прочитать в нем?
— Хорошее Творение, — одобрила фигура.
— Избавь меня от своего восхищения, — оборвала она советника, — только скажи, как его сломать.
— Вы не сможете. Напрямую — нет. Его сила впитает вашу. Чем сильнее вы надавите, тем крепче он станет.
— Ты мне еще скажи, что я не смогу проникнуть в него?
— Я скажу вам, что простой силой здесь победить нельзя. Вам нужно снести стену, камень за камнем. Обратить вспять процесс ее создания, пока она не исчезнет напрочь. Я уверен, вы это сможете, — закончил он.
— Я все могу, — зло процедила она.
И опять вцепилась в Дэмьена, острыми коготками путая его мокрые от пота волосы.
— Ты еще пожалеешь о том дне, когда решил послужить ему, — пообещала она.
— Разумеется, — заметила черная фигура, — всегда остаются еще физические пытки.
Она остро глянула за спину. И Дэмьен едва расслышал ее слова, так заколотилось его сердце.
— А это сработает? — вопросила она. Голод звенел в ее голосе.
— Кто знает? По крайней мере, это будет… интересно.
— Я не могу, — пролепетал Дэмьен. Пытаясь вложить в слова столько страха, сколько вообще возможно. Сейчас, перед лицом пыток, это даже было нетрудно. — Он сказал, что барьер не позволит. Сказал, что блокада абсолютная, в обоих направлениях…
— То есть ты не можешь предать его, — заключила она. — Даже чтобы спасти себя от боли. — В глубоко ввалившихся глазах ее промелькнуло разочарование. — Жаль. — Тут она вновь помрачнела и вновь вздернула его голову за волосы. — Но тебя это не спасет, — прошептала она.
Священник зажмурился, чтоб не видеть нечеловеческой глубины ее глаз. Было в ее слепой алчности что-то такое, отчего при одной мысли о контакте у него душа уходила в пятки. Это была не жажда Видения, как у Сензи. Даже не исступленная жажда власти. Что-то еще. Что-то пряталось за всем этим, в самых извращенных глубинах, где от человеческой души оставалась лишь малая доля, еще цепляющаяся за тело, вмещавшее ее, точно надеясь с ним воссоединиться. Неужели простой голод сделал это с женщиной? Или все-таки чье-то чужое вмешательство, кого-то, кто питался распадом души? Он вспомнил о фигуре, стоявшей за ее плечом, и попытался понять, какова его роль в их взаимоотношениях.
И тут Дэмьена охватил ее голод. Темный, омерзительный, отталкивающий, но на этот раз он был направлен на другую точку. Мысленные ее пальцы нащупывали края барьера, пытаясь Творением заставить его покинуть плоть. Хотя Дэмьен не сомневался в искусстве Охотника, он также знал, что упрямство Хозяйки заходит гораздо дальше разумных пределов, и содрогнулся, представив, что станется с ним, если она сумеет расколдовать Защиту Тарранта прежде, чем ее поразит волна Фэа.
«Ну где твое землетрясение, Охотник?» Он перебрал все возможные причины неудачи — Джеральд Таррант слишком ослаб, чтобы Творить; талисманы слишком сильны, чтобы сломаться; вступила в силу запасная система защиты, которую они не заметили… Но ничто не пугало его больше простого предположения, что сама земля может не пожелать сдвинуться. И все. Даже если все их планы безукоризненны, даже если Таррант выполнил все, что наметил… сейсмическая активность подчиняется собственным законам, и все Творения мира не могут эти законы изменить. Да, шансов у них было много, но что, если недостаточно? Что, если их предала сама земля, отняв у них драгоценное время?
«Тогда я мертв», — хмуро подумал он. За спиной сцепленные пальцы его перебирали ремень, стягивающий запястья. Толстая кожа, но мягкая; он развязал узлы. Мысли Держательницы копошились, как черви, в его мыслях, но ее интересовал только барьер Тарранта.
«Оставайся в Творении, — мысленно молил он ее. — Только оставайся в Творении».
Ему казалось, что время замедлило свой ход, точно враг сумел как-то изменить законы его течения; ему казалось, долгие минуты прошли с тех пор, как он нащупал конец ремня, стягивающего запястья, и начал раздергивать узлы, ослабляя путы. Он говорил себе, что должен быть готов к тому, что их план провалился. Готов освободиться сам и готов сам выбраться отсюда. Он прижал большой палец к ладони и попробовал, насколько легко ходит рука, проверяя, сможет ли освободиться одним рывком. Грубый ремень врезался в запястья, но это он сам натянул его. Один хороший рывок и… Кожу он сдерет, конечно, но руки будут свободны. Он прикинул расстояние от себя до женщины, потянулся было Познанием к ее слугам, определяя их местонахождение… и остановился, кляня себя за легкомыслие. Творить нельзя. Казалось, что прошли уже часы, что в его обороне уже появилась брешь, а она пустила в ход всю свою силу, сметая охранительный барьер… А земля по-прежнему молчала. Сумел ли Таррант обезвредить талисманы или он все еще сражается с ними? Сможет ли он вообще вызвать ударную волну?
Но вот женщина отвалилась от него, и щупальца втянулись в ее глаза. И он увидел в них ярость и понял с ужасающей ясностью, что она почуяла некую скрытую за барьером тайную цель. И остановила Творение.
Все кончено. Они погибли.
— Пожалуй, все же придется испробовать пытки, — холодно объявила она.
Дэмьен с отчаянием огляделся, напрягая мышцы связанных рук. И уже подобравшись для прыжка, для отчаянного рывка к свободе, он бросил взгляд на восточную стену, от которой все сильнее веяло мягким теплом, и понял, что это означает. Его охватила полная безнадежность.
Свет. На востоке разгорался неяркий свет.
Солнце восходит. Он вдруг осознал, что Темные исчезли — наверняка сбежали вниз, под землю, в тайные укрытия. Таррант уже бессилен. Если он до сих пор не справился с талисманами, значит, и не справится. И Дэмьену не поможет. Последняя его надежда умерла с уходящей ночью.
— Что такое? — вдруг спросила женщина. Она почувствовала в нем какое-то изменение, но еще не поняла — какое. Она тоже повернулась к восточной стене, спиной к Дэмьену. — Что за новые штучки…
Взгляд ее стал жестким, и он услышал, как она что-то бормочет — ключ? — и Познание спеленало его, выдавливая информацию, обрывая его связь с рассветом, с Таррантом…
И тут пришел удар. Священник увидел его отражение в ее глазах — на одно ужасающее мгновение в них вспыхнул и закрутился весь мир. Энергия ворвалась сквозь хрустальные стены, зеркала отбросили ее в центр, вокруг них закрутился бешеный вихрь. Земное Фэа вырвалось из глубин Эрны, как расплавленная магма, вскипевшая под спудом. Женщина завизжала, когда удар потряс ее, когда энергия прожгла ее насквозь, вонзилась в мозг, и пламя полыхнуло в нем, и одна за другой стали взрываться клетки.
Он рванулся прочь, будто расстояние могло разорвать контакт между ними. Жуткое зрелище осталось позади, но Держательница дико визжала, безумный вой звучал все пронзительнее, все выше — энергия все еще вливалась в нее. Он пытался не слышать, отчаянно дергая связанными руками. Грубый ремень содрал кожу на запястьях — и кровь послужила смазкой, и, прижав большие пальцы к ладоням, он выдернул наконец одну руку. В зрачках его крутились пылающие солнца — послеобраз Фэа; он моргал, пытаясь разглядеть сквозь их ослепительный свет, где здесь выход. Крик заглушал все мысли в его разуме, он не мог ничего сообразить — как же его сюда вели? Настоящий выход из цитадели искать не было времени, попасть бы хоть под землю, тогда, может быть, грядущий толчок пощадит тот коридор, в котором он укроется. А потом, быть может, он отыщет и вход в тот туннель, который выводит на равнину, и спасется…
На бегу он подхватил с пола меч — прозрачный хрусталь был испачкан кровью и рвотой, так что пол теперь был виден. Теперь ему никак нельзя было остаться безоружным. Слава Богу, Темных можно убить и простой сталью. Он бежал, доверяясь слепому инстинкту, спотыкаясь о невидимые ступени, и с размаху налетел на зеркальную стену. Где выход? Где путь вниз? Он пытался припомнить все повороты, какими его сюда вели, пытался сообразить, как выглядит сверкающий лабиринт, и, плюнув, перехватил меч и врезал тяжелой гардой по стене, перекрывшей путь. Брызнули осколки хрусталя — и открылся вход в темный туннель. «Боже милостивый, помоги мне вовремя выбраться!» Осколки хрустели под ногами; оскальзываясь на них, он бежал к темному устью. И вот уже земляной вал поднялся перед ним, он схватился за него и перекинул тело вниз…
И земля содрогнулась. Его сшибло с ног, он врезался головой о грязную стену. А над ним зазвенела цитадель, тысячью колокольчиков под штормовым ветром, и стала рассыпаться, стена за стеной, ступень за ступенью, а земля вспучивалась и трескалась под нею. Глыбы хрусталя падали на землю рядом со входом в туннель, рассыпая осколки, которые врезались, как копья, в землю у самых ног Дэмьена. Оглушенный, он попытался отползти подальше вглубь, во внутренность дрожащей земли. Деревянная стойка, подпирающая свод туннеля, с треском лопнула, и с потолка посыпались камни и комья земли. «Слишком близко к поверхности, — в отчаянии думал он. — Слишком близко». Новый толчок вновь заставил его упасть, сверху отвалился и рухнул прямо на него пласт земли, пока он пытался подняться. «Если б поглубже…» Он без памяти рвался вниз, уже не понимая, действительно ли внизу безопаснее и есть ли вообще безопасное место в этом рушащемся хаосе.
«Продержаться еще несколько секунд. Сколько?» Каков должен быть толчок, копивший силу годами?
Туннель за ним становился все темнее, предрассветные сумерки заслоняли тучи пыли и щебня, летевшие с потолка. Он на ощупь пробирался вниз, молясь, чтобы ему хватило времени. И зная, что, если уж землетрясение началось, времени у него нет.
И тут лопнула подпорка прямо над ним и свод обвалился. Дэмьена отшвырнуло к дальней стене, и там он, оглушенный, остался лежать, а сверху сползала лавина земли и камня. Он пытался выбраться, но туннель сжимался, рушился, когда яростные толчки взламывали планетную кору. Священник стиснул рукоять меча — точно оружие могло помочь ему спастись от гнева самой земли, — но тут пол под ним вздыбился, а потолок опрокинулся. Один за другим падали на него камни, вбивая тело в землю. Он рвался на свободу, но лавина засыпала его быстрее. Ему не хватало воздуха, он давился пылью — и пока пытался откашляться и вдохнуть, крупный угловатый булыжник ударил его по голове. И отправил его вниз, в глубину, в удушливую тьму возмездия разгневанной природы.

45

Ослепительный свет. Он отпрянул было, но твердая рука держала его за воротник. Она потащила его кверху, и рот его наконец-то оказался над землей. Он судорожно вдохнул — в груди все болело — и закашлялся. Легкие его, забитые пылью, конвульсивно сокращались, а сильные руки все тянули его из-под могильной насыпи.
Свет был просто огоньком, маленькой коптилкой. В ее мигающих отблесках он разглядел, что туннеля больше нет, а в оставшемся узком проходе клубится пыль. Пока он смотрел, сверху ссыпалась новая струйка щебня.
— Можешь двигаться? — спросил Таррант.
Дэмьен пошевелил онемевшими конечностями. Вроде все цело. Он кивнул.
— Тогда пошли. Тут смерть.
Охотник перекинул руку Дэмьена через свое плечо — холодное, просто ледяное, и кто бы мог подумать, что его прикосновение окажется таким приятным? — и с его помощью священник выбрался на открытое место. Постоял минуту, вздрагивая.
— Давит? — тихо осведомился Таррант.
— Очень, — прошептал священник. Волна внезапной слабости накатила на него; Охотник его поддержал. — Сиани… — выдохнул он. — Где…
— Прямо впереди. Там и Хессет. В одиночку больше оставаться нельзя, пока все не кончится.
— Она… — Дэмьен боялся выговорить. Боялся того, что может значить отрицательный ответ. — Она…
— Восстановилась? — Охотник хмуро покачал головой. — Нет еще. Но это только начало. Если того, кто на нее напал, не убило, когда рухнули пещеры, я его еще выслежу. Теперь, когда их защитник мертв, это будет легко.
Дэмьен остро взглянул на него:
— Ты точно знаешь…
— Она кормила меня, — тихо напомнил Охотник. — А такая связь работает в обе стороны, ты же знаешь. Думаешь, я не выпил ее ужас, когда она умирала? Она задолжала мне слишком много.
— Хорошая пища, — проворчал Дэмьен, пытаясь устоять на ногах.
— Чертовски хорошая. Пошли.
Они пробирались по наполовину засыпанному землетрясением туннелю. Иногда им приходилось прокапывать путь, отваливая глыбы, разгребая земляные холмы, чтобы протиснуться вперед.
— Ты здесь шел? — спросил Дэмьен.
— Земля еще сыплется, если ты об этом спрашиваешь. — Охотник приподнял и передвинул упавшую балку; освободился узкий проход. — Впереди не так опасно, там, где женщины. Но я бы не стал задерживаться и там, когда ударит вторая волна, — добавил он.
— Я вообще удивляюсь, что ее пока не было.
Охотник искоса посмотрел на него, и слабая улыбка скользнула по его губам.
— Потому что я оставил в целости несколько талисманов. Задействовал их, чтоб они замкнули энергию, когда первый толчок пройдет. Конечно, долго они не продержатся, и следующие толчки пойдут непрерывно… но хоть несколько минут у нас будет.
— Ты очень предусмотрителен.
— Естественно.
Посвященный рукавом отер глаза от пыли. Дэмьен сделал то же, но рука его скользнула по густому слою крови. Он вздрогнул, увидев, что рукав промок насквозь.
— Далеко еще?
Охотник глянул в его сторону:
— Дойдешь.
Дэмьен вспомнил серый рассвет, который он увидел из цитадели. Сколько времени прошло с тех пор? Как собирается спасаться его темный спутник, если солнце уже взошло?
— А как насчет тебя?
Тот отшвырнул с дороги обломок треснувшей подпорки, взметнув пыль.
— Я в порядке, если ты об этом…
— Я имею в виду солнце.
На мгновение Охотник застыл. Дэмьен увидел, что по скулам его заходили желваки, светлые глаза сузились.
— Давай подумаем об этом после, когда доберемся, — наконец обронил он. И с такой силой отшвырнул с дороги бревно, что оно ударилось о стену.
— Если ты думаешь…
— Болтовней закат не приблизить, — оборвал его Таррант. — И мы еще не скоро выберемся наружу. Смотри. — Он указал в дальний конец туннеля, на дыру, что зияла в стене. — Видишь ее? В потоках? Там, внизу, все с ума сходят. Те, кто выжил после первого толчка, сейчас полезут на поверхность, надеясь, что там безопаснее. Дурачье! Если бы они хоть чему-то научились, то знали бы, что надо оставаться в глубине, куда не дойдут волны с поверхности…
— Ты боишься, — тихо заметил Дэмьен.
Охотник протестующе дернулся, но остановил себя. И пробормотал:
— Конечно, боюсь. Был бы дураком, если б не боялся. Доволен? — Он пнул с дороги земляной комок. — Я хочу добраться до леди и Хессет раньше, чем это сделают наши подземные друзья. А о своих страхах позабочусь потом. Вот тогда будет самое время.
Он передал лампу Дэмьену — посвященному, с его Видением, она не требовалась — и повел его на восток, через разрушенный тайный проход врага. Чем глубже туннель врывался в землю, тем меньше казался ущерб, нанесенный землетрясением, но пробираться по разрушенному лабиринту было все еще трудно.
Время от времени Таррант оборачивался, щурясь, читал слабые подземные потоки. Но если что-то его и беспокоило, он держал это про себя. Лишь раз, у входа в устье туннеля, ведущего вниз, к Темным, он задержался, напряженно прислушиваясь, — как зверь, выслеживающий врага, — но не сказал ничего. Только помрачнел и кивком указал на восток, уводя священника прочь от цитадели.
Но вскоре они споткнулись о чье-то тело, наполовину засыпанное землей. Таррант перевернул его, очистил лицо от грязи и резко выдохнул, увидев на месте одного глаза дыру, выжженную смазанной Огнем стрелой.
Он посмотрел вперед, сжав зубы, и пробормотал:
— Бегом.
И помчался что было сил. Скоро они наткнулись на второй труп с дырой в груди — обугленные края еще дымились, — но около него уже не задерживались. Запах горящей плоти, густой, едкий, наполнил тесный туннель, мешая дышать. Они наткнулись в завал, поспешно расшвыряли комья земли, преграждавшие путь…
И обнаружили женщин. В руках арбалеты, в глазах решимость. Здесь тоже лежали тела и в воздухе тянуло запахом свежей крови. Таррант был прав: Темные спешили на поверхность.
Дэмьен подбежал к Сиани — она стояла, прижавшись спиной к стене, крепко стискивая оружие, — и схватил ее за руку. Напряжение чуть отпустило ее, она слабо улыбнулась в ответ на ободряющий жест и положила свободную ладонь на его руку, покрытую синяками. И прошептала:
— Слава богам, ты еще жив!
Он оглянулся на посвященного:
— Благодаря Тарранту.
— Нам бы лучше уносить ноги, — напомнил им Охотник. Подхватил узел, лежащий у ног Хессет, и закинул за спину. — И побыстрее.
— Сколько стрел осталось? — спросил Дэмьен у женщин.
— Полно, — ответила Хессет, — но только три — с Огнем. — Она ощерила зубы, точно демонстрируя свое превосходство. — Думаете, они еще появятся?
— Нечего и думать, — буркнул Таррант. — Появятся обязательно, когда только?
— Он еще не умер, — прошептала Сиани. — Я бы узнала об этом… Правда?
«Боже мой, конечно, узнаешь! Воспоминания хлынут в тебя, как приливная волна, как огромная волна Фэа, что убила твоего врага. Переживания всей жизни вернутся к тебе в одно мгновение». Дэмьен ненавидел себя за то, что боится этого мгновения. Боится, что оно станет ужаснейшим из всех.
И они снова побежали. Но в этом лабиринте они были не одни. Что-то копошилось за спиной, в том туннеле, который они только что покинули, что-то ломилось сквозь проход. Что-то стрекотало на получеловеческом языке, приближаясь по расчищенному ими пути. Демон — или несколько демонов. Вздрогнув, Дэмьен вспомнил, что его меч лежит где-то под камнями, похороненный вблизи цитадели, а все остальное оружие — в ней самой. Все, что у него осталось, — фляжка Огня, если она еще цела, но ее он не сможет вытащить, чтобы не обжечь Тарранта. Но если Таррант попробует вытерпеть, если это поможет отбросить врагов… На бегу он нащупал застежку сумки, проверил, чтобы та легко открывалась. Таррант должен понять. Этого требует война. Этого требует выживание.
Тут они завернули за очередной поворот и наткнулись на Темных. По крайней мере четверо впереди и Бог знает сколько в тени за их спинами. Они были избиты, измазаны кровью, растеряны, но в глазах их вспыхнули ненависть и голод, и ноздри их раздувались, заслышав запах человеческого страха. Пищи.
— Не позволяйте им коснуться себя, — шепнула Хессет. Голос ее дрожал от страха; она явно вспомнила, что с ней случилось там, у подземного огня. Дэмьен шагнул к Сиани и отобрал у нее арбалет.
— Назад, — прошептал он. Краем глаза священник заметил, что Таррант потянулся к ней, — на миг ему показалось, что он вновь в Морготе, и приливная энергия Хессет растворила все их барьеры и высвободила зло Тарранта… Он кивнул и жестом отправил женщину к посвященному, зная, что нигде ей сейчас не будет безопасней, чем рядом с ним.
Твари бросились на них с безумной яростью, как взбесившиеся звери, но в десять раз опаснее. Он опрокинул одного стрелой в живот, огненная точка вспыхнула и задымилась. И тут же промахнулся и, чертыхнувшись, понял, что осталась лишь одна заряженная стрела.
На него уже прыгала следующая тварь, а он еще не успел взвести механизм. Изо всей силы он шарахнул окованным медью прикладом прямо в ее морду. Хрустнули кости, потекла кровь, но напавшего это не остановило. Когтистая лапа вцепилась в арбалет, другая стиснула руку Дэмьена. Он попытался отшвырнуть тварь, но руку его охватило странное оцепенение; она стала необычно тяжелой. Перед глазами поплыла тень, затемняя разум, мысли двигались медленно, с усилием. Он должен сопротивляться. Зачем? Ему нужно отодвинуться, чтобы не… Что? Что происходит? Он чувствовал, что слабеет, тело его все больше цепенело, и страх, и ужас наполняли его тем сильней, чем меньше он помнил, что их вызвало.
…Темный завопил и рухнул. В его груди дымилась дыра, из нее торчало острие Огненной стрелы. Хессет стояла сзади, держа нож, будто собиралась снести голову твари, но Огонь сделал это ненужным. Последний отчаянный крик, последняя судорога — и Темный замер, а в мозг Дэмьена хлынула память, точно поток кошмаров, мириады раздробленных кусочков низвергались водопадом, захлестывая сознание. Он пошатнулся, пытаясь устоять перед новой атакой. Пытаясь приготовиться к дальнейшему бою, раз уж ему вернули человеческую сущность. Но холодное голубое сияние наполнило туннель, и в свете меча посвященного Дэмьен увидел ледяные прорези поперек туловищ двух нападавших. Красные кристаллы блестели там, где были рассечены крупные вены; от замерзших тел поднимался морозный туман.
— Надо идти, — вскинулся Дэмьен, но Таррант приказал:
— Стойте.
Он прошел несколько шагов по туннелю, из которого они только что выбрались. Оглядел потолок, будто искал что-то. Кажется, нашел; поднял меч, так что сияющее острие уткнулось в плотный земляной потолок. И вдруг толкнул. Огромная глыба с грохотом рухнула вниз, и эхо удара прокатилось по коридору. Когда пыль осела, они увидели, что проход завален. Впереди еще могут встретиться Темные, но из-за спины они уже не ударят — чтобы прокопаться сквозь такое, потребуется немалое время.
Охотник засунул в ножны меч и прошептал:
— Теперь пошли.
В таком напряжении Дэмьен его никогда не видел. Значит, враг его все-таки достал? Или шансы против них слишком выросли, и это смущало посвященного?
«Если он испугался, что прикажете делать нам?» — мрачно подумал Дэмьен.
Они миновали еще несколько отверстий, открывавших путь в нижний лабиринт. Часть из них была завалена камнями, так что они не представляли опасности. Другие пришлось оставить как есть. Их было попросту слишком много, и очередной выход, который мог бы перекрыть Таррант, означал для них очередную задержку, еще один шанс, что враги появятся впереди… Когда они миновали особенно большую дыру, Дэмьен поймал взгляд посвященного — хмурый, сосредоточенный, бесцветный. Если они доберутся до конца прохода, впереди их ждет солнечный свет, и сумеет ли этот человек уберечься? И не будет ли безопасней для него остаться под землей? Но бесчисленные Темные рвутся сейчас к поверхности, полубезумные от ярости и голода…
«Я не могу оставить его одного», — угрюмо подумал Дэмьен. Он вспомнил, как эти руки вырвали его из-под земли, когда гораздо легче было оставить его там. И теперь он чувствовал, что останется верен этому человеку. В другое время, в другом месте он бы устыдился этой верности, но сейчас она была естественной, как дыхание.
— Они идут, — прохрипел Таррант, всматриваясь во тьму.
Ничего не было видно, но Дэмьен привык доверять чувствам посвященного. Он хотел было заговорить, но тут Сиани вскрикнула, и на лице ее он увидел такое полное отчаяние, такой жалкий ужас, что кровь его застыла в жилах, когда он понял, что произошло.
— Он здесь, — сказал Таррант. Это ее ужас говорил его словами. — Он приближается.
— Он знает о нас? — спросил Дэмьен.
Светлые глаза сузились; Таррант изучал потоки.
— Нет еще, — прошептал он. — Но скоро узнает. — Он еще мгновение прислушивался, потом добавил: — Там их еще много. Слишком много, чтобы сражаться с ними.
— Тогда поспешим, — выпалил Дэмьен. — Выход должен быть уже недалеко. Если мы доберемся до него раньше, чем они доберутся до нас… — Он запнулся. Открыто посмотрел в светлые глаза. И закончил: — Тогда Сиани окажется в безопасности в свете солнца, а мы с тобой будем иметь дело с тем, кто напал на нее.
Но едва они двинулись, как им показалось, что земля слегка вздрогнула. Сердце Дэмьена подпрыгнуло, сбившись с ритма, и он поспешно взмолился: «Нет! Не сейчас. Пожалуйста. Еще хоть несколько минут». Как будто Бог действительно мог вмешаться. Как будто руководящая сила вселенной могла побеспокоиться о горсточке человеческих талисманов или о жизнях, которые они защищают.
Они опрометью мчались вперед. Со стен и потолка прорытого в земле прохода дождем сыпались комья грунта, но они прикрывали глаза руками и бежали еще быстрей. Они знали, что восточный выход туннеля близко, знали, что за ним — относительно безопасные равнины, они неслись изо всех сил, не обращая внимания на сыпавшиеся с потолка камни, минуя качающиеся скалы, перепрыгивая через груды расколотого дерева, через огромные валуны, переползая через завалы со всей возможной быстротой, не глядя по сторонам. Земля содрогнулась вновь, тяжелый грохот ударил по барабанным перепонкам.
— Они приближаются, — пробормотал Таррант, и Дэмьен прошептал:
— Боже, спаси нас.
Туннель, казалось, стал вдвое длиннее с тех пор, как Дэмьен попал сюда впервые; да где же этот чертов выход?!
И тут пришло самое худшее. Толчок на этот раз не был так силен, как предшествующий, но такой силы и не требовалось. Подпорки туннеля и так уже были расшатаны, стены покрылись трещинами и ямами. Хватило и небольшого толчка, чтобы разрушить то, что осталось. С потолка валились глыбы, позади, впереди, прямо на их пути. Дэмьен оттолкнул Сиани, и громадный камень с грохотом рухнул на то место, где она только что стояла; они как раз успели откатиться с его пути. С потолка летели вроде бы куски кирпича, довольно чувствительно ударяя по телу. Он прикрыл собой Сиани и молился, чтобы и те двое уцелели, а враги нет. Вот было бы хорошо, если бы сама земля поглотила обидчика Сиани!
Но когда священник наконец поднялся с пола и взглянул на женщину, он понял, что это счастье их миновало. На лице ее не было радости — или растерянности, — которую принесло бы возвращение памяти.
Он почувствовал, как в плечо вонзились острые коготки, и услышал шипение Хессет.
— Наверное, тебе лучше посмотреть на это.
Красти кивнула на восток, туда, где туннель поворачивал. Дэмьен подождал немного, чтоб унять внезапную дрожь, затем вскочил на ноги и последовал за ракханкой. Узкий проход он заполнял почти целиком, скользя плечами по влажному грунту стен. Они подошли к повороту, за которым раньше был путь наверх…
Тот был завален. Полностью. Сплошная масса земли соединяла стены туннеля, сделав его совершенно непроходимым. Дэмьена точно ударило, когда он увидел плотно утрамбованную землю. Они бы прокопались сквозь нее, будь у них инструменты и время, но тех не было, и не было смысла проверять, как далеко простирается завал. Если весь туннель до самого выхода засыпан, тогда они просто не выйдут. Никогда.
Он вернулся к остальным, готовясь сообщить им страшную новость, но увидел, что говорить не нужно. Таррант прочитал истину в потоках. Глаза Сиани наполнились отчаянием. Одинокий фонарь давал достаточно света, и Дэмьен увидел, что руки ее дрожат.
— Мы застряли, — пробормотал он.
— Можно прорыть выход? — хриплым, слабым голосом прошептала Сиани. — Наверх?
Дэмьен посмотрел на потолок. И на Тарранта.
— Мы под самой поверхностью, — тихо сказал тот. — Я слышу, как Фэа солнца давит на землю. Я почти чувствую ее… — Он запнулся, и Дэмьену показалось, что он дрожит. — Если почва над нами достаточно мягкая, чтобы можно было копать, но при этом достаточно плотная, чтобы не похоронить нас под осыпью, когда мы ее потревожим… все равно это займет время. Много времени. — Он оглянулся на пройденный коридор и сдавленно процедил: — Не уверен, что оно у нас есть.
Дэмьен прислушался. Ему показалось, что он расслышал далекое царапанье, точно ползли мыши.
— Они уцелели.
— Причем многие, — угрюмо подтвердил Охотник. — Больше, чем мы сумеем отбить, не пользуясь земной Фэа.
Дэмьен взглянул на Хессет, но та затрясла головой. Приливные потоки, которые требовались ей для Творения, сейчас попросту были недоступны. Может, потом… Если у них будет это «потом».
Вновь шум, уже громче; шаги приближались. Дэмьен стал различать голоса, шипящие слова человеческой речи. Он беспомощно огляделся, пытаясь хоть что-нибудь придумать, какой-то способ выбраться или защитить себя… Все без толку. Они в ловушке. Даже если они смогут какое-то время отбиваться от Темных, беда в другом: поверхность слишком близко. Следующий толчок их похоронит.
Охотник отвернулся. Прислонился плечом к земляной стене, точно внезапно обессилел. И хрипло пробормотал:
— Я могу предложить один способ. Только один. Леди может спастись.
Голоса стали еще слышнее. Дэмьен вплотную приблизился к посвященному и тихо потребовал:
— Говори.
Таррант окинул взглядом потолок, что-то отыскивая. Дэмьен вспомнил, как в начале этого пути он обрушил целую секцию туннеля.
— Я могу устроить взрыв, — наконец выдал Охотник. — В мече достаточно укрощенной силы, так что мне не нужны потоки. Только…
— Солнечный свет, — тихо договорил Дэмьен.
Таррант отвернулся.
— Ты же не можешь, — прошептала Сиани. — Джеральд…
— Я ценю вашу заботу, — вздохнул посвященный, — но выбора уже нет. Или мы погибнем здесь, под землей, и наши души пойдут на корм этим… тварям. — Он вскинул голову. — Даже я не смогу защитить вас Творением, не используя земное Фэа. Их слишком много, оружия у нас слишком мало… Дело времени.
— А если продержаться до ночи? — вскинулся Дэмьен.
Охотник мрачно качнул головой:
— К сожалению, не продержимся.
Он обернулся к Сиани.
— Вы обретете свободу, — промолвил он. — Я взорву перекрытие и открою доступ солнечному свету. Если ваш обидчик именно в этот момент окажется здесь… Вы обретете свободу.
— А ты? — спросил Дэмьен. — Сам-то выживешь?
Охотник помолчал.
— Скорей всего нет. Свет — вещь относительная, конечно; я стоял под светом трех лун и целой галактики звезд… Но солнечный свет — дело другое.
Дрожь прошла по его телу. Дэмьен точно воочию увидел подземный огонь и то, что он сделал с Охотником. Если такое сотворил простой костер, что случится с посвященным, когда на него обрушится само солнце?
— Больше я ничего не могу придумать, — угрюмо буркнул Охотник. И потянул ледяной меч из ножен.
Голоса уже звучали у самых ушей. Сиани рванулась, протянула руки к Тарранту и остановилась, вся дрожа.
— Джеральд…
— Леди Сиани.
Свободной рукой он взял ее кисть и быстро поднес к губам. Если ей и было неприятно прикосновение ледяной плоти, Дэмьен этого не заметил.
— У меня перед вами долг чести. Я иду на большой риск, чтобы выполнить его. Если мне удастся и ваша память будет восстановлена…
— Честь ваша будет удовлетворена, — выдохнула Сиани. — И я освобождаю вас от всех дальнейших обязательств.
Он отпустил ее руку. И поклонился.
— Благодарю вас, леди.
— Если ты сможешь укрыться… — начал Дэмьен.
— Здесь негде будет укрыться, когда я примусь за дело. — Таррант жестом приказал им отойти и очистить для него место. И вновь принялся разглядывать потолок, отыскивая слабое место. — Действуйте как можно быстрей. Выбирайтесь на поверхность и бегите отсюда. Как можно быстрей. Вы не знаете, сколько времени эти… будут умирать, вы не знаете, насколько опасны они в агонии. Лучшая защита — расстояние. Не останавливайтесь, даже чтобы оглянуться, — предупредил он, и Дэмьен не понял, действительно ли он так боится за их жизнь или просто не хочет, чтоб они видели, как он будет гореть.
— Приготовьтесь, — прошипел Таррант.
Голоса приближались. Дэмьен отступил назад и притянул к себе Сиани. С другой стороны к нему прижалась Хессет, держа арбалет наготове. На всякий случай он хотел заслонить лицо рукой, но увидел, что на него смотрят серебряные глаза.
— Удачи тебе, Охотник, — тихо сказал Дэмьен.
А Темные были уже совсем рядом. Карабкаются по земляной насыпи, как крысы-переростки, глаза полыхают голодом. Первый заметил их и осадил назад, и предостерегающе зашипел на своих товарищей. Те повалили толпой на свет лампы, засуетились, как жадные насекомые, заполнили весь туннель. Но не приближались, потому что меч Тарранта был обнажен, и они очень даже чувствовали его могущество.
Один из них уставился на Сиани и радостно зашипел. Острый язык быстро прошелся по клыкам, и Дэмьен понял, почувствовав ее дрожь, что именно этот демон напал на нее в Джаггернауте. Именно он выпил ее память.
— Пора, — обронил Охотник.
Демоны пошли в атаку. Посвященный ударил. Вверх, в потолок, глубоко вонзив лезвие в слабину. Холодный огонь, скованный в стали, вырвался на свободу, разветвился, распустился голубым цветком, разорвался над головой, точно бомба. Комья земли полетели в Дэмьена, в женщин, и ударная волна сшибла их с ног, точно мощный кулак. Град осколков разлетелся в стороны, как шрапнель. И вдруг… Свет. Ослепительный свет. Алмазное сияние раннего утра ударило по глазам, которые столько времени видели одну лишь тьму. Рука священника вздернулась, прикрывая глаза, обожженные болью. Весь мир стал белым, бесформенным, слепящим… Он отдернул руку, вспомнив последнее предупреждение Тарранта: «Прочь отсюда. Быстрее». Против света Дэмьен увидел чьи-то очертания, белые на раскаленно-белом фоне утреннего неба. Он уцепился за что-то, ощупью понял, что это свежеобвалившаяся груда земли — она проминалась под его пальцами. Он толкнул на нее Сиани, потом Хессет, яростно хрипя:
— Лезьте!
Полуослепшие глаза его не видели дороги, он полностью доверился осязанию. Земля поднималась крутыми гладкими склонами, наподобие метеоритного кратера; он карабкался вверх, пытаясь не думать о Тарранте, стараясь нащупать опору на вставшей дыбом, неустойчивой земле, пытаясь помочь выползти другим…
Сиани закричала. В ее крике звучали боль и леденящий ужас, и Дэмьен замер, оглушенный. И увидел, что ее тело конвульсивно изогнулось и стало сползать вниз. Он подхватил женщину, поймав рукав, пытаясь не дать ей соскользнуть в туннель.
— Не могу, — выдохнула она. — Боги, я не могу…
— Помоги! — выкрикнул Дэмьен, и Хессет вцепилась в другую ее руку, и вместе они держали Сиани, а ее тело сотрясалось; от стремительно возвращающихся воспоминаний, боли и страха всей жизни, сжатых в единую мгновенную вспышку. Кожа ее пылала, но, может быть, это было от солнца. Проведя столько времени среди нелюдей и полулюдей, израненный, бесконечно уставший Дэмьен уже не мог вспомнить, какова нормальная температура человеческого тела.
Они потащили ее наверх. Медленно. Они боялись сделать неверное движение на предательском склоне, но еще больше боялись оставаться на месте. Обидчик Сиани наверняка был уже мертв. Но сколько еще их осталось, и не сочтут ли они месть достаточной причиной для короткой вылазки под солнце? Дюйм за дюймом они преодолевали восточный склон. Из-под ног сыпалась земля, целые груды ее сползали на дно кратера. Они пытались не сползти заодно с ней. Склон стал круче, и Дэмьену, чтобы удержаться, приходилось зарываться в почву, глубоко вдавливая пальцы. Сиани тихо стонала, беспомощно повиснув на его руке, а он волок ее за собой, надеясь, что она не очень пострадает. Шаря по осыпающейся земле, священник наконец нащупал что-то твердое. Корень. Он взглянул вверх и совсем недалеко от себя увидел в ярком свете очертания деревьев. Шепча благодарственную молитву, он вцепился в прочный корень и подтянулся. Хессет увидела, что он сделал, и потянулась за ним. В мягкой почве переплеталось множество корней, питающих мощные деревья…
И вот они уже наверху. Все трое. Дэмьен застыл, часто дыша, на самом краю кратера. Потом с усилием поднялся на ноги. Сиани лежала неподвижно, но лицо ее было спокойным. Приложив ухо к ее груди, священник услышал мирное дыхание. Он ласково взял ее на руки и прошептал:
— Она в порядке. — И стал баюкать ее, как ребенка. — Она будет в порядке.
Шатаясь, они пошли прочь. Они покидали те места, где столько мучились, и не замечали, что их пронизывает насквозь ледяной зимний ветер. Потому что солнце изливало на них свои лучи, и вместе с ними возвращалась сама жизнь.
Серия землетрясений, которую подтолкнул Таррант, продолжалась еще три дня. Но чем дальше они были, тем слабее. Деревья выворачивало с корнем, склоны гор изменили очертания, подземные лабиринты обвалились, но земля выжила, а только это и имело значение.
Они встали лагерем на равнине, на открытом месте, и переждали последние толчки. Только тогда Дэмьен отважился вернуться к тому месту, где они спаслись из-под земли. Пейзаж изменился полностью, все кругом было завалено огромными расколотыми камнями, скатившимися с гор. Но он все-таки нашел это место, лишенное деревьев, и увидел, что почва со всей округи сползла к центру кратера и все пространство покрывала рыхлая земля.
Воронка была засыпана почти до краев. Это сделали последующие толчки; они встряхивали землю, пока она не заполнила пустоты, как вода. Что бы Таррант ни сделал с демонами — и с собой, — все навсегда было погребено под рухнувшим горным склоном. Вместе с его останками.
Священник преклонил колени для молитвы, пытаясь изгнать из памяти образ пылающего костра. Пытаясь не вспоминать, как его руки прикасались к обугленному телу Охотника. Он медленно читал молитву над мертвым, прося милосердия для души, которая никогда не заслужит милосердия. Он просил за человека, который сам вверг себя в ад, и даже если б за него молились тысячу раз в день, тысячу лет подряд, это не могло бы облегчить ни на мгновение его страданий.
— Покойся в мире, Пророк, — прошептал священник. И в нем шевельнулась надежда, что когда-нибудь это будет возможно.

46

Зима на равнины пришла рано, но она была несравненно мягче ледяной жестокости высокогорной осени, и Дэмьен был за это благодарен природе. После двухсотмильного путешествия он радовался отмытому телу, чистому белью, а уж знать, что Сиани в безопасности, было счастьем, до которого он уже не надеялся дожить. И если она изменилась, если она больше не та женщина, которую он знал… разве он не ожидал, что так и будет? Разве он не следил, как что-то в ней перестраивается, на всем пути обратно к восточному берегу?
«Этому уже не помочь, — горько говорил он себе. — Уже ничему не помочь».
Он взглянул туда, где в центре ракханского селения шумело празднество. Ночь была темной, почти безлунной, но ликующие ракхи осветили ее факелами, и на центральной площади, точно маленькое солнце, бушевал огромный триумфальный костер. И она танцевала с ними — не так, как танцуют ракхи, но и не так, как могла бы танцевать женщина. Посвященная, она сама поставила себя меж двумя мирами, стала мостом между ними. Магистр Знаний. Вспомнив это ее имя, Дэмьен отвернулся. В нем вспыхнуло возмущение. И тут же — ненависть к себе, к своей несправедливости.
«Она никогда не была на самом деле твоей. Ты никогда не знал ее на самом деле».
Это не помогало. Ни на йоту. Но холодная рассудочность никогда не помогает.
Ему стало не по себе. Он задыхался среди множества палаток. Среди множества ракхов. Кроме племени Хессет, здесь собрались еще многочисленные гости, которые пришли услышать рассказы, увидеть диковины, и зачарованно глядели на ненавистных, грозных людей. Он чувствовал, как вокруг него играют и переливаются волны энергии, на таких уровнях, которые он истолковать не мог — как будто племена, которые обыкновенно избегали друг друга, пытались создать новый, более высокий, всеобъемлющий порядок. «Человеческое общество, — думал он. — А мы посеяли семена». Со временем здесь появятся страны, союзы и все болезни цивилизации, что с ними связаны… Он не знал, что испытывает — радость или вину, но подозревал, что последнее вернее. Если будет на то Божья воля, Завеса останется неповрежденной, и ракхи сами построят свою судьбу, свой мир, не сталкиваясь с миром людей. Да будет воля Божья.
Он медленно побрел прочь от селения. Снаружи было холодно, но тяжелая одежда, которую соткали для него ракхи, отлично защищала от зимнего ветра. Он глубоко засунул руки в карманы и пошел на восток, прочь от искрящихся праздничных огней. Стихли за спиной монотонные напевы ракхене и оживленный женский смех, который иногда доносился из общего шума. Ее смех. Он плотно запахнулся в куртку и зашагал быстрее. Утоптанную землю вокруг селения ракхене сменила расквашенная слякоть, которую уже начал засыпать свежий снег: нетронутый, незапятнанный, сверкающий белизной покров окутывал равнины мягчайшим пухом, и на землю опускалась тишина.
Он уходил прочь от селения, прочь от шума. Прочь от всяких признаков жизни, всех проявлений радости. Он переждет ночное празднество и вновь будет готов отправиться в путь. Нет ему покоя. На западе неясно вырисовывались Ниспосланные горы, бесплодные, зловещие. Он знал, что сейчас там обледенели все тропы, и мороз продержится еще несколько месяцев, а над склонами нависли готовые рухнуть лавины, и знал о прочих приметах зимы… Никогда бы он не отважился в такое время пройти там с кем-то… Но, может быть, пройдет в одиночку. Теперь, когда Сензи обрел покой, а Сиани обрела… что-то еще.
Краем глаза он уловил движение за спиной. Обернулся посмотреть, кто это последовал за ним из селения, что за дело может заставить ракхене нарушить его одиночество.
И застыл.
Фигуру, стоявшую перед ним, со спины освещала луна, оставляя в тени лицо. Плотная ткань, свисавшая с плеч, окутывала фигуру, точно мантия, вдвойне скрывая ее. Лицо было черным овалом, тело — бесформенной тенью. И все же спутать было нельзя. Ни по виду, ни по сути.
— Я вижу, что с леди все в порядке, — прошептал Охотник.
Волна облегчения всколыхнулась в Дэмьене — и тут же накатило смятение чувств, такое же, какое он испытал, когда впервые услышал имя Охотника. Все это, смешавшись, так ударило по нервам, что на некоторое время он утратил дар речи. К счастью, при нем не было оружия, — не пришлось выбирать, не пришлось решать, подходящий ли это момент, чтобы напомнить Охотнику об их вражде.
Наконец он обрел голос:
— Ты жив. Солнце…
— Это вопрос степени, преподобный Райс, я же говорил. К счастью, Темным не хватило мудрости. Они не видели выхода, потому и умерли. — Его голос был чуть слышнее дыхания, чуть громче дуновения ночного ветерка. Он вроде бы стал грубее, чем обычно, но его так трудно было услышать, что Дэмьен толком не понял. — Я подумал, что тебе было бы интересно узнать, что я жив. Я подумал, что ты имеешь на это право.
— Спасибо тебе. Я… рад.
— Что я выжил? — сухо спросил тот.
— Что ты не умер… так. — Дэмьен знал, что голос его звучит искренне. — Я хотел бы, чтобы это было… чище.
— И ты бы пришел ко мне, когда мы покинули бы земли ракхов. Жаль, что так не случилось, священник. Есть в тебе одно качество, которое я просто ненавижу. Безрассудство, что ли?..
— Ты с этим справишься.
— Если ты попытаешься убить меня? С удовольствием.
— Ну, тогда жаль, что я лишаю тебя удовольствия. Однако, боюсь, тебе придется отложить это развлечение. — Дэмьен внимательно смотрел на темную фигуру, пока говорил, и никак не мог понять, что кажется ему таким странным, таким… неправильным. — Я ухожу на восток.
Голос прозвучал как дуновение ветра:
— На востоке океан. Новая Атлантида. Земли смерти.
— Боюсь, что еще хуже. — Дэмьен кивком указал туда, где за дальностью не видны были огни селения. — Потерянные вернулись, как ты знаешь. То есть мужчины. Похоже, их привлекает риск. Они очищают лабиринт Держательницы, бросая вызов падающим скалам и рушащимся туннелям. Они охотятся за ее слугами. За пищей, как они мне сказали. Последние Темные будут служить им подкормкой во время зимы.
— Это невозможно, — пробормотала закутанная фигура. — Плоть демонов не может…
— Это не демонская плоть, — тихо сообщил священник. — Потому что Темные — не искусственные создания. — Он посмотрел на восток, на горы, в сторону рухнувшей цитадели. — Хессет нашла одно тело. Мы обследовали его. Мы хотели определить, что это за тварь, может быть, узнать, как он приводился в движение… Но это не было создание Фэа. Хессет первая заподозрила истину, и Сиани подтвердила.
Он глубоко вздохнул, вспоминая. Вновь переживая момент.
— Это ракхи, — поведал он Тарранту. — Темные — это ракхи.
Какое-то время Охотник молчал; Дэмьен почти слышал, как лихорадочно работает его мозг, сопоставляя факт за фактом, выстраивая их в единую картину.
— Невозможно, — буркнул посвященный наконец. — Это значит…
— Кто-то — или что-то сделало их такими. Как ты преобразил свой Лес, Охотник. Только на этот раз масштаб другой. На этот раз изменению подверглись разумные существа. — И опять в нем все сжалось, и опять он почувствовал тревогу, которую ощутил, впервые осознав истину. Руки в карманах сжались в кулаки. — Природа не могла этого сделать. Природа этого не делала. Взять племя разумных, вполне приспособленных к жизни существ, и вот так привязать их к ночи? Подавить их естественное живое начало, так что отныне они могли жить, только терзая других? Темные погибли, когда ты открыл их свету, Охотник, а ты нет. Ты, который тысячу лет скрывался от солнца, ты, само существование которого зависит от полной тьмы, — ты выжил. Как могла Эрна вселить в свои создания такую слабость? Зачем это могло понадобиться?
— И ты считаешь, что кто-то сделал это, — прошептал Охотник. — Преднамеренно.
— По-моему, никакого сомнения, — хмуро отозвался Дэмьен. — И чтобы сделать такое, нужно иметь основательную поддержку. Чтобы вся окружающая среда была испорчена. Такого нет на землях людей. Вспомни, что говорила ракханка: «Они пришли с востока».
— И ты собираешься пойти за ними.
— Пять экспедиций пытались пересечь этот океан. Две в твое время, еще три — века спустя. Больше никто ничего о них не слышал. Но это ведь не значит, что они не достигли цели? Из того, что мы знаем, можно понять, что люди все же ухитрились заселить те места… и взрастить что-то, что исказило самый узор Природы. Я думаю, все, что мы видели здесь, — лишь вершина айсберга. Я думаю, нам нужно узнать, что за дьявольщина там происходит, пока не случилось чего-нибудь похуже.
Он взглянул на темную фигуру и почувствовал, что в нем шевельнулось что-то. Не отвращение.
— Пойдем со мной, — выдохнул он. — Пойдем со мной на восток.
Фигура застыла.
— Ты это серьезно? Ты понимаешь, что предлагаешь мне?
— Возможность ударить по твоему настоящему врагу. Тому, кто стоит за этим, тому, кто за все это отвечает. Тебе не хочется попробовать?
— За последние недели, — мрачно хмыкнул Таррант, — меня связывали, унижали, морили голодом, жгли, швыряли на солнце, пытали такими пытками, что и описать нельзя, и несколько раз чуть не убили. Меня! Я пятьсот лет строил для себя безопасное убежище! А ты думаешь соблазнить меня новой угрозой? — Он фыркнул. — Знаешь, я жалею, что взял у тебя столько крови. Малокровие явно подействовало на твои мозги не лучшим образом.
— Ты не хочешь удовлетворить любопытство? Или… хотя бы жажду мести?
— Все, чего я хочу, преподобный Райс, — полной безопасности. Хочу оказаться в своем доме, который я строил для себя камень за камнем, дерево за деревом, пока сама земля не стала существовать только для того, чтобы удовлетворить мои прихоти. И я должен оставить это? Ввериться восточному океану, принять неизбежный риск? Меня поражает, что тебе захотелось иметь меня рядом с собой.
— Твое могущество несомненно. Твоя проницательность…
— А еще можно будет не беспокоиться, а? Все время, пока я был с вами, никто не охотился в Лесу. Ни одну невинную девушку не замучили ради моего удовольствия. Так почему бы не продолжить в том же духе? Разве не это примирило твою совесть с тем, что мое существование продолжается, хотя ты честью поклялся убить меня?
Против воли Дэмьен улыбнулся:
— Это тоже привлекает.
— Давай-ка я расскажу тебе, чем мне представляется океан. Тысячи и тысячи миль открытой воды, слишком глубокой, чтоб земное Фэа могло подняться. Понимаешь? Та самая сила, которая поддерживает мою жизнь, которая требуется для большинства моих Творений, — и недоступна. А значит, я не смогу помочь ни тебе, ни себе, если что-нибудь случится. Одно хорошее извержение в Новой Атлантиде, когда мы попадем в те места, — и никакая власть, моя или твоя, нас не спасет. Почему, ты думаешь, никто не пересекает эти воды? Почему, ты думаешь, за все годы, что человек здесь живет, предприняли всего пять попыток? И к тому же я окажусь беспомощен. Я буду отдан на твою милость. Думаешь, меня это привлекает? Для того, кто подобен мне, немыслимо быть таким уязвимым.
— Я дам тебе слово. Ты знаешь, я способен его сдержать. Испытай меня.
Тень смотрела на него в молчании; не видя выражения лица Тарранта, Дэмьен не мог понять его причины.
— Полагаю, ты поедешь один, — объявил наконец посвященный.
— Ну что ж. Ладно. — Священник посмотрел в сторону поселка. — Хессет поедет. Она настояла. Ты бы видел ее, когда она осознала истину, когда поняла, что это ее расу извратили…
— А леди Сиани?
Дэмьен помрачнел. И произнес, осторожно подбирая слова:
— Это дело ее жизни. Земли ракхов. Их культура. Я не знал этого прежде, потому что у нее отобрали память… Впрочем, я многого о ней не знал.
На минуту воцарилось молчание. Потом Охотник тихо сказал:
— Прости.
Дэмьен принужденно пожал плечами.
— Это было хорошо, пока продолжалось. Большего никто не может просить, верно? — Он с усилием разжал кулаки в карманах. С усилием заставил себя говорить спокойно. — Мы из двух разных миров, она и я. Иногда об этом забываешь. Иногда пытаешься думать, что это не имеет значения. Но это навсегда.
Он посмотрел на фигуру, туда, где должно быть лицо. Как и все тело, оно было окутано тьмой.
— Что-то растет на востоке, — продолжил он. — Что-то очень могущественное и очень злое. Что-то, у чего есть время и настойчивость, чтобы перестроить схему сил всей планеты, пока сама природа не вынуждена будет вмешаться. Тебе не хочется узнать, что это? Тебе не хочется потребовать расплаты за все, что с тобой сделали?
— Зло против зла, так, что ли? И есть надежда, что Они уничтожат друг друга.
— Ты сам советовал поступать так. Или забыл?
— Я был очень молод. Неопытен. Наивен.
— Ты был голосом моей веры.
— Когда-то, преподобный Райс. Все изменилось. Я изменился. — Тень отступила назад, резко вздохнув. От боли? — Много лет назад я решил, что принесу в жертву все и вся во имя выживания. Свою кровь. Свою родню. Свою человечность. И все это обессмыслить, и лишь ради того, чтобы в столь почтенном возрасте поиграть со смертью? Нет, священник.
Дэмьен пожал плечами:
— На случай, если передумаешь, — мы отплываем из Фарадея. Где-то в марте — апреле; примерно столько займет разработка практических деталей. Я приготовлю для тебя отдельную каюту, — предложил он. — Без окон и с замком с внутренней стороны.
Какое-то время темная фигура просто смотрела на него. Хотя серебряные глаза скрывались в тени, Дэмьен чувствовал их взгляд.
— Что заставляет тебя думать, будто ты так хорошо меня знаешь? — хрипло спросил Охотник. — Что заставляет тебя думать, будто ты можешь предвидеть мои поступки, да еще столь противоестественные для меня?
— Я знаю, кем ты был, — ответил Дэмьен. — Я знаю, что за человек стоит передо мной. И могу биться об заклад, что где-то в глубине твоего сердца, в той злосчастной точке, которую зовут душой, еще тлеет искорка прежнего человека и той безграничной жажды, что правила им. Я думаю, что ты с такой же силой стремишься знать, как и стремишься жить, Владетель. И я предлагаю тебе знание — и месть. И ты скажешь, что такое сочетание тебя не привлекает?
Тень подняла одну руку, так что полы накидки упали.
— Привлекает или нет, — прошептал он, — цена слишком высока.
Лунный свет замерцал на влажном от крови теле, на мышцах и венах, обнажившихся под огненными ударами солнца. Острые края костей просвечивали сквозь струпья сморщенной плоти; там, где они проткнули кожу, они почернели от огня и покрылись коркой засохшей крови. Пальцы были просто клочьями сожженного мяса, скрепленными тонкими фалангами, напоминая какой-то ужасный шашлык. К этому телу пристали, наверное, еще и кусочки изодранного шелка и шерсти, но они были неразличимы на общем фоне.
— Этого достаточно, — прохрипел Охотник. Рука опустилась, и накидка укрыла тело. В голосе его отдавалась боль, и чуть слышно булькала в горле кровь. — Я отвечаю «нет», преподобный Райс. И это будет «нет», сколько бы ни пришлось тебе еще прожить. — Он указал на далекий поселок за полем девственного снега. — Можешь считать жизнь этого племени моим личным подарком, если хочешь, — я собирался перебить их всех, за то, что они имели дерзость меня связать.
— Несколькими душами меньше на моей совести? — коротко спросил Дэмьен.
— Точно.
Охотник поклонился. И было так заметно, каких усилий ему это стоит, каждое движение его так явно откликалось болью, что Дэмьен содрогнулся, глядя на него. Сколько обгоревших мышц порвалось, когда он сделал этот простой жест? Сколько крови вытекло, чтобы он смог продемонстрировать в последний раз непринужденное изящество?
— Удачи вам, преподобий Райс, — выдохнул Охотник. — Уверен, она вам понадобится.

ЭПИЛОГ

В самом сердце темного замка, в покоях Владыки Леса, стоял мраморный стол. Здесь, куда никогда не проникнуть гибельным лучам солнца, где сотрясения земли никогда не потревожат заботливо укрепленных талисманами стен, покоилось тело Охотника, окутанное темной Фэа, пурпурной энергией, льнущей к мертвенно-белой коже. Совершенно холодной. Совершенно безжизненной. Шелковое покрывало, ниспадавшее с отполированной поверхности, точно водопад, схваченный морозом в падении, обрисовывало контуры лежащего под ним тела. И как замок этот был на чужой взгляд копией цитадели Меренты, так и эта подземная комната была темным отражением кабинета Владетеля, и ремни, которые связывали умирающую Алмею Таррант, ныне жутковатым орнаментом украшали мраморную гладь, стягивая тело Охотника.
Энергия. Не ослабленная солнечным, ни даже лунным светом, не связанная присутствием примитивного разума. Чистая энергия, глубокого, сладкого действия, — энергия смертельного голода, что копилась в этих пещерах дольше, чем мог помнить человек. Она окутывала тело, как покров, саван, преграда против жизни — и сторонний наблюдатель не смог бы сказать, что упокоило плоть под этой защитой: холод ли истинной смерти или ее чудовищная имитация.
И вот здесь, где столько дней стояла полная тишина, послышались шаги. Они медленно, мягко, размеренно приближались. Потом заскрежетал ключ в замке, медленно заскрипели стальные петли, обремененные тяжким грузом. Свет Фэа мерцал на лбу альбиноса, пурпурно-красный отблеск горел в глубине лишенных пигмента глаз. Он оглядел фигуру, лежавшую перед ним, и поклонился, легко, изящно. И, протянув щупальце своей темной воли, коснулся потоков, что охраняли покой спеленутого тела.
Сначала ничего не произошло. Потом, бесконечно медленно, приподнялись бледные веки. Темное Фэа расступилось, и Владыка Леса пошевелил пальцами. Согнул и разогнул кисти. Вытянул руки. Через минуту он приподнялся и сел, и хотя последние отголоски боли еще заставляли его морщиться, по его движениям было видно, что наихудший вред, нанесенный солнцем, уже исцелен.
— Прошу простить меня, — поклонился альбинос. — Я знаю, что вы не велели себя беспокоить…
— Сколько времени прошло?
— Примерно большой месяц, ваша светлость.
— Так долго… — Охотник закрыл глаза и медленно, глубоко вдохнул, наслаждаясь воздухом. — Ты бы не беспокоил меня, Амориль, не будь у тебя причины. В чем дело?
— К вам проситель, милорд.
Светлые глаза распахнулись. В их глубине мерцали фиолетовые искры.
— В самом деле? Что за проситель?
— Демон, ваша светлость. Высокого ранга, если я правильно понял. Он сказал, что вы знаете его и отнесетесь со вниманием к его делу. Он представился как Калеста.
Тишина. Потом Охотник негромко подтвердил:
— Я знаю его. И кажется, знаю, что у него за дело.
— Не с ним ли вы сражались в ракханских землях?
Охотник спустил ноги со стола, постоял, пробуя свои силы.
— Он был симбиотом того, с кем я сражался. А такие не живут долго, если у них нет партнера-человека. — Он негромко хмыкнул. — Удивительно, что я еще знаю, для чего он предназначен.
— Партнер?
— Человек.
— Вы думаете, он хочет привязаться к вам?
— Скажем, это возможно.
— После всего, что он сделал?
— Демоны — не полноценные существа, Амориль. Как животные они знают только слепой голод и привязанность к руке, что их кормит. И страх смерти. Он в них так же силен, как в любом разумном существе. — Охотник осторожно покачался на ногах, проверяя, сможет ли стоять без поддержки.
— Симбиот Калесты мертв. Его враг жив. Ему выгодно умиротворить ту силу, которая может его уничтожить, а еще лучше втереться к ней в доверие. Такой союз может повысить его ранг.
— И вы возьмете его в союзники?
Лицо Охотника помрачнело.
— Я не забыл ничего. Но мы сейчас в моих владениях и будем играть по моим правилам. Посмотрим, сможет ли он приспособиться к ним. Вот так. — Он коснулся рукава шелковой рубахи, и темное Фэа прилежно разгладило складки. — Пусть зайдет в приемную и ждет меня там. — И предупредил: — Ему придется ждать довольно долго.
Альбинос поклонился:
— Слушаюсь, ваша светлость.
Тьма. Абсолютная тьма. Он позволил ей на мгновение заполнить свои глаза, свое сердце, просочиться глубоко в свою душу, туда, где еще пульсировала боль солнечных ожогов. А затем он позволил себе Видеть и Слышать и вдохнул энергию Леса. Мощную симфонию, которая вздымалась над землей, темная, холодная, насыщенная его властью. «Как прекрасно, — подумал он. — Ничего нет прекраснее». Он чувствовал деревья, которые росли неподалеку, превращенные, служившие его желаниям; хищники сновали по их кронам и по земле и откликались лишь на его волю; полнокровная жизнь ждала его у самых границ его владений, алчная, беспокойная, по-человечески безрассудная. Ее близость возбуждала в нем такой голод, что на мгновение ему показалось, будто весь Лес наполнился кровью и воздух в нем загустел от аромата страха. И все заглушила музыка умирания, до того прекрасная, что вызвала боль.
Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз охотился? Он жаждал испить сладкий вкус женского ужаса, испытать необузданное удовольствие погони по той земле, где вся жизнь служила его воле, где тропы, если он того желал, могли изменить направление и привести жертву обратно по ее же следам в его ждущие руки… Он вздрогнул от голода, только подумав об этом. Слишком много прошло дней. Слишком много ночей ракханского страха, крови, вытекшей из тела, и жестокой необходимости, что давила на него. Теперь нет нужды ни в чем себя ограничивать. Теперь он может выбрать себе жертву, и загнать ее в эти леса, и насладиться как ему вздумается. Очистить душу убийствами, пока разъедающая порча союза с человеческим, родом останется всего лишь неприятным воспоминанием.
«Пока ты не придешь ко мне, Райс. Пока ты не сделаешь то, чего требует твое естество, пока не попытаешься прикончить меня. В моих владениях. По моим правилам. — Он мрачно усмехнулся. — У тебя нет ни единого шанса, друг мой. Но мне приятно будет посмотреть, как ты стараешься».
Темное Фэа клубилось у его ног, шелковая мантия скользила по полу. Владетель Меренты направился в свою приемную.
Черный пол, темные занавеси. Они ласкали взгляд, умиротворяли сердце, лелеяли душу, взращенную в ночи. Чего нельзя было сказать о посетителе. Хотя тело демона было черным, поверхность его портили многочисленные трещинки и острые грани, которые отражали малейший свет и усиливали его, так что яркие лучики резали новоисцеленные глаза Охотника. Голос также раздражал, напоминая о жизни, и скрытом солнечном свете, и непрекращающейся какофонии дня.
— Ваша светлость. — Демон поклонился. — Позвольте мне…
— Ты мой гость, — прервал его Охотник. — Но не слишком желанный. Прими более удобный облик или убирайся. Немедленно. — Поскольку демон замешкался с ответом, он резко добавил: — Если понадобится, я тут же тебя Развею.
Калеста застыл.
— Хорошо, милорд.
Сверкающие грани обсидиановой плоти заколыхались и растаяли, превратившись в гладкую, струящуюся поверхность. Голос стал шепотом, шелестом ночного ветра, прохладной тьмой.
— Так лучше, князь Иаганны? Вы довольны?
— Да. — Владетель был краток. — Чего тебе надо?
— Именно того, о чем вы думали, милорд. Я видел, что ваше мщение сделало с моей госпожой. Я не хочу, чтобы меня постигла та же судьба. — Черное тело со вздохом заколебалось. — Я пришел предложить вам кое-что. В знак примирения.
— Крючок в наживке? — сухо осведомился Охотник.
Демон тихонько засмеялся:
— Вы не так глупы, как она, князь. Вы знаете мир, вы умеете обращаться со всеми. Позвольте сказать, что меня порадует просто, если вы примете мой дар. Это меня очень порадует.
— Слушаю.
Демон взглянул на окно; фасетчатые глаза сверкнули отблесками Фэа.
— Я нашел для вас женщину. Редчайший деликатес. Очаровательный, нежный цветок, который сами боги предназначили для вас. Утонченный дух и сильное юное тело соединены в совершенстве, так что одно может страдать, а второе — его поддерживать. Вы можете наслаждаться ею часами, Охотник. Не так, как другими. Она рождена, чтобы послужить вам пищей.
— И где эта… драгоценность?
— В ваших владениях, князь. Я взял на себя смелость привести ее сюда, пока вы спали. Я предвидел, что вы проснетесь… голодным. Прошу вас, взгляните сами, — прошептал он. — Она доступна Познанию.
Охотник стянул к себе темное Фэа и связал ее силу своей волей. Энергетические щупальца распрямились и дотянулись до бегущей женщины. Он отведал ее памяти, и в нем затрепетало воспоминание, как она глядит в зеркало, уверенная в своей красоте. Ах, какая душа! Хрупкая и прелестная, как фарфор, с виду, но упругая и сильная в своем существе. Он нежно проник в ее мозг, наслаждаясь ее умением бояться; она откликалась ему по крайней мере на дюжине уровней, от глубоко личного до архетипического. Чудесно настроенный инструмент, звучащий целой симфонией ужаса. За ней приятно было бы поохотиться в любых обстоятельствах, но сейчас, когда столь долгое воздержание настолько обострило его голод, она вдвойне будоражила его.
— Ты хочешь отведать моего удовольствия, — раздраженно бросил он демону.
Тот хихикнул:
— Эта охота доставит вам удовольствие с избытком.
— Я не поддерживаю паразитов.
— Неверно, князь. Это неправда. Как насчет Кэррила? Вы посвятили ему не одну охоту. А он всего лишь наблюдал и подбадривал вас. А я могу приводить вам жертвы, Охотник. Я могу лучше вас самих понять ваш голод. Я могу прочесать весь мир в поисках подходящей жертвы. Вы сомневаетесь в моем мастерстве? Испытайте меня. Примите мой дар. Сейчас он не привяжет вас ко мне. Если она доставит вам столько удовольствия, сколько я надеюсь… — Демон низко поклонился. — Я живу, чтобы служить, мой господин.
Ее вкус был на его губах, в его душе. С трудом сохраняя спокойствие, Охотник поинтересовался:
— Что ты сказал ей?
— Законы Охотника. Традиции Леса. Вы будете выслеживать ее как человек, в человеческом облике, не используя Творение. У нее есть три дня и три ночи, и если за это время вы ее не поймаете… она будет свободна навсегда.
— В последнее утверждение она поверила?
— Конечно. Я понимаю, как это важно, Охотник. Не смерть плоти, а смерть надежды — вот истинное убийство для вас. — И добавил: — Я осмелился сделать и еще кое-что, милорд.
Глаза Охотника подозрительно сузились.
— Это ее третья ночь здесь. Две предыдущие я выслеживал ее сам, как будто это вы. После такого долгого, целительного сна… Полагаю, вы очень голодны.
— И ты прав, — негромко обронил Охотник. — И в этом… и в сделанном тобой выборе. Я принимаю твой подарок, Калеста. Если она доставит мне такое удовольствие, на какое, по-моему, способна… Мы поговорим о возможности дальнейшего соглашения. — Он взглянул в окно, на Лес. Казалось, от него веяло запахом ее страха. — Пока все, — тихо усмехнулся он. — Можешь идти.
Демон улыбнулся, низко кланяясь:
— Приятного аппетита, Охотник.
В холодном, сухом воздухе Леса ветер далеко разносил запах ее страха. Он чувствовал его на губах, он дышал им, следуя по ее пути. Отпечатки ее ног мелькали под его ногами — торопливые следы, она глубоко увязала в полузамерзшей земле, поспешно выдергивая ноги; по следам было видно, что девушка уже шатается от изнеможения, линия отпечатков шла от дерева к дереву, точно она в отчаянии искала опору и боялась задержаться около нее. Потому что отдохнуть хоть мгновение означало сократить расстояние между ними. Последние часы оставались до последнего рассвета, она не могла терять ни секунды…
«Беги, радость моя. Беги к солнцу. На краткий миг ты поверишь, что уже свободна… и тогда я схвачу тебя. И выпью твою умирающую надежду, растворенную в море ужаса…»
Какой-то частичкой разума он уже чувствовал ее близость, слабое трепетание ее страха, и желание наполнило его. Какую форму принять приятней? Ее страхи так многообразны, так глубоко укоренены… Он никогда не сталкивался с таким изобилием возможностей. Странно, но больше всего его возбуждало желание выпить ее кровь; давным-давно он не получал удовольствия от такой грубой атаки, от такого чисто физиологического вмешательства. Может быть, повлияло то, что он столько времени провел среди людей, что он принимал их кровь строго рассчитанными, небольшими дозами — достаточными, чтобы заглушить голод, недостаточными, чтобы его утолить. Что бы там ни было, он обнаружил, что мысль о чисто физическом нападении воспламенила его голод с новой силой. Руки его дрожали, когда он счищал опавшую листву с ее следов, чтобы прочитать их яснее. Может быть, лучше всего сработает сексуальное нападение. Не то чтобы он был способен на соитие и даже на его имитацию — совокупление служит жизни, и такое действие было запретным для него, как и огонь или солнечный свет. Но женщина, поверженная мужчиной, женщина, с которой безо всякого усилия сорвали одежду… она по-своему прочтет его намерения, а это почти так же питательно, как и самый акт. Он представил, каков будет в этом случае вкус ее крови, и содрогнулся от желания. «Калеста и вправду хорошо знает мой голод. Лучше, чем я сам».
Но вот он уловил в воздухе ее запах. Значит, она уже совсем близко. Очень близко. Он стал двигаться осторожней, избегая задевать шуршащие листья, устилавшие дорогу. Казалось, он уже слышит ее затрудненное дыхание, громкие удары ее сердца. Столько крови, согретой ужасом… Охотник уже чувствовал на губах ее вкус, он следовал за стремительным напором ее страха, и страх окутывал его, жаркий, исступленный, безграничный…
Он помчался вперед. Длинные ноги поглощали пространство Леса с такой скоростью, о которой ей нечего и мечтать, острые глаза выискивали оставленные ею следы в полной темноте. Калеста был прав, он бы не смог ждать. Сейчас в этом не было и нужды. Две ночи демон гонял ее по его земле, используя приемы, которыми владел в совершенстве, и довел ее ужас до высшей точки. Все, что теперь требовалось от Охотника, — снять жатву, выпить ее страх, ее жизнь, ее последнюю надежду, чтобы восстановить силы, истощенные двухмесячным путешествием в компании людей. Приятная перспектива.
Поляна. Деревья рванулись назад, расступаясь перед ним. У дальней опушки тонкая фигурка остановилась, заметалась в панике. Темные волосы хлестнули по бледному лицу, смазав тонкие черты. Хрупкие пальцы кровоточили, ободравшись о колючки и грубую кору деревьев; дорогая одежда разорвана в клочья за три дня непрерывного бега. Страх распространялся вокруг нее теплом зовущего очага, и он не имел ни сил, ни желания противиться его зову. Он в два шага пересек расстояние между ними и сомкнул руку на ее запястье. Ее пульс забился, как испуганная птица, она тихо простонала, когда он повернул ее к себе. Слишком слаба, чтобы сопротивляться; слишком потрясена, чтобы умолять. Охотник закрыл глаза и дал себе утонуть в глубинах ее кошмарных снов, выпустил на волю все ее страхи, дал им обрести форму, выбирая себе облик. Какое изобилие… Запах ее крови кружил голову, и он понял, что уже рвет с ее плеч блузку, обнажая кожу, молочно блеснувшую в лунном свете…
— Ты! — вдруг прошептала она.
Слово подействовало как удар. Мир закружился вокруг, вызывая дурноту, но он сумел остановить его вращение и открыл глаза. И вдруг узнал девушку и отступил. И уставился на нее, не веря себе.
— Я не стану бежать от тебя, — шептала она.
Эти глаза, это лицо… Он вспомнил, как однажды ночью провожал ее домой, самонадеянный, надменный, играючи защищал ее от опасностей ночи… как дал ей обещание — обет, значение которого она так и не поняла. Что Охотник не причинит ей вреда. Что он не причинит ей вреда.
— Я поклялась, — выдохнула она. В ее глазах блеснули слезы, но это был не страх — печаль, нежное участие, немыслимое в его жестоком царстве. — За все, что ты сделал для меня… Все, чего ты захочешь. — Губы ее дрожали, пока она набиралась храбрости. — Я не стану убегать, — повторила она. — От тебя не стану.
— Сукин сын, — пробормотал он. И отвернулся. Руки его тряслись — от ярости, от ненависти. — Ублюдок…
Он часто, прерывисто дышал, пытаясь справиться со своим голодом. Пытаясь пригасить огонь, что жег его изнутри, пытаясь овладеть собой. Пытаясь не думать, как близко он был к тому, чтобы предать самого себя, и по чьему наущению это едва не случилось…
Его руки легко коснулась мягкая ладошка. Точно птица задела крылом.
— Ты в порядке? — прошелестел голос. Он не смог ни оттолкнуть ее, ни рассмеяться от нелепости вопроса — так и застыл между двумя чувствами, точно замерз.
Наконец он сумел выговорить:
— Нас предали. Обоих.
Он повернулся к ней спиной, чтобы обмануть голод, который крутой волной поднимался в нем при виде нее. Такая нежная… Он проглотил комок в горле и хрипло напомнил:
— Я обещал, что не трону тебя. Я обещал, что Охотник никогда не тронет тебя.
«Сукин сын!»
Ярость, взметнувшаяся в нем, наконец пересилила голод. И это позволило ему овладеть своими мыслями.
— Вот. — Он снял с рубахи медальон на новенькой цепочке — такой же, как тот, что когда-то сорвала с его шеи Сиани, — и протянул ей. — Возьми. Держи при себе. Пока он у тебя, никто из моих подданных не причинит тебе вреда, а звери… они подчиняются моей воле. С тобой ничего не случится.
— Спасибо, — прошептала она, и ее пальцы сомкнулись на диске с тонкой цепочкой. — Но я не понимаю…
— И не нужно. Незачем.
Он с усилием отодвинулся от нее. Запах ее крови притягивал как магнит, но она больше не боялась его, и это помогало. Удивительно, но это было так.
— Я пришлю помощь, — пообещал он. — Кого-нибудь, чтобы вывести тебя отсюда в безопасности. Жди и держи это… Кто-нибудь придет. Покажешь ему медальон. Все будет в порядке.
«Калеста, ублюдок… ты заплатишь мне за все. А потом и тот — или то, — что тебя породило. Клянусь».
Он повернулся, желая уйти. И почувствовал, что ее пальцы ухватили его за плечо; прикосновение рождено было страхом.
— Ты уходишь? — выдохнула она. — Я… пожалуйста…
Он изумленно обернулся и увидел в ее глазах отчаянную надежду. Она боялась — не его, а Леса. Его создания. А он был островком спасения в море ужаса, единственным существом в его владениях, которого она не боялась. Это было так странно сознавать…
— У меня есть причины, — объяснил он. И поскольку это, кажется, подходило к его новой, странной роли, добавил: — С тобой ничего не случится.
«Обещаю».
В гавани Фарадея суетился народ. Портовые грузчики сновали в доках, как пчелы в улье. Большинство буксиров вышли в море, а шлюпки, перевозившие пассажиров через мелкие прибрежные воды, стремились к кораблям-маткам, чьи огромные паруса и неподвижные турбины были готовы покорять опасные восточные воды.
Капитан «Золотой славы» окинул взором доки и коротко фыркнул. Затем вскарабкался на скалу, возвышающуюся над гаванью, туда, где стоял Дэмьен. Забравшись на самый верх, он уперся руками в бока и уставился на священника.
— Скоро начнется прилив, — сообщил он. — Через час.
Священник кивнул.
— Это двойной прилив. Нам лучше поскорее убраться отсюда. Лучше оказаться за Шельфом до тоге, как что-нибудь полезет из открытого моря. Вы слышите меня?
— Двойной прилив. Через час. Что еще?
— Только то, что нам и вправду лучше убраться. Вкладчикам не понравится задержка — и мне тоже. Хотите спокойно уехать — пошли сейчас. А то ищите себе другого капитана и другой корабль в придачу.
Дэмьен слабо улыбнулся:
— Неужели с кучей золотоискателей на борту вам будет спокойнее, чем сейчас?
Капитан ухмыльнулся, обнажив редкие кривые зубы:
— Разгадали меня, преподобный. Но я к чему: ведь это вы все затеяли, верно? Набрали толпу ребят, которым не терпится за море, отыскали вкладчиков, которые платят за стоянку и всякие расходы… Вы купили себе плаванье — так зачем его терять? Я не хочу торчать здесь во время штормов, да и вы вряд ли. Кого бы вы там ни ждали, у них было время. Так нечего его терять даром. — Он подождал ответа и, не получив его, раздраженно помотал головой и стал спускаться. Обернулся на полпути и крикнул: — Через час!
Дэмьен следил, как он сражается с каменистым склоном, одолевая последние футы до пирса. Затем священник поднял голову и посмотрел на дорогу от Фарадея. И замер, когда в лунном свете показалась высокая худая фигура, ведущая в поводу лошадь.
Дэмьен сбежал вниз и оказался лицом к лицу с новоприбывшим. Взгляд Охотника был так же холоден, как всегда, но он выглядел куда самоуверенней, чем при их последней встрече. Светлые глаза сердито светились.
— Если ты скажешь хоть слово вроде «я же говорил» или «где же тебя носило», я утоплю твое жалкое корыто на дне океана, а сам поплыву домой на чем придется. Я ясно выразился?
Дэмьен проглотил вертевшийся на языке ответ и сказал только:
— Разумеется, ваша светлость. Совершенно ясно.
И чуть насмешливо поклонился.
Охотник пристально посмотрел на него, хотел что-то сказать, но ограничился тем, что свирепо сверкнул глазами. И продолжил спуск вниз, к гавани, а черный конь, нагруженный дорожным багажом, покорно следовал за ним.
Дэмьен проследил, как они растворяются и исчезают, во тьме за очередным поворотом дороги. И покачал головой, тихонько улыбаясь.
— Добро пожаловать на борт, — негромко проговорил он.